Изъян

Эта рыжая не понимает. Ничего не понимает. Лена стоит у станка, тянет носок, щурит глаза. Сверлит взглядом ровные жёсткие лопатки, между которыми змеится косичка; не замечает ещё троих учениц, стоящих между ними, будто те — прозрачные. Рыжая Наташа всего-то на три года старше, а ведёт себя как взрослая, зачем-то лезет опекать Лену. Ну да, в любом девичьем общежитии плетутся интриги и случаются драки, куда изощрённее мужских; а у них вообще не интернат, а банка с пауками. И Лену не любят — за то, что она в стороне, за то, что отличается чем-то незримым, за то, что хороша в учёбе. Но в банке с пауками выживает лучший и сильнейший. Это крутится в голове, пока Наташа, выйдя в центр зала, крутит фуэте. Показывает пример. Лена считает про себя обороты. Мерно дышит, а движения всё равно выходят резче, чем у Наташи. Та дерётся как танцует и танцует как дерётся. Мах ноги. Лена вспоминает то, что не хочет помнить: такой же мах в драке, удар, припечатанная к стенке туалета ровесница Наташи, только что выдравшая у Лены пучок волос. Над правым ухом снова саднит, перед глазами всё заволакивает яростной неуправляемой обидой — детской обидой, надо избавляться от этой привычки. Наташа крутит фуэте, идеальная-примерная до зубовного скрежета. И ведь Лена правда скрежещет у станка. Наташе хочется поиграть то ли в старшую сестру, то ли в героиню. Как она тогда протянула Лене руку — мол, вставай, — и улыбнулась, чёрта с два забудешь. Возьмись тогда Лена за эту руку, всё пропало бы. В банке с пауками нет подруг и сестёр. Тот, кто хочет казаться хорошим, должен оказаться самым коварным, тот и всадит между твоих сведённых лопаток нож. И Наташа ведь старше — значит, должна понимать это, значит, руку подала не для того, чтобы помочь встать, а для того, чтобы показать, кто тут лучшая. Но жестокие законы усваиваешь быстро — и Лена предпочла почувствовать холод мокрого кафеля, а не тепло чужой руки. Оперлась на пол и поднялась сама, хлюпая разбитым носом. Наташа всё ещё крутится на месте, как волчок, который не падает вопреки законам физики. Красуется. Раздражает. — Анна Павлова не любила фуэте, — вдруг громко заявляет Лена. Старше — ведь не значит лучше. К тому же, они все тут девочки; а тут, как известно, молодость — фора. Лена нагонит её и перегонит.

***

Учебники — на класс старше. Литература — на год вперёд по программе. Физические нагрузки — максимально допустимые для возраста. Никакого заискивания перед учителями, только тяжёлый труд и постоянное самосовершенствование. Наташа почему-то радуется. Улыбается, когда лучшей в классе оказывается Лена; а Лена злится, потому что напрямую с Наташей им не соревноваться сейчас ни в чём. Разница в возрасте — такая, что сотрётся через десять лет начисто, но сейчас эти три года — целая пропасть. А ещё успехи Лены будто отложены в дальний ящик — преподаватели обсуждают только старших. Одни говорят: Романова будет идеальным оружием. Другие говорят: она с изъяном, вот увидите. Невидимый, неуловимый «изъян» Наташи Романовой греет душу Лены. Так греет, что зимой в библиотеке Красной Комнаты не мёрзнут руки. И, как оказывается, стоять босиком на полу ванной комнаты и подслушивать, что делается ночью в соседней ванной, тоже не холодно. Звуки еле слышны за льющейся водой — разговоры, шёпоты, вздохи, что-то такое, от чего кровь в жилах должна бежать быстрее, но у Лены — не бежит. Наоборот, она становится увереннее, едва ли не самодовольной. Вот он, должно быть, изъян Наташи Романовой. Вот он — чувство к тренеру, который не просто стар, а со своей механической рукой на человека не похож. Даже будь Лене не тринадцать, она не стала бы соперничать с Наташей за Зимнего Солдата. Дело даже не в том, что Лене не нравятся ни он, ни роман Набокова про Лолиту: знание об их с Наташей запретных отношениях и есть тот нож, что можно хранить в тайнике, точить, разглядывать, когда совсем трудно — а потом всадить в спину той единственной, что впереди.

***

Думала — вылетит отсюда прекрасной бабочкой. А теперь лежит Наташа пустая, как высосанный кокон, скрючившись на больничной койке. Лена должна чувствовать себя лучшей. Должна наслаждаться тем, как легко вошёл нож в Наташину спину, как точен был это удар, как удачно выбран момент. Но смотреть на Наташу почему-то тошно, и Лена пялится в раскрытую книжку. Строки пляшут и ускользают. Чувствовать ничего не хочется — и у неё почти получается, она же одна из лучших; и всё личное распадается на атомы, на холодный расчёт, личную выгоду, удовлетворение от достижения цели. Но так же, наверное, чувствовал себя Нерон, когда горел Рим — чувствовал и не признавался. — Если тебе что-то будет нужно — скажи, — участливо отзывается Лена на шевеление Наташи и перелистывает страницу. Она делает это механически, через равные интервалы — так и не читая, думает о своём. Можно, конечно, считать, что Лену посадили «заботиться» о Наташе потому, что теперь Лена — лучшая в Красной Комнате, и ей доверяют. Но что если это новый тест? Что если наставники сделали это, чтобы посмотреть — не заразны ли эти изъяны, не поражена ли ими Лена? Это не сочувствие, говорит она себе, поднося Наташе стакан воды и таблетку обезболивающего. Это не чувство вины, повторяет Лена, накрывая спящую Наташу одеялом — будто это поможет от озноба.

***

В судьбу Лена не верит — потому что это насмешка не судьбы, а конкретных людей. Или просто цена, которую она будет платить за свой поступок, пока одна из них не умрёт. А они обе могут прожить очень долго: лучшие в Красной Комнате, как-никак. Обычно старшие сёстры следят за младшими. У них всё шиворот-навыворот в их фальшивой семейке: младшая приставлена к старшей, чтобы вовремя уловить возможное предательство. Могли же ведь просто убить Романову. Сразу, надёжно, без лишних трат нервов и сил. Но, говорят, она — ценный ресурс. Не выбрасывать же её из-за одного недостатка. Лена всегда безжалостно швыряет в мусорную корзину под протекающей раковиной кружки с обитым краем, туфли с поцарапанными каблуками, одежду, на которой появилась дырка миллиметр на миллиметр. — Младшая живёт не по средствам, — сетует «мама», вынося мусор, если соседи замечают «хорошие вещи». Они здесь все как на ладони, обычные в обычном московском дворе, чуть-чуть в стороне от удачи. Раскроены и вшиты так, чтобы не выделяться. Их соседи уважают и любят «старшенькую», которая работает учителем физики и постоянно ездит куда-то повышать квалификацию и обмениваться опытом. А младшая, Леночка, живёт не по средствам и всё катается отдыхать куда-то с хахалями, проститутка, наверное. А такие надежды подавала! Когда она курит и плачет у скрипучей решётки, ведущей в арку подворотни, бабули-соседки идут мимо и шепчутся: ну вот, очередной бросил. А Лена стоит в Наташиной куртке — свою выкинула, кожа треснула на локте, пока на мотоцикле гналась за очередным террористом «кавказской национальности», — и сигареты курит тоже Наташины, впервые в жизни курит, потому что нашла их в кармане вот только что, а от куртки пахнет чужими духами. И очень хочет позвонить своему грёбаному начальству и заорать, что это она, она — лучшая, она должна была отправиться в Будапешт на эту миссию, она должна была уехать с американским агентом и вырваться из этой паутины, где Чёрные Вдовы — не паучки, а запутавшиеся бабочки. Но не звонит. Это Наташа вырвалась и ей уже ничто не грозит, а Лена — повязана по рукам и ногам. У лучших здесь нет своего мнения. Да и вряд ли враг мог перевербовать агента, в котором нет изъяна.

***

На ногах — дешёвые тапочки из «Пятёрочки»: плетёная соломка, синтетические цветочки. И футболка дешёвая и дурацкая, и шорты — из старых обрезанных джинсов. Лена шлёпает через двор к мусорке, не переобувшись. — Денег-то совсем не стало, пробросалась, — шепчутся у подъезда. Лена — прямо в тапочках — идёт через арку на улицу, прислоняется спиной к жёлтой стене и закуривает на виду у нарядных прохожих, сдувает дым в сторону цветочного магазина, откуда по-похоронному пахнет увядающими в стоячей воде лилиями и розами. Не слушать же старых перечниц, пока куришь и пытаешься успокоиться. «Родители» за годы до безумия вжились в свои роли и запрещают делать это в квартире. Аргументируют тем, что лучшая Чёрная Вдова не должна курить. Вредные привычки ухудшают боевые качества. Нельзя так, Лена, говорят они. А что Лена? Лена растекается без привычного соперничества, как амёба, ощущает себя бесформенной массой без цели — пусть тело подтянуто всем на зависть и уродливы в нём только «балетные» пальцы. Но раньше бы она их не показала — а теперь вот, торчат из дешёвых тапочек. И они — изъян. И курение — изъян. Но Наташе ничто не мешало, даже непристойно отросшие крашеные волосы. Лена вспоминает: сидели тогда весной на веранде, в каком-то кафе на Третьяковской. Вечер был тёплый, мягкий, пиво — не идеально ледяное, но приятное, и Наташа такая неидеальная и расслабленная не по-здешнему — будто они и правда сёстры, и не в центре шумной пыльной Москвы, а поехали вместе куда-то на курорт. Просто отдохнуть, а не выслеживать неугодного политика или сбрендившего учёного. — Соседи интересуются, куда ты делась. Ненавижу это. Говорю всем: сестра — учитель физики, вышла замуж, уехала на Запад. Муж дома ремонтирует. — Это не про меня, — смеялась тогда Наташа. И смех у неё был горький — никакой стаут с дымом пополам не дотянет до такой горечи. И взгляд у неё был такой, что Лене не забыть. Наташа всё знала. Поняла, догадалась, прочитала по Лене, сумев сосредоточиться на пляшущих строчках. Или, может быть, Наташа всегда знала, кто сдал её и Зимнего Солдата. — Я должна была забрать тебя с собой. — А это не про вербовку в Щ.И.Т. Это про раннее, сорванное, незажившее. Знала. Простила. Любила. Не притворялась — и всё понимала, как могла понять только сестра по банке с пауками, но сестра, имеющая изъян: живое сердце. Кончики пальцев холодеют, и Лена чувствует в них сигарету лишь тогда, когда докуривает до фильтра — и кожу жжёт. Может, если бы не Лена — всё это было бы про Наташу. Она сбежала бы из Красной Комнаты, уехала на Запад с мужем, думала бы об ипотеке. Забрала бы с собой Лену. И жила бы. Лицо Лены ничего не выражает, когда она идёт обратно и пересекает двор по диагонали. С такими лицами ходят девочки, которым не очень-то повезло, но они знают, что слишком хороши для места, где живут. Соседи привыкли; соседи не должны обращать внимания на «непутёвую Ленку». Но на этот раз её окликает толстая тётя Ира со второго подъезда. — Лен, — кричит она, и крик во дворе кажется глухим и плоским. — Как там у Наташи дела? — Не знаю. Не пишет, — спокойно отзывается Лена. — А-а, зазналась. Нехорошо, не ждала от неё. Всегда такая сердечная была… Ну ты ей позвони сама, что ли, скажи, что чем выше забралась, тем больнее падать. — Ага. Лена хлопает подъездной дверью. И зачем-то думает о запредельной чужой высоте и о том, как бы дать разрастись внутри себя тому же изъяну, что убил Наташу. Ведь иначе цену за дела свои не выплатить.