rental

Мадара был готов к этому дню; он шёл вперёд только ради этого, тяжёлые шаги отдавали пустотой в черепной коробке. День, когда ему нужно умереть. Он знал о нём несколько десятков лет; такое великое знание оседало горечью на корне языка, прожигало язву в суждениях, и только спустя долгое время он принял это. Даже если он знал, что Изуна умрёт и не смог предотвратить это, он знал, что проклятые Сенджу умрут следом за ним. Он знал это настолько отчётливо, насколько можно видеть в темноте бьякуганом: ясно, идеально, без единого сомнения. Он видел время до чужих смертей над их головами; знание, которое однажды сломило его, оставив с противным бессилием в глотке. Воздух в пещере затхлый; стены покрыты плесенью, но ему не до этого. Обито горделиво жмётся, щерится и надменно усмехается. Готов. Он тоже готов; до нулевого щелчка таймера остаётся несколько минут — то, для чего он проделал весь этот путь, оказалось тут, прямо перед носом. Несколько шагов вперёд, и всё будет так, как должно случиться. История не допускает ошибок. Мадара — не прощает. Улыбающееся лицо Изуны плотно засело под его веками, отпечатавшись на глазных яблоках. Вечная сила — бесконечная боль. Он чувствует в себе не одно начало и миллионы концов, он слышит свою и чужие воли, ломает прутья, перекрывающие ему проход. Шорох его одежд шекочет слух. Он делает вдох. "Последняя плата внесена", думает он, когда умирает. И его мозг взрывается, едва он просыпается вновь. Столько близких к нулю чисел, прямо перед ним, расплываются, горят, пестрят. Восхищают. Он слышит тихие щелчки в голове, отсчёт в никуда, в светлое будущее, полное свежести и гроз над морями. Он осознаёт, что нет ничего приятного в необходимости заканчивать чужие жизни — обрывать, словно листья с деревьев поздним летом, одно крохотное усилие, — но дело вовсе не в нём. Всё так, как должно быть. Даже если он участвует во всём этом лишь пассивно — именно его руки в крови; взрывные печати кричат о высоком прямо перед детонацией, кунаи летают, как чайки над морским берегом. Он забирает всех, чьи числа были близки. Он забирает всех, как некто забрал у него Изуну; цепи гремят на задворках сознания, в руках, на поле битвы. Вечное Цукиёми — его детище, проклятое, благословлённое; всё остальное он не контролирует, да и не испытывает желания. Желания — вязкость и плесень со стен в пещере; клятвы и проданные обещания; лживые кандзи на чьих-то ладонях. Мадара не желает; Мадара управляет. Все механизмы срабатывают так, как должны; ровно до момента, когда он видит не клона девятихвостого джинчуурики. Пространство над его головой было пустое; по указке не смотрит в глаза. Воскрешённый? Ошибка в системе из выверенных чисел, прошедших сотню лет. Учиха пытается сморгнуть это. Интересный. Наваждение никуда не девается. Пустота над головой мальчишки будто кричит: "я умер столько раз, что тебе и не снилось". Мадара заинтересованно хмыкает. Он никогда не был достаточно умён, чтобы игнорировать даже настолько примитивные вызовы. Наруто — так его зовут, судя по крикам вокруг, — как и его друзья, уворачивается от всего, что направлено в их сторону; выверенно, абсолютно не технично. Будто сражается только на инстинктах. Хаширама делал так; Тобирама игнорировал любую рукопашную технику боя, отдаваясь предчувствиям. Даже шестое чувство может врать; ясно. Бьякуган теряют прямо посреди боя; минное поле из гаснущих нулей над головами. Над головой Обито не больше тридцати минут. Забавно, что ему придётся сделать и это. Мадара знает, что над его головой тоже пусто. Сейчас он — бессмертен. Бессмертен и волен сделать то, что сидит в его голове плотным коконом из планов и цифр. Если придётся убить половину из присутствующих — ну и Ками с ними. Он сможет сдержать это всё на своих плечах. Атлант держал в одиночку небо — Мадара сдержит Луну и целый мир.

***

— Забавно, — смеётся Наруто. Шкодит до сих пор, хотя опыта — на целую армию. Мадара ведёт плечами. Без мира на них — легче, но в его голове разбитые частоты; он не может поймать ту, на которой всё объединится в одно. Над его головой числа — он не хочет считать. Нет никаких поводов. Мир рухнул, едва он поместил его себе на плечи. Наруто сочувствующе улыбается; Мадара старательно отводит взгляд. — Не думаю, что они растелют мне ковровую дорожку, — с сомнением произносит Учиха. В его голове всё ещё нет плана. Он не знает, что именно сейчас он должен. Или может — эти понятия путаются в его голове. Узумаки касается, как всегда, пальцами его закрытого плеча — ведёт подушечками, едва касаясь, и у Мадары настойчивое желание смахнуть это чувство, как мешающую муху. Он не дёргается. Коноха раскидывается перед ними морем цветов; лес, который они когда-то задумывали с Хаширамой, развалился тысячи раз и оставил после себя лишь пологое дно, на котором сейчас паразитируют сотни домов. Они оба облажались; и если Хаширама ушёл со знанием, что это всё не оставят просто так, то Мадара не имеет ни одной мысли на этот случай. В его голове пустота и изрешечённые амбиции. Наруто хмурится. Солнце за его спиной окутывает его тонкой вуалью радужных всполохов. Небо там, где и должно быть. — Ты — самое ценное, что у нас сейчас есть, — повторяет Узумаки в сотый раз. Мадара только довольно ухмыляется — но за этим только щелочная горечь, поедающая его изнутри; вязкая, с противными вкраплениями воспоминаний. — Твой опыт не может пропасть просто так, просто подумай о том, сколько жизней молодых людей ты сможешь спасти, если они будут тренироваться с тобой, — продолжает он. Мадара смотрит на него и видит того, каких они все обещали оберегать и спасать, не позволить войне коснуться их даже дыханием. Время над головой Наруто совпадает с его с того самого момента, как они встретились взглядами, потрясённые резким появлением Божества. — Если ты не сможешь придумать, как захватить мир ещё раз, ты можешь приложить руку к тому, чтобы построить тот мир, который не будет заслуживать быть завоёванным, — его голос мягок и в то же время серьёзен настолько, насколько это возможно. Искренность в его словах не цепляет; Мадара давно привык к ней. Она не требует ответа либо колкости в ответ, ни речей, ни обещаний. Мадара вздыхает. Он из раза в раз попадается в эту ловушку — туда, где он не может так просто проигнорировать это. Первое время они воротили носы друг от друга, будто разговор может сделать их предателями своих убеждений. Мадара больше делает, чем говорит — в тот день, когда Наруто улыбнулся в его компании впервые, он заставил его переработать свой блок. Мира никогда не будет; мир во всём мире объективно более не имеет значения — лишь путь к его достижению. Только путь имеет; Мадара видит это вместе с бескрайним небом в глазах Узумаки. Обеспечение его безопасности пытается вплестись в его мысли, заложить начало непротоптанной тропе. У него нет права игнорировать ни одну мысль о Наруто Узумаки в своей голове; он просто был таким, каким получился в результате их огромной ошибки. Лучшим дефектом. — Я буду пугать детей своей рожей, — отвечает Мадара. Он всегда отвечает ему, потому что у него нет права игнорировать ни его, ни свою привязанность. Неокрепшую, хлипкую. Наруто заливисто смеётся, тут же его обнимая, и упирается подбородком в его плечо. Мадара не дёргается; тактильный контакт для него важен, он не может позволить себе недодать ему хоть чего-либо. — Зато все злобные духи из Конохи сбегут, едва ты войдёшь, — шепчет на ухо. Засранец. Мадара шипит, как кот, которому наступили на хвост. — Сочувствую твоему вкусу в таком случае. Узумаки мажет губами по его щеке и довольный отпрыгивает на несколько шагов вбок. Насколько же недолюбленный в нём ребёнок, внутри, за всей этой гордостью и силой. Мадара вздыхает, бросая взгляд выше его макушки, пока тот убегает вперёд. У них так много времени, чтобы дать этому миру пинка под зад. Так много времени, чтобы заставить мир прогнуться под их волю.