Наше вечное

      Юнги смотрит на огонь, вслушивается в треск ещё не полностью сгоревших поленьев. Он в накидку меховую сильнее кутается, воротник к горлу прижимает. Не во всей избе ещё жарко, но так, у огня в печи, — комфортно. Юнги ладони потирает, дышит на них, а после встаёт с лавки. Он вытаскивает горшок из печки, осторожно ставит на каменную и тёплую поверхность. Мясо тушёное уже готово, от него пахнет ароматно травами и кореньями, сочностью и вложенными стараниями.       Юнги накрывает горшок пузатой крышкой, двигает его ближе к краю печи, чтобы остывать потихоньку начал. Юноша румяные и горячие лепёшки перекладывает в посуду неглубокую, на стол ставит, рядом с вяленым мясом. Омега смотрит на стул крепкий, отодвигает его немного. Недавно ещё солнце стояло высоко, грело землю, а за окном сейчас небо уже темнеет, от ветра листья неспокойно бьются, кусты высокие едва к земле не склоняются. Юнги задёргивает плотную ткань и зажигает свечи по углам. Становится светлее, и омега продолжает готовить стол. Он тщательно вытирает крепкую поверхность, кладёт ложки деревянные, расписные. Дрова в печи сильнее схватываются огнём, и Юнги помешивает их аккуратно, прикрывая лицо и шею тканью. Он успевает горшок с мясом поставить на стол, как в дверь стучат несильно. Четыре раза, с ритмом, который омеге прекрасно знаком. Юноша приглаживает волосы, чувствует беспокойство нарастающее. У двери он замирает на несколько секунд, на носочки вытягиваясь, а после спрашивает тихо: — Кто? — Это я.       Юнги одёргивает рубаху под накидкой и задвижку дёргает, вытаскивает крючок из петли. Он отходит в сторону, пропуская высокого альфу, запирает плотно дверь и оборачивается неуверенно. От его мужа холодом тянет, его волосы чёрные спутаны, накидка меховая не запахнута. Юнги взволнован и удивлён: он не думал, что Чонгук вернётся так рано, потому что обычно в доме главы селения гулянья не прекращались до самой ночи, а то и до утра. Особенно, не должны были так рано заканчиваться сегодня, в день ежегодного празднования Кузницы. — Как твои дела? — Хорошо. Ты вернулся рано, — говорит омега, принимая тяжёлую накидку и устраивая её на деревянную полку в углу. — Надвигается гроза, и отец принял решение распустить гостей пораньше, — поворачивается Чонгук и шумно втягивает воздух. — Он принял решение или ты убедил? — улыбается Юнги, обходя мужа. — Немного я. Не вижу смысла сидеть и пить за нашу работу, когда за окном бушует такая непогода. — Может, гроза обойдёт стороной. — Нет, тучи идут с севера. Они всегда ливни приносят. — Никогда в этот день непогоды не было, — качает головой Юнги, и Чонгук в согласии кивает. — Не бойся — наша крыша выдержит.       Омега сжимает ладони от неуверенности и к столу устремляется. У него сердце колотится, пальцы подрагивают. Юнги растерян, не знает, с чего начать. — Я приготовил похлёбку из дичи, мясо, лепёшки. Что ты хочешь? — Тебе холодно?       Омега оборачивается и чуть назад отступает, упираясь бедром в стол. Альфа над печью ладонь держит, на огонь смотрит недолго, а после переводит взгляд на Юнги. — Я оделся потеплее давно, ещё когда ужин готовил, и… Вот, привык уже к ней.       У Юнги сжимается в грудной клетке, глаза в пол опускаются. Он ставит на стол глубокие чаши и решает подать сначала похлёбку. Чонгук не очень требовательный к еде, не высказывается сурово по поводу накрытого стола. Только частенько просит готовить мяса побольше, особенно на ужин. Мяса у них много, как и птицы, поэтому у омеги выбора нет. Он понимает, как альфам необходима такая еда, желательно сочная, в больших порциях, и обязательно вкусная. Он тоже привыкает к почти постоянному запаху мяса, разнообразным ароматным травам. Чонгук садится на стул, собственноручно сделанный, рассматривает стол, посуду с едой, а после смотрит на Юнги. У юноши неловкость разливается, щёки жар охватывает, но горшок с похлёбкой он ставит твёрдо, наливает сначала мужу, потом себе, миску с лепёшками придвигает ближе. Юнги садится на свой стул, двигает к себе чашу с похлёбкой и, вместе с мужем поблагодарив богов за лёгкий рабочий день, начинает есть.       Похлёбка наваристая, ароматная, и омега с замиранием сердца украдкой смотрит на чужую реакцию. Сам он похлёбку пробовал ещё во время готовки, она чуть островатая благодаря новым специям, кусочки дичи сварены достаточно хорошо. Юнги переживает каждый раз, когда кормит своего мужа. Иногда Чонгук молча кивает после первой ложки и продолжает есть, иногда просит доложить ещё, тоже безо всяких комментариев. Юнги учили готовить, он знает много специй и трав, знает, как правильно приготовить мясо, как испечь хорошие лепёшки или пирог, сколько нужно бульоны варить. Но ему всегда очень волнительно, когда его еду пробует муж. Особенно по вечерам, когда он может прийти недовольный или расстроенный чем-то, когда от него пахнет напряжением и силой. — Вкусно. Спасибо.       Чонгук говорит тихо, отламывает ещё один кусок от лепёшки и макает в похлёбку. Он прикрывает глаза, облизывая губы. — Я положил тот ароматный белый корень, который ты привёз с базара в прошлый раз, — запинаясь, говорит омега и опускает глаза в свою тарелку. — Подумал, что он будет хорошо сочетаться с дичью. — Молодец. В следующую поездку на базар я куплю ещё.       Юнги кивает и жуёт лепёшку, покачивая ногами. Чёрные тучи ещё ближе подбираются, уже отчётливо виднеются из окна, и ветер набирает обороты. Они доедают в привычной тишине, а после Чонгук встаёт, потягиваясь. На нём рубаха серая, широкая, охваченная кожаным поясом, штаны простые и обувь тяжёлая до голени. Юнги почему-то думает, что можно по первому взгляду на альфу, даже в такой простой одежде, понять, что он сын главы селения, что охотник один из лучших, что в состязаниях разных участвует, наравне с отцом решает проблемы селения.       Юнги младше на пять лет и вырос в этом селении, он помнит, каким альфа был в детстве, как занимался усердно, ходил уже тогда с серьёзностью во взгляде. Они не дружили, потому что у омеги были другие предпочтения в играх, в занятиях и досуге. Да и было не принято, чтобы маленькие альфы с омегами играли вместе. Чон Чонгук играл не так часто, между домами не слонялся вместе с остальными альфами. Юнги понимал, что глава селения обучал своего сына, к их дому часто приезжали учителя из других селений, обучали маленького альфу стрельбе, борьбе, наукам. Дети любили облеплять взрослых, расспрашивать, восхищаться их одеждами и знаниями. И маленький Юнги тоже любил смотреть на учителей, прибывших из дальних селений.       Дети быстро выросли, и альфа стал часто ходить на охоту со взрослыми мужчинами, в кузнице работать, помогать новые постройки возводить. И дом, в котором сейчас они с Юнги живут, он тоже строил. — Пойду запру ворота и привяжу лошадей покрепче.       Юнги отрывается от окна и смотрит на высокого мужа, который студёную воду из кадки кружкой зачерпывает и пьёт большими глотками. Смотрит, как дверь за собой закрывает плотно.       Юнги помнит, как они встретились пару месяцев назад, на празднике урожая летом, где собрались все жители, где костёр большой горел, омеги пели и танцевали, альфы рассказывали об удачных посадках, успехах на тяжёлой охоте. Юнги тогда исполнилось семнадцать лет, всего за день до общего праздника, и он пришёл вместе с папой. Он смотрел на красиво наряженных омег, взволнованно отводил взгляд от молодых альф. Его семью знали как хорошую и порядочную. Папа был лекарем, готовил мази, лечил сложные ранения охотников-альф, помогал беременным омегам, а отец в кузнице трудился, лично делал оружие для главы селения. Юнги не боялся, не стеснялся, но жар не покидал тело, он волновал, путал и пугал. Омега хотел уйти незаметно, но понимал, что родители будут недовольны таким поведением, узнают о его побеге.       Юнги знал, что праздник урожая всегда тесно переплетался с выбором пары. Молодые омеги в этот день особенно старались, выбирали красивые одежды, лучшие украшения. Альфы по одиночке пытались ходить, присматривались и подходили или проходили мимо. Селение было достаточно большое, и приезжали на праздник с других мест, привозили свой урожай и разные дары, обменивались ими с представителями поселения Юнги. У омеги тогда метка взросления на бедре окончательно сформировалась, контуры появились, что означало его готовность встретить свою пару. У некоторых яркие метки были на шеях, на запястьях, на ладонях. Юнги был рад, что мог скрыть свою метку надёжно, и её расположение дарило надежду и спокойствие. И даже если в селении знали, сколько ему исполнилось, — его личную отметину не видел никто, кроме папы, и она была очень важной частью его жизни.       Омега помнит, как у костра столкнулся с вышедшим из толпы Чонгуком, которого последний раз на базаре видел три дня назад, как склонился в извинении и в смущении уйти попытался. Альфа за рукав его удержал, ближе подошёл, и Юнги в волнении почувствовал сильный древесный запах, ощутил жжение в шее. В бедро словно иглы воткнулись, вспарывая кожу там, где метка была. И альфа глубоко вдохнул, а после отпустил и голову наклонил. — Ты — мой омега.       Чонгук в дорогой одежде тогда был, в расписанной узорами рубахе, с ожерельем из перьев. А Юнги стоял, но ему хотелось только одного — убежать.       Отец Чонгука, Гюрен, одобрил выбор Луны, обнял крепко омегу на следующий день, а папа Юнги был вне себя от радости. Он собирал вещи сына, наставлял его, давал советы и целовал его постоянно в щёки, прижимая к себе. А Юнги плакал почти каждый вечер, сжимая сильно зубы, скручиваясь в комок. Он не понимал, почему о свадьбе стали радостно говорить, ведь Чонгук доволен ею не был. Юнги видел его отстранённость, когда они на дороге встречались, видел завистливые взгляды молоденьких омег, которые отворачивались, больше не приглашали Юнги украшения вместе мастерить, ходить за ягодами.       Свадьбу решили провести ближе к осени, до первого снега, и Юнги помнит её пышность. Один день гулянья, обилие еды, свою красивую накидку меховую, которую муж подарил. Поцелуй помнит, крепкие руки на своей спине. Они клятву произнесли по очереди, Чонгук застегнул на его запястье браслет красивый и прочный, а Юнги губами коснулся кинжала, который принадлежал альфе, в знак принятия брака и связи с этой семьёй.       Омега помнит первую ночь в новом доме, когда переступил через порог. В доме была одна большая комната, справа печь серая, у окна стол длинный, крепкий на вид. В углу на полках была посуда, а рядом с дверью — пустая лавка. У печи постель была с мехами, оружие висело на дальней стене, сундук большой стоял в ногах постели. На полу шкуры были расстелены, особенно много их было у кровати и у двери. Было не очень тепло, и в печи трещали дрова. Альфа положил на лавку плетённую сумку, зажёг две свечи. Юнги чувствовал тяжесть в животе от обилия пищи, ему хотелось хотя бы присесть, потому что ноги ужасно ныли от долгой ходьбы. У него сердце сильно стучало, пальцы подрагивали, а когда муж стал расстёгивать свою накидку — омега отвернулся. Он чувствовал, что в избе было ещё довольно прохладно, и спать нужно было в одежде, но понимал, что сегодня всё будет не так, как в прежней жизни. — Ложись.       У Юнги губы тряслись не от холода, а когда его плечи сжали и склонились к лицу — обмерло всё внутри.       Омега помнит под пальцами грубую ткань чужой рубахи, которую сжимал нервно в желании отодвинуть, винное дыхание своего мужа, его губы на своём лбу, а после тело сильное, которое придавило к постели. Он руками в крепкий живот упирался, голову почти до хруста в шее отворачивал, и внутри несправедливость и непонимание бились, огнём сердце выжигали. Альфа в ту ночь поставил свою метку, сцепляя зубы на шее сильно, удерживая под собой хрупкое тело и срывая с уст Юнги надрывный крик. Юнги ударил его локтём неосознанно, когда хотел перевернуться на бок, вскочить с постели, подальше от страха, от боли пульсирующей. Чонгук перекатился в сторону и вскоре уснул на животе, натягивая тёплые меха на тело, а Юнги у стены не мог пошевелиться, чувствуя спиной холод, а разумом — страх. Он душил в себе всхлипы, кусал пальцы и прижимал платок к ране. Платок, подаренный его мужем, красивый, белый, с узорами необычными.       Юнги на следующий день встал с постели как обычно, пораньше, выдохнул, когда рядом не увидел мужа, и потихоньку начал осваиваться. Печь растопил, решил приготовить овощи, испечь хлеб. Спустя довольно длительное время вернулся альфа с мешком тёмным на плече и небольшим узлом. — Здравствуй. — Доброе утро, — склонил омега голову, прижимая распахнутые полы одежды. — Я был на утреннем собрании. Выспался? — Вполне.       Альфа мешок скинул на лавку у двери, прошёл до середины комнаты и положил на стол узел. — Это тебе.       Омега бросил взгляд в ту сторону, подвинул на печке чашу с лепёшками и осторожно подошёл к узлу. Он был объёмным, не крепко связанным, выглядел чистым и новым. Юнги развязал его и увидел большой красивый гребень из дерева. Он был в форме необычного цветка, с искусной резьбой, прочными на ощупь зубьями. Рядом с ним, завёрнутый в серую плотную бумагу, лежал пирог. Юнги аккуратно отогнул края бумаги, учуял ароматный запах. От пирога теплом ещё тянуло, он был целым, круглым. — Это тоже тебе.       Чонгук у лавки стоял, сжимая в руках кофту красивую, шерстяную на вид, накидку бурую с пушистым воротником. — Прошлой ночью я поступил грубо и недостойно. Прими эти подарки и моё раскаяние.       Юнги поклонился и прижал свёрток к животу. А в груди всё ныло, от волнения жар охватывал лицо. Наверное, он выглядел сейчас ужасно растерянно. — Когда метка заключена в первую ночь брака, то Луна благословит его и шлёт спокойствие и равновесие в эту семью, — сказал Юнги слова, которые прекрасно помнил от папы. А после губу прикусил, опустив глаза в пол. Альфа брак этот не хотел, а слышать об его успешном благословении — подавно. Юнги не глупый, он видел взгляды Чонгука до свадьбы, его безразличие на самом торжестве к еде, пению и танцам. Только Юнги он держал крепко, целовал мягко, а после не оттолкнул от себя, одел омеге браслет аккуратно, погладив запястье.       Юнги понимал значение метки, то, как важна она в паре. То, что Чонгук поставил её полупьяным и силой — сломило хрупкий стержень внутри омеги. Но ему нужно было, чтобы в браке было спокойствие, чтобы Луна дала своё благословение. Ему страшно, непонятно и неизвестно. Здесь, в чужих стенах, он не чувствовал умиротворения, комфорта. Домой уже не вернуться, нарваться на гнев родителей и безразличные взгляды жителей — страшно. Он не знал, на что ему рассчитывать. Альфа в первую ночь не рвал на нём одежду, не пытался перевернуть на живот и навалиться, не говорил грубо. Он молчал, только сила его, понимание того, что он может сделать были ясны для Юнги. — Я надеюсь, что так и будет.       Юнги посуду моет в подогретой воде, в лохани, вытирает тщательно, крошки со стола убирает. Он подкладывает дров в печь, стелет постель. Чонгук приходит спустя некоторое время, запирает дверь, снимает меха и задувает свечи. — Закрыл ворота крепко, подбросил лошадям корм. — Они напуганы, наверное, — поворачивает голову Юнги и садится на кровать, снимая свою тёплую обувь. — А ты? Ты напуган?       Альфа даже в полутемноте выглядит таким же красивым, уверенным и сильным, ему всего лишь двадцать два года. Он садится рядом с омегой, берёт его ладонь в свою, поглаживая костяшки. — Я не боюсь грозу, — пожимает плечами Юнги, потирая своё колено. А после поднимает взгляд. — Или ты спрашиваешь про что-то другое? — Я не хочу знать про твои страхи, Юнги, — задумчиво говорит Чонгук, смотря на скрытый дверцей огонь в печи, — я хочу, чтобы их не было. Никаких. — Это очень непросто, — улыбается немного Юнги, зная, что в полутемноте, здесь, на постели, это не видно совсем. — Я вызываю у тебя страх?       Они женаты чуть больше двух недель, и за всё это время Юнги не плакал от боли. Он плакал от грусти, от воспоминаний о доме, плакал, глядя ночью на такую далёкую и величественную Луну, стоя на крыльце дома. Несколько раз на глазах выступали слёзы, когда он думал, что альфа хочет склонить его к постели. В те вечера Чонгук, сытый после ужина и уставший после тяжёлого дня, от стены его отнимал, к себе ближе двигал, гладил по волосам, спине, ладоням. У Юнги в те моменты дыхание сильно сбивалось, в животе скручивалось, и он пальцами сжимал чужую одежду. Но Чонгук просто гладил, укрывал мехами, а после начинал рассказывать об истории, о прочтённых им интересных книгах, об охоте. Он говорил негромко, срываясь на зевания или вопросы к омеге. Юнги отвечал, что он думал об этих историях и рассказах, высказывал своё мнение и сдерживал себя от желания прижаться к своему альфе, позволить обнять себя, потому что очень устал от постоянных опасений. Он боялся, что скоро хрупкое равновесие может сломаться пополам, и на двух концах окажутся Чонгук и Юнги, каждый со своими мыслями, своими желаниями и положением в жизни и селении.       Юнги старается, ведёт хозяйство, изучает интересные рецепты из книг, которые для него достал Чонгук, мастерит понемногу украшения для избы, общается с животными, которые теперь принадлежат и ему. Его альфа охотится, приносит в дом что-то новое, делает красивые и необычные подарки. Они вместе ездят на базар, гуляют по селению, работают вместе в поле, когда приходится, завтракают и ужинают за одним столом. А по ночам слушают друг друга, делятся крупицами своих прежних жизней, радуются хорошим новостям, печалятся из-за плохих. — Нет. Сейчас мне спокойнее. — Я счастлив, — выдыхает Чонгук и лбом в шею тычется, рядом со своей меткой. — Я рад, что ты не относишься ко мне как… — Как раньше? — мягко предполагает Юнги и чувствует чужой кивок. — Две недели брака — не очень большой срок. Но сейчас я чувствую себя по-другому. Спасибо, что прислушиваешься ко мне. — Мы женаты семнадцать дней. Я бы не стал, — сжимает его в руках Чонгук, — не стал бы не считаться с твоим мнением. Моя метка на тебе меня обрадовала в ту ночь, твои слёзы — расстроили. Во мне не было столько вина, сколько инстинктивного желания. Я больше не собираюсь так поступать.       Юнги гладит его по волосам, чувствуя их жёсткость, двигается ближе, смотря в очертания в полутьме деревянной двери. — Что, если всё это сон, и дверь сейчас откроется, впустит дневной свет, а мы проснёмся? И снова будет лето, утро праздника урожая, и совсем скоро мы должны будем встретиться. Почувствовать опять запахи другу друга, стоя среди жителей, ощущать на себе их любопытные взгляды, — он спрашивает робко. Он знает, что альфе найдется что-нибудь ответить, что тот не отмахнётся, не потянет на меха.       Чонгук поднимает голову, садится ровно и вытягивает руку. На его широком запястье браслет, сделанный недавно омегой собственноручно. Из крепкой нити и бусин красивых. Юнги видит сейчас только его очертания, но слышит стук бусин, представляет их перед глазами. — Тогда я встану с кровати и сразу же пойду к твоему дому, встречу твоего отца и скажу, что полюбил тебя за несколько дней до праздника. Когда встретил на базаре в ветреный день. Вы с папой продавали козу, а ты кутал её в ткань, защищал от холода. — А ты долго стоял рядом и выбирал стрелы из соседней лавки. — Я украдкой смотрел на тебя, Юнги, — шепчет Чонгук, сжимая его ладони, — а ты не хотел отдавать козу и говорил папе, будто чувствуешь себя на её месте. Будто это тебя скоро продадут, уведут из места, где ты вырос совсем в другое. Помнишь?       Омега влагу на ресницах чувствует, вытирает глаза осторожно, стараясь не привлечь внимание. У него в груди горит, наружу рвётся всё невысказанное. — Я правда тебе понравился? — Да, — отвечает альфа и обнимает, укрывая тёплым мехом, — я хотел подойти к тебе на празднике Урожая. Знал, что ты обязательно придёшь туда, потому что это принято. Я думал, что тогда ты будешь подготовлен к знакомству и не хотел терять эту возможность. Я и не представлял, что Луна настолько благосклонна, что пошлёт тебя ко мне как истинную пару. — Альфа сжимает руки, дышит на нежные щёки пряным дыханием. — Но на свадьбе ты не выглядел счастливым, — сквозь слёзы шепчет омега, сжимая чужой рукав, — ты хмурился. — Потому что ты был печален.       Юнги не знает, что ещё говорить. Это семнадцатый день их свадьбы, и сегодня он получил ответы почти на многие свои вопросы. От этого странное ощущение: то в жар бросает, то озноб проходится по позвоночнику. То хочется молчать, то наоборот — говорить, говорить. — Сейчас я не печален. — Тогда теперь будешь улыбаться. — А ты? — А я буду рядом. Ты ведь мой омега. Мой сильный Юнги.       Чон Юнги на ощупь тянется к чужому подбородку, склоняет лицо мужа к себе и к губам обветренным прижимается. Чонгук его сильнее кутает в тепло, за поясницу обнимает, касается ответно губ и целует щёку, скулу, висок и лоб. Поглаживает по спине, затылку.       Юнги благодарен Луне. Он показывал свои переживания ей, слёзы, грусть и потерянность. Ждал поздней ночи, чтобы выйти на крыльцо, взглянуть на великую Луну и безмолвно просить совета, не боясь непринятия и насмешки с её стороны.       Семнадцатый день их свадьбы подходит к концу, и Юнги в семнадцатый раз благодарит Луну за то, что она благословила их брак.