Улыбка

В своей комнате Игуро Обанай не держал никаких зеркал, даже отражение в ряби воды вызывало отвращение. Он дефект для этого мира. Нечистая и испорченная кровь. Лицо Игуро всегда будет напоминать ему об этом. Обанай даже и думать не мог о собственной улыбке.

Поистине ужасное внутреннее отторжение.

Брошенная некогда близким человеком ненависть сжирала остатки чувства жизни, отчего Обанаю пришлось носить на своем лице бинты даже после окончания кошмара. И без того родившегося слепым на один глаз ребенка лишили возможности жить с самого начала. Ему действительно повезло, что он вырос. Запертый внутри клетки, не осознающий ничего вокруг Игуро был идеальной пищей для демона. Разрезанный рот лишь доказывал это. Прекрасная клейменная особым способом еда. Нельзя сказать, что он был улыбчивым ребенком, но Обанаю требовалось лишь легкое поднятие уголков рта, чтобы растопить чье-то сердце; и когда его попросили улыбнуться перед странным существом, ничто не вызвало подозрений, кроме ядовито вброшенного «прекрасно». А затем полилась кровь. От глубоких порезов кричать хотелось неимоверно, из-за собственной крови он не мог ни дышать, ни глотать. Удивительно, что получилось остановить рвотные позывы.В этот момент Игуро осознал, что начался его личный кошмар. Каждый раз засыпая под чужим, пожирающим плоть взглядом, Игуро с необычайной силой цеплялся за любую возможность сбежать. Там за клеткой этот разнообразный внешний мир, пышущий свободой и жизнью — Кабурамару ему рассказывал. Когда показалось, что страх остался позади и внутри зарождалось спокойствие, словно клинком по спине прошлись слова кузины, скинув на его плечи множество мертвых тел. Он был не виноват в чужой смерти, но следов мечтаний о грядущих радостях и настоящей жизни не осталось и следа, и в душе становилось пусто. Не наученный ничему в этой жизни, выходя из собственного дома Игуро уносил собой лишь две вещи: вину за собственную жизнь и прилегающее к ней напоминание в виде шрама. Сам Обанай даже точно не помнил как оказался у охотников, но отчетливо запомнил их лица, направленные на свое лицо. Натянуть на рот бинты он считал лучшей своей идеей, и хотя никто не говорил об отвращении (может у кого-то и были такие мысли), но в большинство взглядов появлялось чисто из любопытства и приносили Игуро дикий дискомфорт.Жизнь с ними казалась во многом неудобной, но человек ко всему быстро привыкает, и лишь снимая бинты по ночам он покрывал влажные шрамы целебным кремом, который прописал ему местный лекарь, во многом не одобрявших его действий из-за влияния на кожу. И сам не зная почему он продолжает жить Обанай долго свыкался с происходящим. Ощущение пустоты и запятнанности не покидало его мыслей ни на секунду. Первое время многие даже думали что он немой. Закрытый ото всех он казался загнанным лисенком, единственным спутником которого оставалась белая змея, обвивавшая его шею. Лишь через несколько месяцев у мальчика словно прорезался голос. Именно тогда он заявил, что тоже станет охотником, будет спасать людей от демонов и, вместе с этим, спасать от ужаса самого себя. Рискуя своей кровью, подвергая опасности тело, Обанай отдавал всего себя на каждом порученном организацией задании. И все для того, чтобы позже, наблюдая за истлевающим перед ногами демоном, увидеть внутри людских глаз долгожданное облегчение, вперемешку с не перестающими слезами. В подобное мгновенье чувство свободы, появляющееся столь изредка, захватывало его сполна, пробирая по всему телу свежим ветром, и казалось, что некогда утерянное спокойствие обвивает теплыми объятиями его душу. Мелкая улыбка нередко пробирала его уста от лицезрения людской радости и благодарности. Чужое обретенное счастье приносило Игуро спокойствие, каждый раз возрождая в нем силы жить. Неудивительно, что с его самоотверженностью и стремлением он стал столпом. А затем появилась она, и явились на свет новые страхи, отчего сильнее заболели шрамы на скулах. Мицури появилась в его жизни прохладным дождем в знойный день и омыла все тело. Такая зажатая где-то под кожей, но до доставучести открытая Канроджи ранила Обаная в самое сердце. Неуверенный взгляд потерявшейся девушки в поместье он запомнит навсегда.

Как лучезарно она улыбалась.

Первые разговоры были так мимолетны, но ощущались как беседы с близким другом. Тепло слов Канроджи отпечаталось где-то под сердцем, и хоть еще и было маленьким, но согревало лучше любого огня. Словно смазывая все душевные раны, Мицури каждый раз при встрече озаряла его солнечным светом. Самый тяжелый бой предстоял с самим собой. Игуро сразу осознал, что такой дефект как он не достоин Мицури, но уже никак не мог отпустить от себя. В душе все превращалось в месиво: внутренний кошмар вышел на свободу, противостоя появившейся теплой радости. Полуслепой изуродованный на лицо калека, подходит ли он такой по-своему обычной Канроджи? Дни шли, и сама Мицури, будто нарочно, появлялась перед ним так часто, что он просто не мог игнорировать ни ее саму, ни ее улыбку. Тогда простые вечера пятницы превратились в постоянную традицию с похождением в местный ресторан. Вопреки комплексам, заложенным ее прошлым, Мицури не была для него чем-то необычным. Для Игуро она была самой обычной девушкой, с особенным аппетитом и необыкновенной и изумительной улыбкой. Действуя подобно мази, что имеет мягкий запах и помогает заживать ранам, попутно успокаивая кожу приятным холодом, встречи и разговоры с Мицури помогали Обанаю собираться воедино. Находясь с ней что-то утерянное внутри него возрождалось теплом, и вокруг становилось спокойно. Каждый раз ловя на себе ее взгляд и замечая яркую улыбку, Игуро и сам хотел улыбнуться в ответ, но только неумело скрывал за бинтами покрасневшие щеки и поднявшиеся уголки губ. Они и сами не заметили, как начали тайком обмениваться каждодневными письмами. Каждое немногословное сообщение от Обаная она хранила в своем тайном ящике, каждый исписанный Мицури лист, он сжигал, проговаривая все письмо позже дословно. Мужское эго внутри Обаная ненавидело посторонние взгляды в ее сторону, и те так удачно подобранные под ее образ чулки не были простым, «случайно найденным» подарком. Он ненавидел всех, кто заставлял ее чувствовать себя неправильной. С момента их общения Игуро незаметно зарекся ее оберегать, настолько сильно, что любой едкий комментарий, вылетавший из чьих-либо уст в сторону Мицури, исчезал с дуновением ветра. Подобно шипящей змее, Обанай обвил Канроджи заботой и веселил ее по-детски неловкими разговорами Мицури редко оставляла Обаная наедине с кошмарами, девушка никогда не старалась давить на больное.Мало кто становится охотником по своему ярому желанию, и далеко не у каждого столпа было счастливое прошлое. Будучи чересчур разговорчивой, она всегда молчала о внутренних кровоточащих ранах, избегая зажившие шрамы, и даже если и что-то проскальзывало случайно, то сразу терпело крах своей неудачи за сотнями извинений. Мицури стремилась спасти его истерзанную сомнениями душу за приятными встречами. Пускай многим казалось, что Канроджи наивная любвеобильная дурочка, делящаяся своей добротой со многими, Мицури отдавала всю себя с искренней любовью Обанаю. Ее улыбка была способна каждый раз возрождать в нем жизнь. Однако Обанай не мог быть до конца открытым. Попав в ее жаркие объятия, он все еще не мог улыбнуться ей в ответ. Сомнения не отпускали его до сих пор. Его чертова испорченная кровь, если бы можно было от нее избавиться, если бы можно было очиститься. Игуро часто думал, что бы было если бы они встретились в другом мире. Он, наверное, точно сразу бы признался в своих чувствах и огородил от неуверенности и защищал от противоположного пола. Но сейчас будущее казалось слишком туманным. Не на всякой войне есть место счастью, и реальность играла совсем не радужной перспективой. Игуро долго собирался с мыслями, часто прокручивая внутри себя сотни вариаций приближающейся битвы с главным демоном. Сколько крови еще нужно будет потерять, сколько жизней еще придется пожертвовать. Шансы на спасение можно пересчитать на чертовых пальцах. Сомнения не оставляли его ни на минуту. Все же эта жертва необходима, и он, кажется, даже смирился с подобной участью.Может тогда он обретет вечную свободу. И тогда сотни мыслей привели его к одному ответу. Для себя Игуро четко решил, что смерть во благо станет его очищением. За подобное рассуждение уже позже он получил немалый нагоняй в свою сторону, а особенно за высказанные им слова на поле битвы, признающиеся в "очищении" перед смертью, а вместе с этим и признания в чувствах. Мицури долго называла его разными вариациями "дурака" и "идиота", совмещая все со слезами радости и удушливыми объятиями с едва очнувшимся после сражения Обанаем. Видя ее едва расплывчатый образ оставшимся одним глазом — другой он потерял из-за сильного ранения* — он долго не мог понять, где есть реальность, а где есть сон. Осознание происходящего доходило до его еще не проснувшегося Обаная достаточно долго: тот факт, что все закончилось благополучно не мог уложиться в его голове. Все казалось настолько вымышленным, что Игуро почти не верил. И лишь, наверное, спустя десять минут, когда девушка несколько раз спросила об его самочувствии, ощутил освобождающее облегчение и приобнял Мицури здоровой рукой, а вместе с этим замечая радостный взгляд Кабурамару, обвивавшего его другую руку. Обнимая его сильнее за плечи Канроджи что-то быстро шептала и сильно всхлипывала, на что Игуро спокойно вздыхал с непривычной ему улыбкой, но такой искренней и по-своему счастливой. С конца эры демонов прошло уже много времени, и хоть и государство не получило должных объяснений, от организации давно отстали, оставляя малую горстку людей помогать разбирать юному господину документы. Теперь они не были так сильны как раньше, но ближе как сейчас никогда не будут. Все шрамы выступили наружу и никакие повязки были уже не способны скрыть этот факт. И тогда Мицури окончательно сняла бинты с лица Игуро, и это стало его собственным принятием, но все еще мешало ему улыбаться открыто. Порой ему снились кошмары из собственного прошлого, тогдашняя неопределённость и готовность к смерти никак не выходила из памяти. К сожалению, забывать о минувшем не в силах даже он, отчего реальность нынешнего казалась ему иллюзией. Наверное, это можно назвать поистине чудом, что сейчас они могут жить. Падая во сне в бездомную яму сомнений, он каждый раз просыпался, видя перед собой Мицури, сжимающую его ладонь во сне, и внутри будто распускались цветы. Просыпаться с ней было равносильно встрече со святым. Обанай понимал, что счастье рядом, но все еще не принимал его в себе. Мицури доводилось редко видеть его улыбку, и то украдкой. Но сдаваться никто не планировал. — Так вот как выглядит та самая прекрасная улыбка,— пошутила она однажды, держа на руках еще крохотного младенца, но уже умело тянущего за волосы свою мать. Обанай долго не мог оторвать взгляда от расстилающейся перед ним картины, и двух улыбающихся самых близких ему людей. Улыбка их общего ребенка и правда походила на его собственную. Это и не удивительно, ведь в нем кровь его отца. Кровь Обаная, которая по-своему шевелится, упрямо дергает ручками и строит сотни неповторимых гримас. Настолько маленькое и хрупкое создание ни капли не казалось ему оскверненным, скорее наоборот от него веяло грядущими свершениями, которые определят его участь. Ничья кровь никогда ничем не испорчена, ведь человек сам творец своей жизни. Обанаю пришлось пройти долгий путь до собственного принятия, и наконец он смог сразить своего главного врага, отпуская собственные кошмары. И когда столь юные цепкие пальчики схватили его за мизинец Обанай впервые так открыто улыбнулся Мицури, позволяя слезам выступить наружу, отчего даже сама она не удержала итак льющую через край радость, улыбнулась ему в ответ. Теперь ничто не может ему помешать. Он победил собственные ужасы.

Они по-настоящему счастливы. Даже в этой жизни.