близится рассвет

роса на листьях деревьев. холодный утренний воздух. у тебя есть подружка, которую хочется поцеловать, или возлюбленная, которую ты ещё не отвыкла называть подружкой. 5am. и рассвет едва пробивает занавески в цветочек. в динамике телефона тишина. совсем тихо, и эрике кажется, она ещё во сне. — да. звонить ей, чтобы пересказать сон. посылать воздушный поцелуй, когда она провожает тебя взглядом из окна своей комнаты. заплетать ей волосы в косички. в трубке слышится возня. эрика знает, что она в пижамных штанах с персонажами cartoon network и чёрной футболке rammstien, которая велика ей на два размера. кайли ненавидит rammstine. и поэтому она забрала эту футболку у эрики в том месяце. — что случилось, боже? ты дома? ты смотрела на часы, припадочная? — да. да, все окей. я просто хотела рассказать сон, — эрика накручивает локон каштановых волос на палец. у нее розовая прядь в челке и тревожное расстройство в медицинской карточке. кайли выдыхает, опускаясь на подушку — надеюсь что-то про распятие иисуса. она прикрывает глаза и улыбается рассвету в ее комнате. — намного хуже, — эрика ковыряет наманикюренным ногтем ранку на коленке, — и про распятие иисуса могу шутить только я, кровожадная jewess. — это старомодно. — я была анархо-коммунисткой. — какой ужас, — кайли хихикает в трубку. — да, я проснулась в холодном поту, знаешь? отвратительно. и я возглавляла революцию. — так чем же все закончилось? распяли иисуса? кайли шуршит в трубку, и эрика может слышать, как она переворачивается на живот в своей постели. — там была ты. эрика вздыхает, и она рада, что кайли не может видеть румянец на ее щеках в этот момент. — у тебя было красное платье с разорваным низом, оно разлеталось на ветру. ты вела толпу анархистов в белый дом и что-то кричала, — в трубке тихо. — а потом я проснулась. — ты дурочка, эрика. я ведь еврейка. — ну и что? царя в россии вообще только евреи и свергли, если ты не знала. — царя в россии свергла плохая жизнь крестьян. эрика молчит, смотря на настенный плакат с sailor moon. — ещё мы целовались в конце. — ну, а куда без этого? — улыбается кайли. — ладно, давай, подарю тебе свой левацко-еврейский поцелуй. это как пьяный флирт под навесом в парке, когда дождь барабанит по металлу над головой. это как готовить ей овсянку утром, когда она остаётся на ночевку. это как фотографировать ее на вечеринке, у маршей дома, в честь сданных экзаменов, когда она держит стаканчик с шампанским и улыбается в камеру, а ее огненные волосы струятся по ее плечам. это как тост с вишневым вареньем на кухне в 2am. — целуй, кайли. кайли касается губами подушечек своих пальцев и взмахивает рукой в сторону окна: — лови. и эрика быстро хватает воздух ее комнаты, пахнущий рассветной свежестью и сладостью стирального порошка. она прислоняет свои пальцы с накладными острыми ноготками розового цвета (на всех пальцах кроме среднего и указательного правой руки) к своей щеке и закрывает глаза. она поймала. ощущение тепла разливается по телу. так, если бы кайли действительно лежала сейчас с ней под одеялом, в растянутой футболке rammstien и пижамных штанах с финном и джейком, и целовала бы ее щеки своими обветренными губами, пахнущими ромашковым чаем. — спасибо за поцелуй классовой борьбы. — надеюсь, ты успокоилась. — досыпай, кайли. кайли угукает в трубку, и звонок обрывают гудки. она засыпает мгновенно, с телефоном в руке. эрика встаёт с постели. у неё дедлайн по докладу о россии начала двадцатого века.