и время меня ест, а не лечит

Александр Христофорович, как и всегда, сидел в кабинете, окружив себя документами так, будто они были щитом от мира сего. он смотрел на белоснежные листы с мелкими черными буковками, но мысли убегали куда-то далеко-далеко. где-то за пределами этого позднеапрельского утра им было легко и свободно. он поднялся со своего места. за окном – ветер трепал макушки тонких деревцев, гонял одинокий листок туда-сюда по двору. за окном было тихо и безмятежно. Александру нравилось наблюдать за этим, потому что сердце всегда успокаивалось под тихий шелест ветвей и утренние песни невидимых глазу пташек. хотелось простоять вот так целую вечность и чувствовать лишь это успокоение и, может быть, немного – пустоту, но с давних времен жизнь не спрашивала, чего ему хотелось. - Алекс, вы снова со своими бумажками! идемте лучше завтракать, а потом – гулять? – Николай, совсем еще сонный и растрепанный, появился в дверях как-то неожиданно. Бенкендорфу от одного взгляда на него стало беспомощно. чувство, такое знакомое, такое горячее, свернулось в клубок и пускало, пускало, пускало искры. до жжения в груди захотелось обнять выглядящего сейчас так юно Романова, пока он снова не заперся в свои неизменно строгие костюмы. захотелось поймать губами солнечного зайчика, запутавшегося в его темных кудрях. захотелось собрать ладонями тепло его тела. мысли, глупые мысли зароились в его голове и стало беспомощно так, что нужно бы сослаться на уйму дел, но Николай продолжил: - Миша очень этого ждет. конечно. Миша. Миша никогда ничего не просил, но все в семье обожали его и всегда готовы были сделать для него, что угодно. это был самый прелестный мальчик. - конечно. конечно, идем, - отвечал, потому что под этим взглядом у него не было выбора. никогда не было. Николай улыбнулся. за последние годы он делал это все реже, предпочитая холодные взгляды и отстраненные выражения. когда-то он был ласковым мальчиком, солнечным и искренним – Александр до сих пор иногда вспоминал те дни. темные кудряшки весело подпрыгивали, когда юный Романов кружил около него, ластился и строил глазки, прося о чем-либо. счастье лилось из него рекой, затопляя все вокруг без промедления. и точно так же, капля по капле, оно затопило сердце Александра Христофоровича Бенкендорфа. правда, с тех пор прошли годы, и жизнь омрачилась трагичными событиями. сначала Николай потерял отца, и это ударило по нему так сильно, что он в миг повзрослел и перестал светиться изнутри своей неукротимой энергией. потом ушла сестра, что не в состоянии была пережить горе, и Николай сжимал зубы и кулаки, смотрел прямо перед собой и не моргал. он просил не трогать его какое-то время и сидел, сидел, сидел в одиночестве в своей комнате. после в его взгляде, в его выражении лица, в том, как он просто стоял что-то безвозвратно менялось, и только спустя годы стало возможным сказать, что происходило – он строил вокруг себя стену. когда погиб Александр, в Николае сломалось что-то, не подлежащее починке, - Бенкендорф это отчетливо видел. помнил дрожащие пальцы на ткани своего пиджака и то, как Николай расплакался в его объятиях, беспрестанно повторяя «почему?». Александр Христофорович был бы и рад ответить, да только знал – откроет рот, и вся выдержка полетит к чертям. такой хрупкий Николай, готовый вот-вот рассыпаться в его руках, заставлял сердце вздрагивать и замирать. это длилось бесконечные минуты, дни, годы. теперь смотреть на его улыбку казалось подарком. мягкую, родную; в его глазах все равно блестели осколки льда. они стремились слезами скатиться по щекам, но никогда бы не сделали это, он никогда бы им не позволил. Бенкендорф сморгнул наваждение и улыбнулся в ответ. на прогулку вышли сразу после завтрака, пока еще не стало слишком людно, а прохлада ласково целовала щеки, хватала за пальцы, освежала мысли. Миша долго упирался надеть шарф, имея в аргументах лишь то, что «уже почти май! какой шарф?», на что все малодушно согласились и позволили делать ему, что пожелает. все любили Мишу так сильно, что иногда просто не находили сил спорить с ним. Александр Христофорович лишь молча улыбался на все это. он, имея в груди какую-то странную слабость ко всем Романовым от мала до велика, никогда не встревал и не спорил с ними, если только дело не казалось чего-то действительно важного. надев пальто, он вышел на улицу и терпеливо ждал, пока Николай и Миша присоединятся к нему и можно будет идти. - знаете, Алекс, - начал Николай, как только они оказались в парке, а Миша затерялся среди деревьев – он делал так всегда. у него была необыкновенная связь с животными, и на прогулках он предпочитал бродить по узким дорожкам в компании птиц и делиться с ними своими слишком глубокими для своего возраста мыслями. – я хотел с вами поговорить. Бенкендорф, чувствуя, что разговор не будет простым, рассматривал облака и будто бы улыбался. - вы знаете, что эти годы не были легкими для семьи, и мне казалось, что я никогда не смогу оправиться от... всего. в груди стоял такой ужасающий холод, было страшно и больно, и… в общем, я нашел успокоение, - Александр чувствовал, что, говоря все это, Романов смотрит на него. – я нашел успокоение в человеке, хотя не думал, что такое возможно, но… говорю об этом вам, потому что доверяю. не знаю, как остальные отреагируют и все такое, - Николай замялся. - Ника, послушай, - Бенкендорф посмотрел на него и позволил себе взять его руку, затянутую в черную перчатку, в свою. – может быть, тебе кажется, что твоя семья осудит тебя, но это не так. мы все очень любим тебя, и будем бесконечно рады, если ты будешь счастлив. Александру Христофоровичу вдруг захотелось провалиться сквозь землю, потому что ну вот как объяснишь человеку, что больше всего на свете желаешь лишь счастья для него? что никто не желает для него вечной скорби и никто никогда не осудит его за чувства? - я ведь только хочу… - с языка чуть не сорвалась какая-нибудь глупость, - мы все хотим, чтобы стало хоть немного легче. Николай резко дернулся и обнял его. эти объятия не были первыми, но они впервые за годы не напоминали те самые, когда Романов ломался в руках Александра. все то время холод и отчаяние скользили по пальцам, сжимающим чужие плечи; сейчас льдинки превращались в искры. его мягкий локон пощекотал шею, и Александр позволил себе слабость: ткнулся носом в темные волосы и глубоко вдохнул. - спасибо вам за поддержку. за то, что здесь с нами. со мной. они бродили по парку еще около получаса, когда Николай посмотрел на дисплей телефона, и у него загорелись глаза. - его зовут Сергей. Сергей Трубецкой. он невероятный. в эти слова Александру так отчаянно верилось или очень хотелось надеяться на это, потому что он знал – Николай заслужил всего самого лучшего. любить только того, кто принесет с собой теплые прикосновения и желание просыпаться по утрам. заниматься тем, что доставит бесконечное удовлетворение. быть понятым и принятым. в конце концов, столько дней, месяцев и лет жизнь делала ему больно, что теперь просто не могло быть иначе – он должен быть счастлив. все это, по крайней мере, читалось в его взгляде и жестах. особенно когда на другой стороне дороги припарковался большой черный джип, и из него вышел статный молодой человек. Николай не мог оторвать от него взгляд. Бенкендорф, в свою очередь, не мог оторвать взгляд от Николая. ни когда тот говорил, что ему пора, ни когда уходил. Александр долго смотрел ему вслед, и это неприятно отдавало прямо в солнечное сплетение. Сергей Трубецкой. он казался немногим старше Романова, мягко улыбался ему, придерживая за талию и быстро целуя. Александр рассматривал его в надежде найти признаки чего-то. он сам не знал, чего ждет. по-хорошему нужно было развернуться, найти Мишу и отправиться домой. но хотелось смотреть. хотелось прямо сейчас удостовериться, что Ника будет безгранично счастлив. просто хотелось посмотреть на его улыбку еще немного. время замерло всего на пару мгновений, пока к нему приходили слишком светлые картинки того, что он тоже мог бы сделать его счастливым. мысль совершенно глупая, она так тепло отдавала во всем теле, горячо даже. он знал, что в его возрасте мечтать не полагалось, но никак не мог удержать себя, прикрывая глаза и пытаясь угомонить разогнавшееся сердце. Миша нашелся сам. незаметно подкрался сзади, подлез под руку, словно кот, и хитро посмотрел. его волосы немного растрепались от легкого ветерка, а на щеках расцвел румянец. невозможно было смотреть на него и не улыбаться, даже если улыбаться совершенно не хотелось. - Александр Христофорович. - да, Миша? - вы ему скажете? Бенкендорф промолчал. Миша знал. конечно, Миша знал. он был самым наблюдательным ребенком на свете, от которого просто невозможно было что-либо утаить. но он был и самым умным, поэтому Александр доверял ему. Александр улыбнулся. - что ты думаешь о мороженом? - совершенно положительно! – заявил Миша и ярко рассмеялся. он минут двадцать проторчал у вагончика, рассматривая всевозможные вкусы, пять раз сменил свое решение, а потом снова передумал. его то привлекало вырвиглазно-розовое, то ли с малиновым, то ли с клубничным вкусом; то нежно-банановое; то практически черное, вкус которого Бенкендорф и знать не хотел. в конце концов, взял себе ванильное с шоколадной крошкой и орешками и испачкался в нем чуть ли не весь полностью: от кончика носа до самых подошв ботинок. Мише было весело, а Александру Христофоровичу стало немного нервно, потому что с Романовыми так всегда. он ни капельки не жалел об этой прогулке. даже когда вернулся в кабинет в доме Романовых, сел за стол и закрыл лицо руками. в груди билось неприлично большое чувство к человеку, который заслуживал этого больше всего на свете и больше всего в этом не нуждался. в этом было только – знать, что это навсегда. это чувство застряло внутри на годы, десятилетия. даже если оно никогда никому не понадобится, оно будет биться, биться, биться там.