Неточности науки

"На свете есть столь серьезные вещи, что говорить о них можно только шутя". (Нильс Бор)

      У всего есть начало, и Тео не помнил, с чего это началось. Он не мог больше шутить. Тео не мог себе в этом признаться, но, кажется, весь его мир катился в какой-то ад, хоть он и не верил в высшие силы, кроме науки. Для него попытка уложить свою слишком сложную (и это звучит слишком избито) душу в ряд физических формул обернулась фиаско. В двадцать с лишним лет для будущего учёного стало открытием то, что спектр явлений намного шире, чем зрение, обоняние, осязание, вкус и… Слух. Да, слух оказался самым обманчивым из чувств Теодора Хатчкрафта. Разве можно слышать сердцем? Разве слова, брошенные на скомканный лист клетчатой бумаги могут кричать так громко?       Тео успокаивал себя тем, что многие ошибаются в выборе жизненного пути, и он, к несчастью, не стал исключением. Ничего, можно окончить университет, убрать свидетельство бессонных ночей в коробку от синтезатора, который ему не особо и нужен, а потом случайно отправить на помойку. Отец прививал ему любовь к музыке, однако при этом Тео ненавидел фортепиано. Забавно, что спустя годы британец станет синонимом к слову «классика».       Можно сделать как все. Но быть как все Тео ненавидел. Нет. Не так: сама мысль о том, что он может быть и скорее всего является пылинкой в огромном коме грязи, распределенном по планете, стояла у него поперёк горла.                   Тео было не до шуток. Однажды в порыве чуждых и отрицаемых чувств юное дарование написал о том, что жизнь прекрасна, поэтому нужно смотреть вперёд с воодушевлением и… И всё? — и это всё, на что я способен. — отрезал брюнет. — Господи, это всё уже давно придумали без меня. — обращение к всевышнему тоже для него было не более чем клише. И тем не менее, произнося эти слова шёпотом, он теребил в руках серебряный католический крест. — И почему всё правдивое и настоящее кажется таким искусственным. И для себя он был прав. Да, его чувства не уникальны. Кто-то до него точно был разбитым, точно умирал от всеобъемлющих эмоций. Но на фоне каждой отдельной истории пошлые фразы о счастье и смысле жизни обретают витиеватые формы и начинают светиться изнутри. — Хатчкрафт! — Тео вырвали из пелены размышлений резким выкриком его типичной британской фамилии. — Хатчкрафт, дремать можно и у себя дома. Отвечайте на вопрос. Нельзя выдать ответ, не зная вопроса. Следствие не может идти впереди причины. Тео не мог ответить даже на те вопросы, что сам себе задал. И чем дольше он думал, тем быстрее решение пазла выскальзывало из его прекрасных ладоней, явно созданных для музыки. Точно, так ему говорили с самого детства, а он старательно игнорировал эти «комплименты». Не то чтобы он не хотел делать что-то прекрасное. «Музыка — это не профессия. Брынчанием на жизнь не заработать». Все эти фразы гвоздями вколачивались в неокрепший разум. Всё это рушило его изнутри старательно и бесповоротно. Но тяга к прекрасному была в нём заложена природой, а природа имеет свойство пробиваться сквозь бетон. И всё же. — Извините, мистер Гилберт. Можно выйти? — Можете быть свободны, раз всё равно не слушаете. Что вы там пишите?                   Профессор знал, что это личное, и это не помешало ему лезть туда куда не нужно.       Тео было неловко за свои записки и полупесни. Даже более неловко, чем в тот раз, когда его с Адамом поймали на изображении обнаженной натуры на парте. Так делали все. Но не все открывали душу тетради по квантовой механике, забыв, что это не блокнот. Эта степень откровенности превышала первый поцелуй, первый секс и даже первое признание в любви. Искренность теряется, когда человека ранит время. Он боялся делиться мыслями со всеми, кроме Адама. Андерсон однажды невзначай сказал, что страшно лишь делиться сокровенным наедине, и совсем иначе открывать душу незнакомцам.       Правда была в том, что Тео всегда было больно, когда он писал очередные строки. Так бывает, когда тайное обретает физические очертания, то, что написано — реально, а то что реально причиняет боль. Но не делать этого он не мог, так как именно эта сладкая боль делала его живым. Память о былом, несбывшиеся надежды, неправильный выбор. Вот что составляет последовательность жизненных этапов. — Извините. Я не могу показать. Тео спустился по ступеням и вышел из аудитории. Его не волновало, что профессор будет недоволен, что он завалит тест по формулам. Смысл был не в этом.

***

— Смысл в другом. — эти слова, сказанные самому себе, прозвучали вслух и слишком громко. Они заставили сердце ёкнуть. — С собой заговорил? А я предупреждал, что тот энергетик не нужно пить. — Привет, Адам. — Ты не очень выглядишь. — и это было правдой. Адам никогда не хотел обидеть, констатируя факты. — А ты как всегда сияешь. — Тео тоже говорил правду. Врал он только себе. — Просто, слушай, я бездарность? — У тебя точно нет жара? Может, отравился чем? — Я серьёзно спросил. — Конечно, нет. Ты самый не бездарный человек из всех, что я знаю. — Тогда почему это так сложно? Я знаю, что ты предлагал создать группу. Но ты же это не всерьёз, ведь так? — До тех пор, пока ты не решишь, что достаточно хорош. Что это у тебя? Ты что-то написал? — Да — Тео дрожащими руками передал Адаму блокнот — Никогда не сдавайся… Кто-то, кажется, выходит из депрессии? — Кто-то зарылся в неё с головой.             И дальше будет много дней, когда шаг за шагом Тео будет карабкаться к себе настоящему. Счастливому и несчастному одновременно.