Проводник

Укус. Вот так глупо. Десять лет бегать от смерти в лице смердящих разлагающихся тел, потерять ногу, десятки друзей и дом, только чтобы в конечном итоге получить чертов укус в шею. Можно отрубить руку или ногу – и шанс спастись маякнет призрачным отблеском. Но как вырезать кусок плоти из глотки? Клементину раздражали сочувствующие взгляды, на которые она натыкалась, куда бы ни шла. Пространство разделилось на циферблат, римские цифры и стрелки, песчинками отмерявшие оставшиеся минуты. Ее маленький ЭйДжей, ее маленький сын/брат/друг/семья заливался слезами и выл: «Я хочу умереть с тобой, Клем, я не хочу быть один, застрели меня!» пока медсестра их маленькой общины оттаскивала его в давно разбитый, обшарпанный, разрушенный медкабинет, чтобы напичкать снотворным и успокоительным. Клем не стала ждать его пробуждения и ушла. Ее время совсем скоро истечет, и единственное, чего она хотела – не показывать другим, какой конец ее ждет. В рюкзаке болталась пол-литровая бутылка с речной водой. В импровизированных ножнах на правом бедре висел охотничий нож. Подмышками грузом крепко зажаты костыли, без которых теперь нельзя сделать и шагу – кандалы, позволяющие передвигаться. И позади проводник, не замолкающий ни на минуту. « - Я тебя провожу.» И ведь действительно пошел с ней. Помогал в труднопроходимых лесных кустах не растерять остатки вещей, не потеряться самой, не свалиться посреди дороги и просто сесть у дерева, чтобы ждать, ждать, ждать. А потом забрать костыли и что останется в бутылке. А может, еще что. Хотя провожать некуда – у Клементины нет такого места, куда она могла бы прийти умирать. И пришлось брести наугад, только чтобы не стоять на месте, чтобы создавать иллюзию скорого спасения. Движения – жизнь, остановка – смерть, все дела, никак иначе. Все лучше, чем замереть в ожидании смерти. Но так даже легче. Непрерывная болтовня Луиса впопад и невпопад отвлекала от мрачных мыслей и горящего клейма на шее, а помощь в некоторых ситуациях была неоценимой и прямо-таки даже необходимой. Под руку попался дом у станции давно умерших поездов. Идти не оставалось сил, не оставалось времени, не оставалось воды. Как и Клементины. Внутри привязанными к стульям сидели трупы ходячих, пожелавших умереть и «жить» рядом друг с другом. На секунду мелькнула мысль о том, что они с ЭйДжеем могли бы остаться вместе, как эти двое, в не-жизни. Но Клементина не хочет тащить других на дно, боже, она сама не хочет на дно, но как же больно, горячо, страшно!.. - Попей воды. - Луис тут, помогает сесть, опершись на стену, дает открытую бутылку, и страх отступает, губы даже дернулись в улыбке. И тишина. Только часы, которые остановились еще десять лет назад, тикали и такали. - Жаль, что теперь ты не сможешь носить платье с открытыми плечами. – И смешок, будто все в порядке. - Сегодня вечером будет дождь. Чутье меня еще никогда не подводило. - А ведь завтра день рождения у Тена. Что бы ему подарить? - Он будет очень рад бумаге и карандашам. Сейчас это редкое удовольствие. - Хотелось бы еще хоть раз съесть бургер… Лицо Клементины стало совсем серым. Синяки под глазами наливались тьмой. Каждый вздох становился последним. Времени на дурачества и притворства больше не осталось. - Луис, ЭйДжей… - Знаю, Клем. Я позабочусь о нем. Обещаю. – И мягкая улыбка, и мягкая ладонь, и мягкие объятия смерти. - Передай ему, что… А, впрочем, он и сам знает. – Так много хотелось сказать, но будет ли оно иметь смысл больший, чем те слова, что она уже сказала? И тик-таки часов раздражали тем, что никак не могут смолкнуть навсегда. Время то скакало буйным ветром, то замирало тягучей медовой каплей. - Клем… Я давно хотел сказать… - Но нужно ли это умирающей девушке, чьи мысли теперь обращены в вечность? Что вообще нужно умирающему человеку? А что не нужно? Какие слова сказать, что сделать, как быть? Ведь перед смертью желание только одно – жить дальше, жить больно, глупо, в страхе, в напряжении, без возможности нормально спать, есть, дышать, но жить, надрывно, как будто каждая минута последняя. А он не может ей этого дать. И она ему. - Ты ведь пришел, чтобы убить меня, да? Чтобы я умерла как человек. Ты не можешь же меня так оставить. – И взгляд светло-карих, почти желтых глаз пронзает насквозь. Нет смысла говорить. И он лжет ей, улыбаясь. Обхватывает рукой за талию и нежно берет ее серое лицо. Больно не будет, будет легче, будет спокойнее, ты избавишься. Все будет хорошо. Поет придуманную на ходу песенку со страдающими рифмами, обещая солнце, которое обязательно взойдет, и траву, которая скоро станет желтой, и небо, которое будет всегда синим, и победу людей над уже-не-людьми, и все-все-все. И улыбка в ответ, стекленеющие глаза, алая струйка крови по щеке, горячо-холодная рука. Луис малодушно думает о том, как бы он застрелился прямо здесь и сейчас. Лечь рядом с Клементиной и отдыхать, спать, спокойно и крепко, высыпаться за десять лет, не боясь, что им кто-то навредит – им уже никто ничем не сможет навредить. Но другие, как же их можно бросить, как можно нарушить обещание, как вообще можно?.. Лопата нашлась быстро, земля вскопалась легко. Клементина, легкая, почти невесомая, как невеста, лежала на его руках, а потом лежала там, внизу, со сложенными на груди руками, чистая, светлая, будто спала. Хоронить сложно, сложнее жить дальше, еще сложнее – забыть. Была – и нет. Осталась только фиолетово-белая кепка с извечной буквой «D», латаная-перелатанная, с каплями крови, чужой, своей, которую не хватило силы оставить в могиле, потому что нужно же хранить что-то на память. Странно привязываться к кому-то за столь короткое время, но разве во время апокалипсиса можно знать кого-то очень долго? Порой люди влюбляются в родинку под глазом, в шрам на безымянном пальце, в запах волос. Но жизнь продолжается, земля еще крутится, никто и ничто не стоит на месте. Просто на одну заблудшую душу в этом мире стало меньше, просто сердце умерло, просто солнце померкло, просто, просто, все просто. Завтра умрет кто-то еще, а послезавтра они будут хоронить еще кого-то, а через неделю никого не останется. И каждый раз он будет надеяться, что пришел его черед. Луис закинул пустую бутылку и окровавленный нож в рюкзак, зажал костыли подмышкой и пошел обратно, надеясь вернуться к закату. Что он скажет ЭйДжею, когда вернется? А что сказать другим? А что сказать самому себе? « - Я проводил ее, ребята.»