Иди в баню

Находясь наедине с самим собой, Рейх, подобрав под себя ногу, сидел в мягком кресле, что находилось в его кабинете и по совместительству спальне, и листал непримечательную, слегка обветшалую книжонку. Подперев голову рукой, он медленно переворачивал постаревшие от времени страницы, изредка тяжело вздыхая. Благо, живет он один, оттого позволял себе некоторые вольности в поведении. И вроде бы немного печально делить эту жилплощадь лишь своей персоной, но, с другой стороны, никто не может увидеть его таким. Таким разбитым. Совершенно непохожим на себя самого. Куда делся тот грозный диктатор, до сих заставляющий проходящих мимо городов и стран вздрагивать от встречи с собой? Честно сказать, на деле его и не было никогда. Просто Рейх устал, ему осточертело строить из себя того, кем не является на самом деле, хоть этот образ и врос в него по самые кости. И вот, он, в юбилей знакомства со своим заклятым врагом, с тоской в глазах и тяжестью на душе, разглядывает содержимое их совместного фотоальбома. Как давно они не общаются? Немец уже сбился со счета. Если раньше просто не было времени даже на простое приветствие во время собраний, то сейчас, уже не являясь действующими странами, они всеми силами избегали друг друга, не желая теребить прошлое. Но разве сейчас Рейх этим не занимается? Он и сам не знает, зачем тогда, много лет назад, проходя мимо дома СССР, украл альбом из коробки с ненужными вещами, которую хозяин выставил для скорой встречи с мусорным баком. Жалеет ли немец, что спас заветную вещицу? Нисколько. Хоть и сам себе никогда не признается. Как и не признает то, что до щемящей боли в груди скучает по доброму янтарному взгляду единственного, теперь, глаза, по тёплой, искренней улыбке при встрече, и этим чертовым объятиям, когда тебе, кажется, вот-вот сломают рёбра. И как же отвратно становится от долбящей, словно дятел ствол дерево, мысли, что он, как последняя сволочь, променял их светлую дружбу на мировое господство, которое, как и ожидалось, так и не было получено. Окончательно погрузившись в думы, Рейх по привычке потянулся за стоящей на журнальном столике чашкой кофе, но, забыв, что его он не наливал, начал рыскать рукой по поверхности, в итоге вляпавшись в принесённый им самим яблочный джем. Выругавшись, он отложил альбом и направился на кухню. Вернувшись, Рейх обнаружил, что страницы небрежно кинутой на кресло книжонки случайно перелистнулись, открыв его взору ещё не изученное фото. На нем они, симпатичные юноши, ещё до становления самостоятельными государствами, стояли в обнимку. И все бы ничего, но немец, присмотревшись, только сейчас заметил, что рука юного Союза сжимает его талию. — Какого черта я тогда не обратил внимание? — прошептал себе под нос Рейх и захлопнул материальный источник воспоминаний. Бесцельно пошатавшись по дому, изойдя его вдоль и поперёк, и даже заглянув на чердак, нацист все никак не мог найти себе место. Его терзала совесть, донимали воспоминания, заживо сжирая изнутри. Он понимал, что прощения ему не видать, пусть даже ещё лет сто пройдёт. Но он не будет Третьим Рейхом, если не попробует. Рискнув однажды, он лишился всего, так что он может потерять, если рискнёт ещё раз? А потому, поднявшись с гостиной на второй этаж, где находился его кабинет, начал собираться в гости. — Что же ты делаешь, Рейх, тебя ведь просто уничтожат, — вслух рассуждал немец, пока быстрым шагом летел в другую часть города, туда, где находилась относительно небольшая усадьба коммуниста, доставшаяся ему от его отца. Удивительно, что он ее не снес и не отстроил заново. Проходящие мимо страны с неким удивлением и все тем же презрением смотрели на непривычно спешившего Рейха, но тот был погружён в мысли о том, как будет уносить ноги от разъяренного Союза. Спустя время он уже был на месте, тупо пялясь на стальные ворота, будучи не в силах позвонить в расположенный рядом с калиткой звонок. Но, сделав глубокий вдох, Рейх взял себя в руки и уже потянулся к заветной кнопочке, как заметил, что калитка была незаперта. Это, конечно, невежливо, входить не постучавшись, но ведь не заперто, так почему бы и нет? И вот, он легонько толкнул металл рукой, аккуратно ступая на территорию врага, которая, к слову сказать, была прекрасно ухожена: подстриженный газон мягким ковром покрывал большую ее часть, за домом виднелся уже посаженный огород, на котором определенно что-то росло, и очень даже успешно, рядом с сараем стояла теплица, а на другой стороне, ближе к дому, расположилась баня, дверь которой была распахнута. Не прошло и пяти секунд, как оттуда показалась медно-рыжая голова, а затем и подкаченное тело, одетое в домашние шорты и тельняшку, тащившее в одной руке явно тяжелое ведро. Парень, сначала не замечавший выглядывающего из-за калитки немца, прошёл пару шагов, но боковым зрением заметил незваного гостя и нахмурился, направившись в его сторону. «Точь-в-точь СССР», — пронеслось в голове у Рейха, выходящего из-за спасительной двери. Пройдя немного ближе, он остановился на небольшом расстоянии от русского. Тот смерил его грозным взглядом и сложил руки на груди. — Entschuldigung, Russland, Ich (Прошу прощения, Россия, я)…— начал было немец, но был грубо перебит Федерацией, от которого исходила довольно-таки злобная аура. — Проваливай отсюда, — рыкнул он, и явно не желая, чтобы отец увидел их посетителя, ещё тише добавил, — пока можешь. Бывшего фюрера, однако, не напугал ни тон собеседника, ни угроза, направленная в его адрес, а потому, он, собрав все силы, чтобы не нагрубить в ответ, развернулся, дабы покинуть русских, ведь не ожидал встретить здесь союзовского сынка, но был окликнут женским голоском. На горизонте показалась дочь коммуниста — Беларусь, вышедшая из дома, заметив во дворе немца и старшего брата. Подойдя к мужчинам, она окинула брата грозным взглядом и только потом обратила внимание на гостя. — Денёк добрый, — приветливо улыбнулась девушка. — Зачем к нам? Беларусь старалась быть вежливой по отношению к нацисту, что, не стану скрывать, давалось ей с трудом, но она была единственным членом семьи, кто знал про прошлое этих двоих, оттого и любезничала, и все же в глубине души надеялась, что нацист не такая уж и тварь. Росс же был обескуражен поведением сестры, что не скрылось и от Рейха, поскольку лицо русского излучало весь спектр эмоций. Поздоровавшись в ответ и игнорируя негодующего Федерацию, Рейх сразу же перешёл к делу, заодно спросив, где сейчас находится СССР. Белка уже открыла рот, чтобы ответить, но тут подал голос молчавший все это время Россия. — Иди в баню. Ошалевший немец уставился на младшего русского во все глаза, не понимая, что на этот раз сделал не так. Беларусь же ткнула со всей силы непутёвого братца в бок, и поспешила пояснить его слова. — Россия имел ввиду, что отец сейчас в бане, чинит трубу, — указав рукой на строение, Белка, схватив Росса за руку, потащила его в сторону огорода. Проводив удивленным взглядом юных стран, Рейх огляделся вокруг, желая убедиться в том, что никто из детей Совета больше его не потревожит, иначе ведь желание мириться вовсе пропадёт. Не заметив признаков жизни, помимо доносившихся из-за дома ворчаний России, немец отправился к бане. И только сейчас каждый шаг, сокращавший расстояние между ним и бывшим другом, давался с непомерным трудом, ноги будто не слушались, отказывались идти, словно врастая в аккуратно выложенную камнем тропинку. «Небось сам укладывал», — предположил Рейх, уставившись вниз, рассматривая причудливые изгибы дорожки. Тут до его плеча дотронулась небольшая, вероятно, женская, ладонь. Вскинув голову, он вновь увидел перед собой внезапно появившуюся белоруску. — Ты ведь не по деловым вопросам пришёл? — заданный в лоб вопрос выбил немца из колеи, заставив слегла вздрогнуть и невольно отвести взгляд. — Мне нужно обсудить с твоим отцом некоторые вещи, Беларусь, не больше, — вновь надевая маску безразличия, бросил он и, обойдя девушку, уже уверенно зашагал навстречу с неизбежностью. Проводив Рейха опечаленным взглядом, страна поспешила назад к непутевому братцу, который, вероятно, уже успел залить водой все грядки. Добравшись до цели в виде бани, Рейх заглянул внутрь, легонько постучал. Не получив ответа, он, пройдя через предбанник, наткнулся на копающегося в печи коммуниста, что то иногда пыхтевшего себе под нос. В полутьме помещения его не было четко видно, лишь светлые штаны выдавали линии его ног. Постояв не больше минуты и понаблюдав за русским, немец кашлянул, привлекая к себе внимание. — Guten Tag, UdSSR (Добрый день, СССР), — привычным для себя самоуверенным тоном выдал немец, опираясь спиной о стену, — извини, что без приглашения… — Интересная у тебя привычка, Рейх, вечно ты ко мне незваным являешься, — выходя на свет и потирая затёкшую шею, оборвал его Союз. И только увидев перед собой некогда лучшего друга, нацист растерял остатки былой уверенности, которая скрылась куда подальше, уступая место неизвестно откуда взявшемуся смущению. Совет стоял в одних лишь свободных, немного запачканных сажей штанах, сложив руки на груди, точно как Россия, когда встретил Рейха, а лицо его не выражало той неприязни, которой он удостаивался при каждой их встрече, лишь усталость залегла под все таким же пронзительным янтарным взглядом, только вот лица то Рейх толком не видел, бегая глазами по подкаченной груди. — Чего застыл-то? Пришёл зачем? Баритон СССР заставил его вернуться в реальность, и очнувшись, фюрер был всей душой благодарен темноте, скрывшей небольшой румянец на бледных впалых щеках. Придя в себя, немец, пытаясь привести в порядок нервы, поправил и без того идеально лежавшую на нем рубашку, не желая смотреть русскому в глаза. — Было бы неплохо, если бы ты пригласил меня в дом, — брякнул Рейх, — там и поговорим, — но тут же пожалел, ведь, кто он, черт возьми, такой, чтобы указывать Союзу, что ему делать, находясь на чужой территории. Уже ожидая смены тональности в голосе и посылов куда подальше, вероятно, с применением силы, Рейх отступил назад. Но, на своё удивление, ни мата, ни, тем более, насилия, не последовало. Рискнув поднять взгляд, он увидел нахмурившегося СССР, который что то обдумывал, не решаясь принять окончательное решение. — Знаешь, может, ты и прав, — заключил он и, накинув на себя клетчатую рубашку, жестом указал Рейху к выходу. Оказавшись в доме коммуниста, немец не мог не нарадоваться царившим в нем порядком, что его, честно сказать, довольно-таки удивило. Не думал он, что его старый друг вдруг увлёкся таким занятием, как уборка, поскольку в юности этой привычкой не обладал, за что часто получал от отца, ещё будучи в его составе. Сам интерьер был выполнен в тёплых оттенках: кремовой плиткой был выложен пол в коридоре, стены которого были нежного песочного цвета, на кухне же, в которую Союз привёл гостя, красовались типичные для этого помещения обои. Усадив того за овальный стол, изготовленный из красного дерева, хозяин дома достал из шкафчика две хрустальные рюмки. Под вопросительный взгляд немецких глаз он выудил из холодильника не начатую бутылку водки и поставил на середину стола. — Я это пить не буду, — отрезал Рейх. На такое заявление Союз только хмыкнул, усаживая свою пятую точку на твёрдую поверхность деревянного стула. — Горький опыт? — хохотнул он, зыркая прищуренным глазом на собеседника. — Fick dich (Иди нахер), пожалуйста, — промямлив, нацист отвернулся от коммуниста, прикрыв рукой рот, чтобы не засмеяться. И вот почему: будучи по молодости до жути заводным, он имел неосторожность поспорить с СССР на желание, суть которого была такова — если Рейх опьянеет от трёх рюмок этой проклятой жидкости, то неделю будет во всем соглашаться с Советом на собраниях стран. И мало того, что его срубило со второй, потому как крепче пива в рот ничего не брал, так ещё и насовершал много постыдных для него вещей, вспоминать которые он вовсе не собирался. Русский же то представление лично лицезрел и чуть ли не с полгода тому припоминал. — Будем считать, я не слышал, — из только что открытой бутылки в стаканы потекла холодная прозрачная жидкость, наполняя их практически до краев. Немец же сопротивляться не стал, знал, что бесполезно, все равно нальёт. — Не дам я тебе наклюкаться, не боись. Все-таки Рейх Совету не доверял, оттого подозрительно покосился в его сторону, не поворачивая головы. — Харе во мне дыру прожигать, — рюмка была ближе пододвинута к гостю, — ты поговорить хотел? Внезапно оживившись, нацист схватил элемент сервиза и залпом проглотил содержимое, тут же скривившись от неприятного вкуса, обжигающего слизистые. Шумно втянув носом воздух, он потянулся к стоявшей рядом хлебнице, чтобы выпечкой убрать послевкусие алкоголя. — О-о-о, — протянул русский, наблюдая сие действо, — видно, серьезный разговор? — Не язви, — рюмка была поставлена на стол, требуя скорого своего заполнения. Ехидная ухмылка растянулась на лице Союза, и он решил не отставать от собеседника, выпив свою часть. Вторая порция была тут же налита. — Союз, — твёрдо проговорил немец, обращая на себя внимание, — я, Третий Рейх… — Прошу у тебя руки и сердца, — не сдержался СССР и упал головой на сложённые на столе руки, начав ржать на всю хату. Возмущённый до потери пульса нацист подавился воздухом и наградил коммуниста легкой оплеухой. — Hör auf (Перестань)! И не перебивай, — рыкнул он и, дождавшись, когда русский успокоится, продолжил свою речь. — Так вот. Я, Третий Рейх, обращаюсь к тебе с просьбой, на выполнение которой не рассчитываю вовсе, — он видел, как напрягся Союз, но говорил дальше, — я прошу у тебя прощения, — и вновь глотнул жгучую жидкость. Совет сидел неподвижно, уставившись на стоявшую перед ним бутылку водки, обдумывая то, что сказал Рейх. Неужто дождался? Никогда бы он, Советский Союз, не подумал, что когда нибудь услышит от своего врага подобные слова. Он простил, да и давно простил, только вот показывать это не хотел, все же обида, тягучая, как деготь, бурлила в его душе при виде этого наглого немецкого лица. Коммунист видел, как дергается Рейх, не зная, что ему делать: бежать или остаться, но и слова сказать не мог. Не знал, что. Потому просто выпил содержимое рюмки, наполняя ее в третий раз. Около его руки появилась чужая рюмка. Он поднял голову, на секунду встречаясь с опьяневшим взглядом немца. — Прошу тебя, — чуть ли не умоляюще прошептал Рейх, больше не в силах удерживать свою маску, — прости меня, Союз, мне правда жаль, es tut mir leid, es tut mir leid (мне жаль). — Все так же не умеешь пить, — подметил СССР, накрывая своей ладонью чужую, ощущая, как она дрогнула от прикосновения. За долгие годы он впервые увидел друга в таком состоянии, но, сослав это на воздействие чудодейственной водки, в чем оказался, отчасти, прав, второй рукой потянулся к опущенному лицу немца, приподнимая его, заставляя посмотреть на себя. — Sieh nicht (не смотри), — единственное, что успел проронить Рейх, прежде чем был перебит Союзом. — Нет, ты посмотри, — настойчиво попросил тот, и он послушал, устремив покрасневшие голубые глаза на сидящего напротив мужчину, — я, по твоему, злопамятный? — Ja (да). — Ладно, забудем, — фыркнул коммунист, вновь улыбнувшись. — Я простил, Дитрих, — следующая порция водки ушла так же легко, как и предыдущие, причём обоих стран. — Danke, UdSSR, Ich (Спасибо, СССР, я)… — Да перестань ты со своей официальщиной, — Союз откинулся на спинку стула, прикрыв глаз, — не чужие кажись. — Entschuldigung, Ich bin es gewohnt, dich so zu nennen (Прости, я привык так тебя называть), — словно забыв русский, Рейх перешёл на родной язык, совершенно запамятовав, что Совет понимает далеко не все слова, ведь, сколько бы он не пытался научить своего друга немецкому, тот не поддавался. — Ты сегодня будешь понятно разговаривать или нет? — беззлобно проворчал старшая страна, закатив янтарный глаз. Непонятно отчего смутившись, нацист извинился снова, но на этот раз переведя на русский, не желая злить собеседника. — Извиняй, я пойду освежусь, жарко тут что-то… — невнятно пробормотал Союз и, встав из-за стола, пошёл по направлению к ванной комнате, оставив Рейха в компании с водкой. Посидев некоторое время в одиночестве, немцу стало немного не по себе, и, решив осмотреть жилплощадь друга, слегка шатаясь, побрел прочь из кухни. Совет же, тем временем, уже с минуту пялил на своё отражение в зеркале, не понимая, что вообще происходит и что он чувствует по отношению к бывшему врагу. Его напугала реакция его организма на прикосновение к грубоватой коже руки Рейха, проявившаяся в виде внутреннего жара где то в животе, напугал и сам немец, смотревший на него больно странным взглядом. Не влюбленность же это? Да и какая, к черту, любовь, особенно к другу. Особенно к мужчине. Он не позволит себе подобную слабость, не хочет снова страдать, собирая по кусочкам уже разбитое однажды сердце. Рейх прогуливался, точнее, пытался, по дому, уже побывав и в зале, и даже умудрился забраться на второй этаж, но вот ванную что-то пропустил, то ли специально, то ли невнимательно смотрел. И вот, решив, что ее не хватает, он направился на поиски. А ванная находилась не так далеко, как ему показалось, всего то несколько метров от гостиной, направо по коридору. Добредя до заветной комнаты, он приоткрыл дверь, открывая взору подкаченную, испещрённую шрамами спину. Подкравшись к Союзу, он легонько коснулся его плеча своей рукой, как бы спрашивая, все ли в порядке. Не ожидавший компании, он вздрогнул, но головы не повернул. Не в силах больше держать свои чувства в клетке, Рейх нежно провёл ладонью от плеча, до лопатки, прильнув грудью к широкой спине. — Entspann dich (Расслабься), — нежно промурлыкал он в ухо коммуниста, ожидая ответной реакции. Но ничего, кроме тяжелого дыхания, не услышал. Краем сознания он улавливал возможность получить по яйцам, но водка, эта чертова водка делала своё дело, отключая последние мозги. И потому, практически не контролируя себя, Рейх второй рукой потянулся к пуговице на штанах, некогда цвета слоновой кости. Как только прохладная ладонь коснулась натянутой ткани боксеров, тормоза снесло обоим. Выгнувшись навстречу руке, Союз еле слышно простонал, мысленно ругая себя за несдержанность. Аккуратно поглаживая практически эрегированный член, бывший фюрер вновь упивался своей властью над коммунистом, пусть даже такой. А Совет… Подавлять свои желания он не в силах, так почему бы не насладиться ими сполна? Плавные, не настойчивые движения сводили с ума, не давая трезво оценивать свое положение. Закусив губу, он оперся руками о белоснежную раковину, пятой точкой уткнувшись в немецкий пах. Рыкнув, Рейх потерся давно вставшим членом, неприятно упиравшимся в жесткую ткань брюк, о зад пассива, выбивая из того долгожданные, уже более громкие стоны, ублажающие его слух. Ближе прислонившись к горячему телу, он оставил влажный поцелуй на плече, попутно укусив партнера и получив в ответ довольное мазохистское шипение. — Дитрих, — подал голос Совет, — не здесь, — и, развернувшись лицом к новоиспечённому любовнику, схватил того за руку, ведя за собой, как Рейх понял, в спальню. Он отчего-то совершенно не волновался по поводу нахождения на улице детей Союза, будто знал, что они не заявятся в дом, чтобы проведать отца. Где спальня нацист точно не знал, потому как комнат много, все не упомнил, тем более в таком то состоянии, и, доверившись коммунисту, уверенно брёл за ним, пока не оказался в комнате, которую заполнял приятный красноватый свет, создаваемый запахнутыми бардовыми шторами. В углу рядом с окном стояла широкая полутороспальная кровать, накрытая ворсистым пледом, на которой вскоре оказался ее хозяин, удобно устроившись посередине мягкой мебели ближе к изголовью, давая активу больше места для действий. Рейх тем временем стянул с него мешавшие, да и к тому же, грязные штаны, но не спешил освободить член от плена трусов. Сняв с себя ненужную одежду, сам остался лишь в нижнем белье, и переместился на кровать, нависнув над успевшим подостыть Союзом. Заметив это досадное происшествие, он поспешил исправить его, выцеловывая каждую клеточку любимого тела, легонько прикусывая нежную, покрытую старыми шрамами кожу. Завозившийся под ним СССР задышал тяжелее, иногда еле-еле постанывая. Не желая так рано переходить к самому сладкому, немец перешёл на чувствительные соски пассива, вылизывая поочередно сначала один, затем второй, языком обводя по ореолу и несильно кусая, дабы ещё больше возбудить партнёра. От каждого его движения русский все больше и больше стыдился реакции своего тела, ему хотелось большего, хотелось почувствовать Рейха всего, но вместе с этим он ощущал неимоверное отвращение к себе, к тому, кем он является. — К-какой я… — прошептал между стонами Союз и отвернулся, не желая смотреть на своего любовника, пытаясь подавить в себе возбуждение, нагоняя дурные мысли. Нацист же не остановился, но замедлил свои ласки. — Прекрасный, — так же тихо приговорил он, уже переходя на шею, заставляя пассива крупно дрожать. Эрогенная зона. — Мерзкий, — словно выплюнул коммунист и тяжело вздохнул. Рейх замер, не решаясь продолжать прелюдии. Нахмурив чёрные брови, он посмотрел на отвернувшегося СССР и грозно проговорил: — Не неси чушь, Вилен. — Я прогибаюсь под мужчиной, — взвыл он, зажмуриваясь до шума в ушах. Подобравшись, страна уселся на кровати, устремив взгляд в закрытое шторами окно. Рядом сел Рейх, с тревогой глядя на возлюбленного. — Послушай, — осторожно начал он, — если ты не хочешь, я не стану. — Дело не в этом, — отозвался Союз, глубоко вдохнув и выдохнув воздух. — А в чем? — Я уже сказал. — Какая, черт возьми, разница?! — вспылил немец. — Какая разница, с кем, под кем, если ты любишь! Ты ведь, — продолжил он уже тише, — любишь? Коммунист не шелохнулся, лишь положил свою ладонь на чужую, как на кухне, и, подавив неприятные чувства по отношению к своей персоне, ответил краткое «люблю». Недолго думая, Рейх оставил на искусанных губах Союза чувственный, но кроткий поцелуй. Ошарашенный, пассив устремил на нациста удивлённый взгляд. Тот же не спеша, словно боясь спугнуть, потянулся к верёвочкам повязки, что покоилась на правом глазу, безмолвно спрашивая разрешения, которое получил в виде неуверенного кивка. Тряпица летит в сторону, открывая взору искалеченную пустую глазницу, через которую проходит несколько шрамов, задевая бровь. Еле касаясь израненной кожи, он проводит по ней длинными пальцами, будто извиняясь за причиненную боль. — Es tut mir leid mich (Прости меня), — снова шепчет он, повторно целуя замершего русского, ощущая, что ему наконец ответили, углубив поцелуй. — Я давно простил, — отвечает Союз, отдышавшись. Вновь уложив любовника на кровать, Рейх плавными движениями спускается вниз, доходя до резинки трусов, и, в кои то веки, стягивает их, давая свободу возбуждению партнёра. Проводив взглядом покачивающийся из стороны в сторону истекающий смазкой член, он легонько дунул на него, наблюдая за реакцией Союза. Убедившись, что тот не против, актив вбирает его достоинство в рот, исследуя языком каждую венку и наслаждаясь сладкими стонами, доносившимися от пассива. Двигая головой вверх-вниз, он слегка задевает зубами чувствительную головку, вырывая из Совета чуть ли не крики. Но тот слишком возбуждён, а заканчивать на минете Рейх не собирается, поэтому отрывается от члена, вытирая губы. Он ищет глазами хоть что то, что сойдёт за смазку, потому как на сухую брать не собирается. Не может. — Крем. На тумбочке, — подсказывая, хрипит Союз. Быстро сгоняв за ним, немец вновь оказывается меж разведённых ног СССР. Смазав пальцы жирной субстанцией, он опускает их вниз, двумя поглаживая сфинктер. Коммунист, дёрнувшись, свёл ноги. — Тс-с, meine Liebe (любовь моя), я больше никогда не причиню тебе боль, — поклялся Рейх и вставил в горячее нутро один палец, поглаживая бархатные стенки, стараясь поскорее убрать неприятные ощущения. Дав партнеру привыкнуть, он вводит второй, несознательно доставляя дискомфорт пассиву. Но, нащупав, наконец, простату, избавляет Союза от всех мыслей, все ещё бродивших в его голове, вырывая из него короткий вскрик. Зная, что двух пальцев явно не достаточно для девственного отверстия, но больше не в силах терпеть, ведь собственное возбуждение никуда не пропало, только возросло, он срывает с себя боксеры и прытко целует любимого, входя лишь головкой. Со стороны Совета послышалось сдавленное шипение, но, убедив актива, что все хорошо, дал добро на продолжение. И уже находясь глубоко внутри этой сводящей с ума страны, Рейх позволил себе испустить довольный стон. — Двигайся, — попросил привыкший к инородному телу внутри себе Союз, двинув тазом. Размеренно входя и выходя из влажного, тугого нутра, нацист то и дело задевал ту самую точку удовольствия, от которого русского подкидывало на пружинистом матрасе. Плавно двигаясь, желая не навредить, он попутно целовал грудь и шею мужчины, окончательно погружая того в сладостный мир удовольствия. Чувствуя скорое приближение разрядки, Рейх слегка ускорился, выбивая из Совета крики вперемешку со стонами. По комнате летали шлепки двух разгоряченных тел друг о друга и чувственная мелодия любви, исполняемая дуэтом двух сорванных голосов. Не сдержавшись, немец утробно рычит, изливаясь внутрь любовника. Тот же, едва почувствовав внутри себя разливающуюся тёплую жидкость, кончает, пачкая живот, так и не притронувшись к себе. Расслабленно выдохнув, Рейх не спешит покидать разработанное отверстие, слегла двигая тазом, глядя прямо на отошедшего от послеоргазменного экстаза Союза, заставляя его густо покраснеть. — Immer noch schön (Все ещё прекрасен), — заключает Рейх и выходит из Совета. — Надо бы в душ… — Я не дойду, — бурчит СССР, перекатываясь на бок, открывая вид на свою пятую точку. Облизнувшись, нацист отводит взгляд, дабы не возбудиться снова: на второй заход его точно не хватит. Поднявшись с кровати, он выходит из комнаты в поисках влажных салфеток, которые, вроде бы, видел на кухне. Возвращается спустя несколько минут, держа их в руках, идёт приводить в порядок полусонное и не сопротивляющееся тело Совета. Прихватив из аптечки мазь, которую обнаружил, пока искал салфетки, он смазал покрасневший сфинктер любовника, чтобы потом не жаловался на боль, да и просто потому, что хочет позаботиться о нем. Закончив с процедурами, он высвободил из-под коммуниста одеяло и, накрыв его, тоже залез на кровать, пристроившись рядом. Так они заснули, не обращая внимание на непонятный шум, доносившийся с улицы через окно, которое, кстати, было открыто.