Шнур от кипятильника

— Боря… — Дюшенька? Он дёрнулся, пошатнувшегося Дюшу за плечи схватил и затащил в тёмную прихожую. Без вопросов. От Бори пахло табаком, слишком остро, будто курил он совсем недавно, а говорил, что родители дома. — Что случилось? Дюша завёл руки за спину, чтобы Борю ненароком не испачкать — он и не почувствует, а кровавые пятна потом напугать могут. Отвечать не стал. Боря потащил его по темному коридору в глубь квартиры и усадил на скрипучий стул. Свет зажёг. И Дюша руки к себе прижал, чтобы спрятать, лишних вопросов не вызвать, но понял, что сглупил — не сможет же он вечно так сидеть. А Боря на коленки перед ним опустился, смотря как-то любопытно. Беспокойно. — Ты пешком шёл? — Да. — А зачем? Дюша, не сдержавшись, всхлипнул, дрожащие руки вытянул перед собой и только сильнее плакать захотел — наконец заметил, сколько синяков и ссадин появилось, сколько полосок уже запекшейся бурой крови в разные стороны разбегалось. А ведь не болело. Лишь пульсировало резко и точно гулко. — Кто это сделал? Тон его голоса стал строгим, грубым. Он будто бы был готов устроить разборки, ввязаться в драку с любым, на кого Дюша укажет. — Мама. Шнуром от кипятильника. — Господи. За что она тебя так? Весь его запал ушёл, оставив молчаливое сочувствие и бессилие. — От меня вином пахло и сигаретами. — Зачем же по рукам, — Боря прихватил осторожно дюшино запястье и заставил рукой повертеть, — Ты же музыкант. Сейчас, я аптечку и тазик принесу, и мы всё это обработаем. Он убежал в ванную и почти сразу вернулся, в зубах удерживая крупный мешочек из темной ткани, а в руках таз с водой, расставил и обратно перед Дюшей на колени встал, руку за локоть сам взял и коснулся влажной тканью. Дюша подумал зажмуриться, чтобы от обиды не разреветься, но Боря в глаза смотрел. — Это я виноват. Мне не стоило тащить тебя с собой и позволять тебе выпить. Мягкая бежевая тряпочка быстро теряла свой цвет, становясь грязно-коричневой, хотя кровящих ссадин оказалось немного, да и терялись они, при беглом взгляде, на фоне синяков. Но от пахучего мыла их щипало. Боря кинул тряпку в таз к мутной воде, и поднялся, аккуратно её слил в раковину и набрал заново — чистую и холодную, от которой руки задрожали сильнее. — Видишь, кровь остановилась. Осталось обработать. На небольшой комочек пушистой ваты Боря плеснул перекись, промакивая, едва касаясь, дюшины ранки. Следом — вонючая мазь, от которой несло будто дёгтем, уже вокруг. На синяки. Да так умело, что Дюша и не чувствовал этого — руки не отзывались ноющей болью, лишь лёгким дискомфортом. — Вот и всё, — Боря, улыбнувшись, поцеловал его пальцы, легонько губами прихватив подушечки, — Знаю, пахнет невкусно, но не переживай — скоро впитается. Если хочешь, бинтом замотаю. — Не надо. — Тогда последняя экзекуция на сегодня. Он поднялся и Дюшу лицом ткнул в свой живот, немного завозившись, и широкой расчёской влажные волосы принялся распутывать. Неприятно, болезненно. Но Дюша сидел смирно, каждым движением наслаждаясь, потому что ласково, трепетно. Где-то рядом появился звук шлепков, будто по полу босыми ногами, и Боря чуть вздрогнул, несильно Дюшу по макушке стукнув, но отодвинуться не позволил. — Боря, кто это? — голос тихий, женский, и Дюша сильнее засмущался, поняв, перед кем они и в какой позе. — Мама? Мы тебя разбудили? Прости, — он, не торопясь, продолжил чесать волосы, нежно затылок поглаживая, — Это Дюша, мой хороший друг. Можно он на одну ночь у нас останется? Я ему постелю, не переживай. — Но… — Пожалуйста, — Он остановился на секунду, ощутимо напрягшись, — Не могу же я в дождь его выкинуть. — Хорошо. Женщина вздохнула и пошла обратно — её и без того тихие до этого шаги стали вовсе неслышными. — Она привыкла. К тому, что я странный и в рамки её не вписываюсь. Думаю, когда-нибудь она согласится даже придти к Аквариуму на репетицию. Расчёска перестала цепляться. Боря её отложил за мешок с мазями и таблетками, дюшины волосы растрепал уже руками, чуть отойдя назад. — Вот теперь точно всё. Пойдём спать? Тебе завтра надо куда-нибудь? — Нет, суббота же, мы не учимся. — Ты иди, раздевайся, ложись, а я пока всё уберу и порядок наведу. И Дюша послушался — выбора нет, Боря всё решил. Сил и желания ему перечить не было, лишь неловкость — он посмотрел на узкую кровать, куда двое не вместятся, и захотел сбежать, но вместо этого стянул с себя одежду и на подоконнике разложил, лицо подставляя ветру. Не зная, куда деться, к кровати подошёл да так и замер. Мягкие борины шаги стали громче, а тело неожиданно оказалось чрезмерно близко — тёплые руки за талию обняли, ровное дыхание защекотало за ухом. — С краю или у стенки? — У стенки. Боря, не успел Дюша очки снять и лечь, обнял сзади за талию, и на кровать повалил, зажимая меж собой и стеной. — Спокойной ночи.