Buona notte, bambino

Каждый раз он улыбался такой хитрой улыбкой, как будто знал что-то такое, чего не знал Питер. В первый раз мужчина встретил его, плетущегося с вещами по темной ночи. И пока парень неуверенно приближался, сомневаясь, туда ли вообще свернул, он сонно наблюдал за охотой диких кошек. Темный силуэт сливался с лестницей, на которой он сидел. Кусты потряхивало из-за когтистых хищниц, шуршали листья, а он ждал. Ждал его, Питера. Он поприветствовал мужчину, удивленный и пораженный таким гостеприимством до глубины души, они познакомились, а через десять минут он был уже осведомлен обо всем, что здесь есть. О том, где его комната, о том, куда выходить к морю. О том, где можно отдыхать от жары, откуда звонить родным. И самое главное — где найти его, хозяина, если кому-то это потребуется. И когда пришла пора прощаться до завтра, он тепло пожелал Питеру: — Buona notte, bambino. И темно-зеленые дверные ставни в соседнем здании старой итальянской виллы со скрипом закрылись за ним. В свете почти полной луны и огромных звезд белоснежная вилла приобретала благородный цвет слоновой кости. Ее старинные стены обнимали пальмы, цветочные деревья магнолии и причудливые кусты олеандра, а над изящными арками сплетались тонкие веточки декоративного винограда, свободными концами свешиваясь к земле. На английском Питер тихо выдохнул ему вслед «спокойной ночи» и проследил за одним из его котов, который юрко просочился в глубокую ночь через закрывающуюся дверь. Маневр вышел у него таким ловким, что это напомнило ему воду, утекающую сквозь пальцы. На густой, лоснящейся от лунного света мохнатой шее тоненько позвякивал маленький колокольчик, привязанный к кошачьему ошейнику. Кот был настолько черный, что можно было спутать, где бежит он, а где следом семенит его тень. Вновь скользнув взглядом по уже закрывшимся ставням, Питер увидел через их горизонтальные щелки, что внутри все ещё горел свет. «Черт, — подумал он. — Это же надо было так на него таращиться». В темноте по спиральной лестнице он поднялся в свой номер, принял душ, лег в постель и провалился в глубокий исцеляющий сон на жесткой гостиничной подушке, набитой не то гусиными перьями, не то шерстью какой-нибудь овцы, подминая под себя накрахмаленные белоснежные простыни. С утра по обыкновению, поливая плитку у бассейна из шланга, мужчина немного сутулился. Двигался плавно и неторопливо, и волосы заметно проредила седина. Они смешно топорщились в разные стороны. На вид Питер бы дал ему лет сорок пять, не больше. Хотя давно он где-то читал, что южане из-за очень активного солнца стареют быстрее, так что ему можно было дать и больше. Одна из его диких хищниц, трёхцветная и очень взрослая грациозная кошка, внимательно наблюдала за мужчиной, лежа в тени на бетонной изгороди в позе египетского сфинкса. Парень смотрел на этих двоих с открытого балкона третьего этажа и вдруг заметил, насколько они необъяснимо были похожи друг на друга. Сломал голову, почему ему так показалось, но так и не найдя для себя ответа, а пока размышлял, его раз-в-недельная-сигарета уже кончилась, даже не начавшись. Когда он увидел хозяина виллы в первый раз, поздоровался и представился, мужчина заулыбался ему в ответ во все тридцать два, и что-то внутри парня словно перевернулось. Он ощутил исходящий от мужчины запах, настолько родной, что замирало сердце. Он пах свежей выпечкой, томатами, чистыми простынями и совсем немного — сладким гелем для душа. Во двор тихо-тихо, с легкой зернистостью в звуке как на старых пластинках, вливалась «Speak softly love» из винтажного приёмника, стоящего в зале на первом этаже, в исполнении чьих-то плавных пальцев на пианино. Все естество Питера сжалось в тот момент, когда он посмотрел в глаза мужчины цвета горячего шоколада. И эта музыка выливалась в ночь призрачной морской волной, просачиваясь сквозь него. Хозяина звали Энтони.

***

В день приезда была жаркая душная ночь. Питер единственный из новых гостей, кто причалил так поздно: в центре Рима засмотрелся на достопримечательности, заблудился в улочках, тщательно искал ресторан, в котором пообедает, пытаясь сэкономить деньги, и потом ещё долго добирался до окраины на поезде, до самого побережья, где и находилась его бронированная комната. А Тони сидел и ждал его. Его единственного. Может быть он был немного странным. А может казался милым и неуклюжим (хотя разве что только казался). Но что-то из этих двух вариантов настойчиво влекло Питера. Движения его были замедленными, но точными, уверенными и необычайно ловкими, но ходил он всегда с таким расслабленным и отсутствующим видом, что неясно было, в каких мирах он там летает. Первое время Энтони внезапно появлялся откуда-нибудь из-за угла, занимая собою все пространство. Лениво закидывал руки за голову, затем слегка почесывал затылок и хозяйской поступью шагал к Питеру навстречу. В конце концов он оказывался очень близко и тепло заглядывал в глаза. Потом парень к этому привык. Мужчина никогда не держал с другими должную дистанцию, но он заметил, что его никого это не раздражало. Однако с каждым его неожиданным появлением все внутри парня сжималось, завязывалось, скручивалось — все туже и туже. Екало сердце. В такие моменты он вдруг понимал, что Тони становится ему отчего-то важен. И дальше у него не было покоя. На адриатическом море с утра уже здорово штормило, волны ударялись о камни, грузно переваливались через них и снова сливались с общей толщей воды, нагромождая морскую пену. В небе было пасмурно, в воздухе свежо и хорошо. Питер вдохнул полной грудью, уткнув руки в бока и созерцая дивный, совсем непривычный для него мир: наконец-то он добрался до моря. Он зашёл в воду, под ногами приятно перекатывался бежевый мокрый песок, мертвые ракушки и мелкие камни. Пальцы на ногах непроизвольно сжимались и разжимались от удовольствия, и он решил больше не медлить, уверенно приближаясь к глубине. Когда вода стояла ему по горло, оттолкнувшись ногами от дна, он натянул очки для ныряния и с головой нырнул вглубь. От перепадов давления сразу же заложило уши. Под водой оказалось приятно прохладно. Он увидел парочку больших мясистых рыб и дернулся вперёд, чтобы успеть коснуться их руками. Ему это почти удалось: одна легонько хлопнула плавником хвоста по кончикам пальцев и рванула вперёд, сливаясь с песком и толщей воды. Она была прозрачная, но отдавала грязно-зеленым цветом, как будто цвела, и чтобы получше разглядеть песочное дно и его обитателей, ему следовало нырять глубже. А ведь там было на что посмотреть. Особенно близ больших валунов, усыпанных мидиями и раковинами несъедобных устриц. Он легонько нажимал на их приоткрытые створки и они тут же с поразительной быстротой рефлекса закрывались, не давая чужаку вроде него навредить внутренностям раковины. По дну бродили раки отшельники и мелкие крабы, зарывающиеся в песок для маскировки, если он уж больно долго их преследовал и наверняка сильно доставал своим любопытством. Они почти не атаковали, только защищались, выставляя слабые тоненькие клешни вперёд, какие-то из них спасались бегством или прятались под первым попавшимся укрытием. На больших валунах почти у самой поверхности воды зацепилась за каменную поверхность крабы ещё мельче, чем гуляли по дну, все время что-то собирали с водорослей и попеременно пихали в крабовый рот: то одной клешней, то другой. У самого же дна между камней можно было заметить крабов довольно крупных и массивных, прятавшихся в тени морских растений. Больше всего Питера пугала мысль о том, что он ненароком наступит на одного из таких и останется без пальца. Валуны были сплошь облеплены какими-то крохотными острыми как лезвие наростами с явно живой субстанцией внутри. Несколько раз он не рассчитал силы и распорол себе кожу, отталкиваясь ногами от этих огромных камней. Порезы были глубокими, поначалу вообще никак не ощущались и после соленого моря почти не кровоточили. А к вечеру начали болеть и саднить так, что не хромать парень уже не мог.

***

Дело шло к ночи. Энтони увидел его, ковыляющего к качелям в беседке, которая обросла ползучим декоративным виноградом. Виноград заполонил собой всю сетку-крышу, создавая огромную тень. Питер понял, что хозяин виллы заметил его скромную персону, и его сердце неожиданно забилось быстрее. Ему хотелось уже повернуть обратно в номер, сбежать от этой ситуации, но мужчина как-то очень быстро оказался рядом с ним и поздоровался. — Buona sera. Питер посмотрел через плечо мужчины и понял, что тот всего лишь навсего чрезвычайно ловко перепрыгнул за перила небольшой лестницы и приземлился тихо-тихо на свои лапы, совсем как кот. Парень оздоровался в ответ. — Все хорошо? — спросил мужчина, и его английский звучал немного топорно, непривычно. Питер очень хотел попробовать ответить ему на итальянском, чтобы не мучить его холодным произношением, но затем вспомнил, что тогда тому придётся слушать его ужасный акцент. Уши мужчины точно не выдержат. Питер стоял с неловкой ухмылкой и не знал, как бы ответить так, чтобы вся эта ситуация не выглядела комически глупой. «Не страшно, просто порезал стопы о раковины моллюсков»? «Не страшно, всего лишь наступил на моллюсков в море!». Чтобы он не сказал, все равно — прозвучало бы это нелепо. Так что… что-то такое в итоге он и сморозил. Энтони покачал головой, удивленно и сочувственно вздернув брови вверх, и, игнорируя наивность ситуации, улыбнулся. «Эти итальянцы такие улыбашки», подумал парень и присел на качели с мягкой подстилкой, где Энтони конечно же как будто специально сел рядом со ним. — Внизу у Натали… было лекарство. Я мог бы принести его… для тебя. По мужчине было видно, что он давно не разговаривал на английском, и ему крайне сложно было подбирать нужные слова. Он растягивал те, что уже вспомнил, пока пытался подобрать остальные, и звучало это так, будто ему просто лень разговаривать. Вид Питера был виновато-дружелюбный, он, нахмурившись, почесывал свои раненые пятки. Он поблагодарил мужчину и ответил, что у него есть, чем обработать рану и что до свадьбы обязательно заживет. Последнего выражения мужчина совсем не понял, но все равно любезно и чарующе рассматривал Питера, заглядывая прямо в глаза. В нем не было ни капли смущения. Парень стал раздумывать, кто такая Натали, и почти сразу же вспомнил, что в администрации у него работает милая, но одновременно дерзкая женщина. Между ними повисла неловкая пауза, Питер несколько раз про себя порывался спросить у него что-нибудь интересное об Италии, о том, где поблизости можно поесть вкусных морепродуктов, куда здесь сходить помечтать в одиночестве и ещё кучу-кучу всего, но ничего толкового тогда так не пришло ему в голову. Наигранно увлечённо, с якобы отсутствующим видом, он глядел на ночное небо и разбросанные по нему звезды. На самом же деле в голове Питера творился кавардак, а он притворялся, что все идет по плану, что это он так задумал. Ему страшно хотелось уползти отсюда как можно скорее. Или чтобы ушёл Энтони, иначе его слабое двадцати пятилетнее сердце не выдержит. Мужчина как будто почувствовал его настроения. — Хо-орошо, — нараспев первым наконец-то хоть что-то произнёс он и приподнялся с качелей, легонько хлопнув себя по коленям. — Пора спать… Спокойной ночи тебе! — и он кивнул в сторону Питера. — И мне! Карие глаза искрились веселыми фейерверками. Он встал перед Питером так, что Луна очутилась за его головой, мерцая серебряным ореолом. Подсвечивая красивый беспорядок южных волос. — Да… — растерянно произнёс Питер, засмотревшись на его таинственный силуэт, и тут же в ответ на автомате выдал: — Buona notte. На лице у Энтони на секунду промелькнуло удивления и едва уловимая хитрая радость (парень успел зацепиться взглядом за это микро выражение), как будто мужчина очень старый мудрец, и наконец-то его самый нерадивый ученик прекратил задавать глупые вопросы и научился понимать своего учителя с полу слова, какими бы загадками тот не изъяснялся. — Si… — тихо произнёс он, и Питер вдруг понял, как же ему идёт итальянский, — notte, bambino. Парень увидел как он заходит в красивый старинный зал на первом этаже виллы, немного горбясь и скрипя вьетнамками, как он на ходу легко касается рукой головы статуи нагого каменного мальчика, удерживающего руками на своём плече блюдо с фруктами и как его шаги и тень тихо ускользают в одной из комнат персонала под лестницей. Он был наполовину седой, но такой легкий, молодой, жилистый, сильный и ловкий, что Питер никак не мог отвести от его фигуры глаз. Он заметил, пока таращился на уход мужчины как истукан, что тот всегда носил лёгкую щетину, а места на коже рядом с краями его круглых глаз были прорежены тоненькими мимическими морщинками. Вдруг необъяснимое напряжение, сковавшее его тело, отступило, мурашки побежали по коже, и она сделалась гусиной. Заныла одна из ран на пятке. Питерс чертыхнулся.

***

Вскоре парень понял, что вместе с Энтони живет ещё один большой рыжий кот, с таким же колокольчиком на шее, как и у черныша. И что ни один из них не отзывается на «кис-кис» и что каждый из них так же осторожен к чужим рукам, как и Питер осторожен, если ненароком встречался взглядом с хитрыми карими глазами Энтони. Парень видит, как легко и непринуждённо общаются с мужчиной итальянские гости, и ему страсть как хочется пообщаться с ним так же, но что-то его останавливает. Он знает, что Энтони говорит на ломаном английском и хорошо понимает его язык, но ему отчего-то очень стыдно, что он не знает ни слова по-итальянский и все время невольно заставляет Энтони здороваться с ним на его языке. Несколько дней уже он корит себя за то, что не купил итальянский разговорник. И ещё очень сильно нервничает на ужине, когда ходит в местные кафе и рестораны, потому что ни слова не понимает по-итальянски. Ему приходится тыкать пальцем в меню наугад, мило улыбаться официанту, делая вид, что он сделал выбор, который точно хотел, и уплетать за обе щеки, что приносят ему горячим прямиком из жаровни кухни. Без перевода сразу он понимал только два слова: паста и пицца. Вечером Питер нашёл наконец точку в своём номере, где хорошо ловил wi-fi. И сразу приступил к делу. Он открыл свой новенький блокнот, достал блестящую ручку-перо из пластмассовой упаковки с бархатистой вмятиной под неё, залил чернил, расписал на последней страничке и принялся за работу. К глубокой ночи он составил себе свой маленький разговорник, сильно отсидев ногу, так что до туалета ему пришлось перетаскивать левую конечность руками как костыль. Ещё его закусали шустрые и противные южные комары, которые летели на яркий свет в не предусмотрительно оставленное открытым настежь окно. Программа с переводчиком к тому времени устала сотрудничать с ним, смартфон устал еще раньше, потому что нагрелся и вот-вот норовил перезагрузиться принудительно. «Этого мне с головой хватит на первое время, — подумал про себя Питер, любуясь своим здорово исписанным блокнотом, с отметками на полях о правильном произношении и ударениями. — В следующий раз можно будет выписать какие-нибудь фразеологизмы». Он пьяно ухмыльнулся под бутылку вина, и вскоре алкоголь невидимой глазу силой затащил в сон. Он без сил упал на кровать и, не укрывшись, уснул крепким сном. За несколько дней Питер нашёл для себя любимый ресторанчик по вкусу (да ещё и к счастью с дубляжем меню на английский и немецкий) и каждый вечер в гордом одиночестве вкушал высокую итальянскую кухню. И главное то, что выбирал он сам, а не то, что выбиралось волею судьбы. Обойдя не мало подобных заведений, Питер быстро просек фишку местных кафе и ресторанов: везде приносили огромные порции еды, по его меркам явно рассчитанные не на одного человека. Особенно что касалось пиццы и пасты. Он задается все время украдкой поглядывал на соседние столики, за отдыхающими итальянцами. Нередко они сидели большими семьями, по пять-шесть-семь человек, каждый заказывал себе по одной огромной пицце и с удовольствием, медленно и лениво, уплетали эту громадину в один рот. Насмотревшись на проявления южного аппетита, Питер решился повторить этот подвиг и сразу же с треском провалился: съев три кусочка этой громадины и ещё половинку от четвертого, он так наелся, что с трудом мог встать из-за стола. Ему было даже как-то немного стыдно, даже дети уминали по пицце целиком! А он не справился и с половиной. Пришлось просить официанта на ломаном итальянском завернуть с собой. Тот быстро понял его, сбегал на кухню, и через минуту его неосиленная пицца уже лежала в одноразовом фольгированном контейнере. У входа в отель, в метрах девяти-десяти, взглядом его поймал Энтони и ухмыльнулся, увидев его контейнер. В ответ Питер помахал ему рукой и поплёлся в свой номер. Такое общение с помощью жестов почти не наносило урона его стабильному нормальному сердцебиению, и он даже не хотел начинать копаться в себе, по какой причине вид пронзительных карих глаз Энтони вызывал у него такой ступор. И столько чувств. Жесткие черные волосы Энтони были в постоянном беспорядке. Его привычку напевать себе под нос неаполитанские мотивы, пока сухие, но сильные руки были заняты работой, Питер находил чрезвычайно умилительной. Наверное, мужчина бы удивился, если бы узнал, что когда-то он выучил наизусть одну очень красивую, но грустную итальянскую песню сеньора Гальярди. Конечно Питер не был уверен ни в своем голосе, ни в словах, поэтому осмеливался напевать ее только находясь наедине с собой. Но у Энтони петь получалось очень хорошо, особенно на его родном итальянском. Ещё лучше у него получалось свистеть. Никогда Питер не слышал, чтобы кто-то так чисто и аккуратно высвистывал каждую ноту в мелодии. Ему самому никогда не хватало на это воздуха и какой-то врожденной музыкальности, которая была у Энтони. Иногда по утрам в своем номере Питер просыпался от мелодичного громкого насвистывания и звука шаркающих о брусчатку вьетнамок и непроизвольно улыбался: вот его Энтони под его балконом, встал ни свет ни заря и уже выполняет утреннюю работу у бассейна, пока ещё солнце не сильно печёт. В такие моменты парень садился на кровати ровно, расслаблял гортань, и его песня — правильная или неправильная — стремилась долететь до моря, чтобы шум волн на пустующем диком пляже захватил и проглотил его голос.

«Чего хочет эта музыка сегодня вечером, Та, что вновь навевает прошлое, Та, что снова уносит меня в твою любовь…»

Питер выглядывал в широкое окно, отодвигая ставни, с третьего этажа, на котором жил, чтобы впечататься своим мучительным взглядом в затылок мужчины, вдыхая соленый и влажный запах. Энтони замирал за своей работой, как только парень находил его, и устало потягивался. Руки его тянулись вверх и в стороны, а майка поднималась следом, оголяя загорелый бронзовый живот и ещё чуток — торчащие ребра. Сеньор Гальярди звучал устами Питера.

«Что мне теперь делать со всей своей жизнью… Если тебя в ней больше нет?»

Питеру казалось, что воздух вокруг был отравлен ленью. Купаясь в штормящем море, парень поплыл подальше от берега. Прямо над его головой пролетела противно визжащая белая чайка с желтым, заострённым, крючкообразным клювом. Она широко расставила крылья и долго провожала его своим птичьим не мигающим взглядом. Когда ее внимание переключилось на что-то другое, она точно, одним движением выпрямила шею на место. На мгновение Питеру сделалось жутко. Потому что он видел, как несколько секунд назад на него смотрели абсолютно человеческие глаза. Бирюзовая вода помутнела от волнения моря, сверху сухим жаром обдавало солнце. Парень зажмурился и нырнул в знакомую прохладу. Он стоял у берега моря голыми ногами на мокром песке и вдыхал в себя теплый вечер. Любовь… жаркая и страстная, светло-желтым, едва тёплым песком обволакивала край лоснящегося моря, поглощавшего закат. Поцелуй. Поцелуй крепче. Крепче чем итальянский, черный как ночь кофе. Крепче чем объятия девственных и влюбленных юноши и девушки. Крепче запаха строгого мужского одеколона, принесенного ветром с юго-востока. Поцелуй крепкий и пьянящий. Словно его чувства к Энтони, цветками олеандра обрастающие смыслом, глубиной и осознанностью.

***

Стемнело. Хозяин белой виллы смотрел вдаль как-то грустно, и очень не хватало его привычной домашней улыбки. Видимо пришла очередь Питера интересоваться, что случилось. Оказавшись у мужчины за спиной, как-то с придыханием он произнёс, чуть ли не споткнувшись на полуслове: — Энтони… Мужчина обратил свое внимание на него и весь превратился в слух. И вдруг парень выпалил вопрос, прямо в лоб: — Ты же был в Венеции? Питер балбес. Не это он хотел спросить. На удивление мужчина оживился и даже подобие его завсегдатай приветливой гостеприимной улыбки появилось на лице. Наверное, Питер отвлёк его от чего-то важного, от чего-то столь серьёзного и печального. Может быть вид тихого моря пробуждал в нем необъяснимую тоску? Он сказал: — О! Да! Недавно. Там, в Венеции, живёт вся моя семья. Энтони сразу оживился. Значит Питеру не показалось: мужчине нравилось с ним общаться, пускай и на английском, хоть и получалось это странно, но в отличии от парня, языковой барьер и произношение совершенно не беспокоили Энтони. С удивлением он заметил, какой у мужчины приятный и нежный голос, какая красивая речь. Венеция. Ах, Венеция! Некогда одна из самых богатых и гордых стран Европы — теперь только часть Италии и вынуждена жить за счёт туризма. В настоящее время это огромная старинная декорация, настолько красива, насколько давно утеряно пуста. И прежняя прекрасная Венеция осталась памятью лишь в фильмах и врезалась в страницы истории как потерявшая величие и ставшая ничем. Питеру стало грустно даже от мыслей об этом, ведь ему понравилась Венеция. Когда он побывал там полторы недели назад, она поразила его своим историческим шармом, своей старинной грацией. Энтони поинтересовался, как поживает его израненная раковинами моллюсков нога. Он, сам от себя не ожидая, вальяжно закинул раненную конечность на пляжный лежак, отвлекаясь от мыслей, и продемонстрировал мужчине ровно распоротую пятку и криво — большой палец той же ноги. Потом ещё больше парень не ожидал того, что тот звучно рассмеется на этот немой жест и схватится за живот, давясь своим глухим смехом. — Ну, а что… — безнадежно и насмешливо ответил Питер, тоже улыбаясь своему действию, расплываясь одним целостным счастливым пятном по лежаку. Легкость и душевность Энтони начинала ему нравится с утроенной силой. Как и сам он. Питер отметил, как вновь очень сильно забилось сердце, даже все приятно сдавило в груди. Он подумал, что хочет сесть к мужчине поближе и хочет, чтобы тот ещё раз посмотрел своими глазами цвета крепкого кофе на него и опять рассмеялся или рассказал ему что-нибудь ещё. Да пусть хоть на итальянском, все равно! Все равно, что парень не пойму ни слова, если только мужчина не будет пересказывать ему все меню какой-нибудь пиццерии. Все равно… он перестал улыбаться и Энтони тоже. Они вдруг замолчали, мужчина привстал с лежака, взял большой железный крючок и за ручку подцепил робота, похожего на пылесос, который чистил бассейн от песка. Тот быстро пополз вверх по стенке бассейна и вскоре вынырнул наружу. Энтони выключил его из розетки, насухо обтер тряпкой и убрал в небольшой крытый гараж рядом с бассейном. Питер ещё никогда не видел роботов, занимающихся уборкой бассейнов. С интересом он встал и подошёл, чтобы рассмотреть его, и случайно, невольно, огибая Энтони, коснулся его руки. Ее будто ударило током, но он сделал вид, что ничего не заметил и прошёл дальше, к пылесосу. В момент он почувствовал, даже не смотря на мужчину, как между ними что-то пронеслось и кольнуло их обоих, ему уже неважен был ни робот, ни Венеция, ни море, ничего… Он хотел только ещё хоть раз коснуться руки мужчины, пусть даже и тыльной стороны, пусть это будет его нога или лоб, или щека… пусть просто это будет его тепло. Он испугался своих же мыслей. Что он вообще такое думал? Столько лет его сердце ничего не трогало, он путешественник с холодной к людям душой скитался из страны в страну, ища спокойствия в местах, книгах и рукописях, пока не был занят работой в родной стране. А здесь, в этой Италии, на ее окраине он вдруг что-то почувствовал, и это уже было не остановить. Оно бешеным теплом разливалось по всему его телу. Он крикнул Энтони, что ему пора, и понесся в свой номер за чистыми листами и перьевой ручкой. Когда он исчертил с двух сторон листов двадцать крупным размашистым текстом, успело пройти уже часа три, если не больше. Его разум помутнел. Он был словно пришибленной оглушенной рыбой и слегка пошатывался из стороны в сторону от сильной усталости. Когда он вышел на свой балкон, чтобы выкурить немного вишневого табака, он увидел неизменно одинокого Энтони, который сидел на лежаке, подогнув одну ногу под себя, смотрел вдаль и слушал шум моря. Рядом с ним лежало, свернувшись в клубочек, чёрное пятно с колокольчиком на шее. Табак был чуть влажный и очень ароматный. Его трогательные искры — единственное, что могло выдать присутствие Питера на том балконе. Он не знал, как Энтони, а он уже давным-давно не боялся одиночества. Питеру вовсе не хотелось нарушать его одинокую идиллию. Единственное чего бы он хотел — чтобы в тот спокойный момент созерцания черного моря мысли мужчины были бы заняты только ним.

***

«Ванда! Неси белое вино!» Это была очень красивая итальянка моего возраста и высокого роста. Она проворно бегала между столиками с огромным подносом — больше ее головы в несколько раз. Когда он заказал позицию, что в меню значится под именем «рыбный суп», она долго пыталась объяснить ему, что эта порция чересчур огромная, и один он не справится. Но он храбрился, так храбрился, что ни на английском, ни на отчаянном итальянском ей не удалось убедить его в обратном, и она театрально сдалась. Через пару минут он увидел, как она бежит к его столику довольная словно кошка. Ее волнистые волосы смешно прыгали при ходьбе. Девушка осторожно подошла к нему, обогнула его стул и юркнула за спину. Затем Питер почувствовал, как очень большая салфетка плавно опускается на его шею, грудь и почти касается колен. Она заправила его верх салфетки за ворот летней рубашки. — Ничего себе, — только и выдал Питер, и когда вновь встретился с ней взглядом, то вдруг засмеялся, уже ничего и никого не стесняясь. Девушка засмеялась вместе с ним, став ещё довольней, чем была. Она что-то весело ворковала на итальянском, разводила руками, пожимала плечами. Он почти был уверен, что она по-доброму причитала, что сеньор, наверное, сошел с ума. А когда она закончила порхать над его столом — шустро ускакала дальше раздавать заказы. Он подумал про себя, что точно расскажет эту историю Энтони, чтобы тот тоже посмеялся. Или хотя бы попытается. На верху лестницы с закругленными ступенями, на бетонном выступе крыльца сидела трёхцветная кошка Энтони и взглядом провожала каждый шаг Питера навстречу к ней. Парень смотрел дальше нее внутрь помещения, на распахнутую дверь и на последней ступени осторожно присел рядом с ней, ненавязчиво протягивая свою руку. Кошка моргнула тем глазом, который прятался в тени большого черного пятна на ее ленивой, чуть вытянутой морде и очень нехотя, как будто делая ему огромное одолжение, обнюхала его согнутые пальцы. Он не стал сильно беспокоить ее и прошмыгнул в прохладу помещения, двигаясь к лестнице, как вдруг из ниоткуда возник Энтони, весь загруженный какими-то холщовыми сумками, держа в зубах глянцевую табличку с зачеркнутой дымящейся сигаретой и надписью «vietato fumare». Мужчина бы обязательно улыбнулся ему во все тридцать два, как обычно, если бы не табличка. Сегодня утром они уже здоровались, так что мужчина сказал: — Пфомошешь? Fer fafore. Питер едва понял значение второй фразы, и ему стало безумно смешно, так что он еле себя сдержал. — Конечно, — ответил он, вытаскивая из зубов мужчины глянцевый листок. — Куда это? Энтони пробормотал на своем топорном английском, иногда глотая окончания, что это нужно пристроить куда-нибудь на самое видное место. Потихоньку он вышел холщовым нагромождением из плотных прозрачных дверей на улицу, напугав шуршанием трехцветную кошку. Сумки он понес куда-то на минус первый этаж в соседнее здание виллы. Питер никогда не был заядлым курильщиком, но очень сосредоточенный вид мужчины сейчас точно отбил бы у него все желание. Он поозирался по сторонам, нашёл за стеной рядом с пустым баром старомодный телефон серо-зеленого цвета с крутящимся «колесом» для набора цифр. Он висел прямо под пластмассовым полупрозрачным коричневым колпаком, и к нему был приклеен листок с каким-то записанным на нем номером телефона. Питер воткнул табличку «vietato fumare» прямо сверху телефонной трубки, и она хорошо и плотно застряла между стеной и аппаратом. Рядом на полочке лежали большие книги и брошюрки-путеводители по Италии, на каком бы вы думали языке? Дни здесь тянулись как резина. И парню это очень нравилось.

***

Через две недели они здорово подружились с Энтони, и Питер узнал, что тот может быть очень смешным, и что тот прекрасно ладит с детьми. Темноволосая и очень милая малышка с загорелой кожей и карими глазками, которую парень сразу же прозвал Кудряшка Сью, топала за мужчиной по пятам словно заведенная куколка. За ней поспевал полноватый и очень загорелый мальчик чуть старше ее самой. В какой-то момент они тихо настигли тень Энтони, затем его самого и принялись с визгом индейцев апачи колотить своими кулачками по его ногам и везде, куда доставали руки, цепляясь за широкие шорты как за лианы. А тот шел вперед и даже не сгибался, делая вид, что не обращает внимания. Но Питер видел, как тот довольно, даже как-то заговорщически улыбается одними уголками рта, и ему самому становилось спокойно на душе. Он наблюдал за мужчиной и удивлялся, как же можно быть таким обаятельным. Тот безумно его восхищал. Он буквально чувствовал добродушие внутри мужчины. И весь замирал. Энтони был темным, уютным, укромным уголком его души, он мог наблюдать за мужчиной часами. Тот был весёлым, всегда опрятным, носил свои широкие шорты цвета хаки и заношенные, слегка мятые майки с широкими лямками. Он был довольно мускулист, и ткань идеально обхватывала его тело. Он создавал впечатление аскета. Как и всех постояльцев, Питера тот принял в свою виллу словно он его старый-добрый друг. По-домашнему он укутал заботой и спокойствием, и как к самому лучшему в мире хозяину своего пристанища, к нему тянулись постояльцы со всех уголков Италии. Как и потерянный в мире Питер. Но Энтони с распростертыми объятиями принял и его. И парень влюбился в его душу. В один день ему вздумалось с утра пораньше съездить в исторический центр Римини на прогулку. За два евро десять центов он купил билет в один конец, а затем за столько же билет и обратно в свой пригород. Подсчитав в уме, сколько это будет в долларах, вечером он пожаловался Энтони на такую неясную для него дороговизну. Тот объяснил ему, что у него никогда не было машины и он всю жизнь проездил на трухлявеньком велосипеде, но вроде бы билеты имели такую цену в Италии по причине слишком дорогого бензина. Он понимающе кивнул и успокоился. Из-за соленой воды, песка и жары у Питера быстро стали шелушиться стопы. Так что когда его пятка и палец ноги более-менее зажили, он купил огромную бадью какого-то итальянского крема для тела за шесть евро с оливой и принялся жирно, не жалея, смазывать им пересушенную кожу. На море он насобирал себе пол пакета разнообразных по форме и цвету ракушек для своего нового аквариума и, высушив их, сразу же запрятал глубоко в чемодан. Когда-то давно, отдыхая в Египте, он проводил в Красном море сутки напролёт, высматривая подводный мир. Такой красоты он не видел больше нигде. Вода сама держала его, ему даже не нужно было совершать никаких телодвижений, чтобы не пойти ко дну. Однако к концу отпуска кожа с лица из-за очень соленой воды слезала как старая шкура с рептилии. Но эти приключения того стоили.

***

В один из дней с полной луной случилось что-то необъяснимое. Вернее Питер так думал, пока не прочитал в новостях, что сегодня произойдет полное затмение: Марс заслонит Луну, и она на чистом небе будет казаться всем жителям Земли кроваво-красной. Он думал, что все это враки. Но оно действительно случилось. Правда кое-как, загораживая рукой яркие уличные фонари, он разглядел лишь грязный коричневый диск. И пока парень неспешно прогуливался по центральной улице, заполненной итальянцами, живой музыкой, танцами, шумом и гамом детей, заставляя многочисленных велосипедистов объезжать его, а более шустрых пешеходов — обгонять, пошёл мелкий дождь. Питер решил, что кроваво-красной луны ему не светило из-за надвинувшихся на маленький побережный пригород туч и глубоко вздохнул. Впереди была ещё целая ночь. Но ему так сильно хотелось спать, что он отправился обратно в отель, даже не купив по сложившейся здесь традиции безумно вкусного итальянского мороженого. А ночью ему приснился неясный кошмар. В комнату залетела маленькая летучая мышь, принеся за собой морскую прохладу. Трепыхаясь по комнате, выщелкивая звуки-иголки, она в панике билась о шкафы и стены. Эти звуки означали ее глубоко животный испуг, а еще — недовольство сложившейся ситуацией. Не меньше недоволен был Питер. Всю ночь в соседнем здании выла какая-то тревожная сирена и замолкла лишь к утру. Бакланы и чайки, пролетающие за окном, мерзко и надрывно смеялись, как будто в истерике, а шустрые и кусачие комары все время тоненько звенели над его ухом. Питер весь покрылся влагой в попытке отловить летучую мышь, от недосыпа и беспокойства голова держалась на его плечах свинцом. В конце концов попытки охоты не закончились ничем, а ему пришлось в спешке натягивать на себя свои пижамные штаны в клетку из легкого текстиля, потому что… Раздался осторожный стук в дверь. Ошалевший от омута затянувшейся безумной ночи Питер просто потерял дар речи, когда увидел на пороге своей комнаты заспанного Энтони. В какой-то момент реальность вокруг него исчезла. Руки мужчины сдавливали его шею, губы странно ощущались его телом, слюна еще отдавала зубной пастой, как будто тот только недавно принял вечерний душ. Все вокруг них зашлось хороводом падающей мебели: падали тумбочки, падали стулья, с грохотом упал вентилятор и обиженно перестал работать. Это они носили друг друга по комнате, вжимая в стены, это они устроили в комнате метр на метр ведьминский шабаш, швыряя в порыве страсти друг друга из угла в угол. Ему казалось, он сойдет с ума, потому что Энтони был безумно горячим, Питер стремился к нему душой, летел на его свет как глупый мотылек, хотел выжать из него все соки. Руки парня стискивали бронзовую спину и талию, руки мужчины — цеплялись за его мокрые волосы у лба и резинку штанов ночной пижамы. Капли стекавшего с него градом пота поблескивали на оголенном прессе. Питеру казалось, он сойдет с ума, если этот шум от тишины, окутавший их, продолжится. Но наваждение прошло. Он проморгался и вытаращился на Энтони в дверном проеме как на чужака. Тот устало потер правый глаз и подарил мне свою уютную улыбку. Улыбку, которую после этой страны парень узнает из тысячи других. Но если так мужчина улыбается всем, то это провал. В таком случае ему больно, и он чувствует жгучую ревность. — Здравствуй, — выпалил Питер, — что-то случилось? – Энтони ответил, что проходил по коридору и услышал, что он не спит. Вроде как даже ругается. Уж не на него ли часом? Конечно, это была шутка. Он поспешил объясниться, что проснулся от непонятных стуков по дверцам шкафов, а оказалось — случайная залетная летучая мышь потревожила его сон. — Ты улетаешь завтра? — спросил мужчина, засовывая руки в карманы шорт, и тут Питер спохватился, что некрасиво держит его в дверях на пороге. Он распахнул дверь шире и пропустил ночного гостя внутрь. Когда мужчина сел на плетеное кресло, мимо зловеще спикировала мышь чуть ли не ему на голову, но он сидел совершенно невозмутим, как будто подобное происходило с ним каждый день. На его вопрос Питер тревожно кивнул, не отрывая широко открытых глаз, бдящих за мохнатым узурпатором власти в его комнаты. Энтони хихикнул, вальяжно закинул согнутую в колене ногу на ногу и полушепотом заверил, что поймает ее — он умеет — и Питер будет спать спокойно. — Не волнуйся. Питер рассматривал его фигуру, и ему казалось, что сегодня мужчина находился необычайно близко к нему. Что их не разделяло никакое расстояние, их вообще уже ничто не могло разделить. И волновался он вовсе не о ночной мышке. А о том, что эта иллюзорная мысль была всего лишь желанием, заключенным в его голове. Адриатическое море за окнами пришло в действие. Волны разбивались о прибрежные скалы и обрушивались брызгами на холодный пляжный песок. Стволы деревьев скрипели от ветра, веточки переплетались, шелестели листья. Он растерянно посмотрел на Энтони: в его обычно добрых глазах плясали хитрые сумрачные черти.

***

Питер не мог остаться здесь на все лето, что уж говорить о том, чтобы остаться здесь навсегда. У него никогда бы в жизни не хватило денег на такую роскошную жизнь. Поэтому он пригласил Энтони к себе, в Америку. Мужчина вежливо и внимательно посмотрел ему в глаза и сказал, что зимой отель закрывается. Он как хозяин, да и весь персонал, уходит в отпуск до ранней весны на полтора-два месяца. Энтони пообещал, что приедет к нему в это время и привезет с собой кучу вонючих сыров (здесь он печально усмехнулся). Или это Питер уже придумал потом?.. А ещё научит его готовить самые вкусные итальянские соусы. Парень силой заставил себя улыбнуться: и без зеркала было понятно, что вышло очень криво. Совсем не искренне. Его разочарование грузно отпечаталось на лицо, ему было совестно, что в последний момент он не смог выполнить свой долг. Всего лишь подарить мужчине улыбку. Легкую, как пушинку, и загадочную. Чтобы было одному только парню известно, что за ней стоит на самом деле. «Speak softly love» из приемника в зале, исполняемая неизменно на пианино, вновь приглушённо резала по его сердцу. Он обхватил ручку чемодана, развернулся и побрел по асфальтированной аллее вдоль старых белых кленов к выезду из гостиницы, уводя за собой свою тень. Тихонько позвякивал металлический замочек на плетущемся за ним багаже. Не было ни ветра, ни людского шума, ничего. Только музыка мягкой любви и его нарастающая тоска. — Спокойной ночи! — услышал Энтони подрагивающий голос из-за спины Питера. Парень этого не видел, но ему очень хотелось верить в то, что прекрасные карие глаза на мгновение заплыли мокрой пленкой, а лицо выражало странную печаль и сожаление. По крайней мере так он напишет в новом рассказе и будет очень счастлив. Ведь на самом деле все было не так. Сердце билось и сжималось в такт эху слов в его голове, которые он произнес: «спокойной ночи… спокойной ночи… спокойной ночи». — Buona notte, bambino, — тихо ответил Энтони ему вслед. Через пару минут Питер обернулся, томя надежду в самый последний раз увидеть взгляд его любимых, хитрых, проницательных глаз. Когда тревога уже норовила съесть его с потрохами, а сердце зверем билось о ребра. Но на аллее уже никого не было.