Взаимность

– Мастер… – голос хрипит и не понятно, виной тому холодный ветер или волнение. – Я… – подобрать слова заранее казалось глупостью, ведь он определенно не из тех, кто вынужден обыскивать свои карманы, чтобы выразиться чуть лучше зверя, но в данном конкретном случае это, похоже, было ошибкой. – Я давно хотел вам об этом сказать, но… – больше одного слова – победа, но не законченное предложение перевешивает в сторону поражения. Лес замирает. Воздух сгущается и теперь всё больше напоминает холодный чай, в котором без надежды на спасение, двое замерли на маленьких островках сушенных листьев. С виду спокойные, один в любимой белой рубашке, аккуратно заправленной в черные брюки и второй в своем неизменном костюме, любезно предоставленном хозяином его дома. Связь между ними натянулась, как тонкая красная нить и молчит, поддаваясь всеобщему непонятному настроению. Кто из них является тому причиной? Первый, всеми силами сдерживающий свои эмоции в строго размытых уже рамках или второй, позволяющий держать дистанцию и насильно не нарушая установленные на время границы? – Тогда говори, – спокойный и уверенный, подобно скале в бушующем море. Если бы только сейчас он прочитал его мысли, сумел бы понять то, что словами выразить не под силу? Или этот ворох оборванных фраз вперемешку с чувствами, которые так сложно обуздать, его бы только запутал? – Я люблю вас. По неизвестной причине все птицы разом сорвались с ближайших деревьев и с переливистыми возгласами поднялись в темное небо. Что послужило для них сигналом? Чей-то не осторожный скрип сломанной ветки под тяжелой лапой или могильное молчание, упавшее саваном на замерший лес? Впрочем, ведь это же птицы, их действия могут быть беспричинны. Внезапно они синхронно поворачиваются в сторону дома и любые вопросы рассеиваются от ощущения невероятной силы, волны которой докатились даже сюда. Ответ ещё не прозвучал, но уже понятен обоим. Долг зовет, не оставляя выбора. Карты на стол, так сказать. Игра окончена, победивших нет. – Прости, – на мгновение кажется, что его чистый и ровный голос слегка дрожит, но в следующую секунду он исчезает, словно тень растворилась с приходом ночи. Вопрос, который так и не прозвучал, опадает росой на примятый, травянистый покров поляны. Франкенштейн позволяет себе минутную задержку и одну единственную грустную улыбку. Это лучший исход, на который он мог рассчитывать, но всё же надеялся, кажется, на что-то другое. Его сердце, заходящееся в бешенном ритме, пропускает лишь один удар и вновь возвращается на правильную колею – размеренно и спокойно отмеряя секунды его длинной жизни. Служба, защита, поддержка – при следующей встрече он сделает вид, что этого разговора не было и продолжит оставаться рядом до тех пор, пока будет полезен. А затем… Кто знает, сколько он ещё проживет. Одним резким прыжком отталкиваясь от земли, он поднимается вслед за птицами и устремляется в ту же сторону, что и Рейзел. Его чувства – несколько сильнее и сложнее, чем обычная привязанность к своему покровителю, он оставляет там. Глаза горят, мышцы напряглись, а в голове уже выстраиваются в очередь колкие фразочки, которыми можно задеть и отвлечь предполагаемого противника. Он вновь полностью контролирует своё сознание и свои мысли. Только желание надрать кому-нибудь его наглую задницу в этот раз едва заметно сильнее. Всего через несколько минут ему предстоит узнать, что неловкий разговор, к которому он так долго готовился и который так отчаянно хочет забыть, окажется последним перед внезапной и очень долгой разлукой. *** – Мы ушли! – кричит напоследок Шин Ву, громко хлопая дверью. «Наконец-то!» – мысленно выдыхает Франкенштейн, с прискорбием осматривая оставленный после детей беспорядок. Сколько бы раз он их не просил, а крошки и следы от стаканов снова на месте, как и грязная посуда. На этот раз хоть собрали её со стола и соорудили не очень надежную с виду башню возле раковины. Желание позвать М-21 для исполнения его домашних обязанностей застревает в горле, сталкиваясь с неприятным воспоминанием, что все прочие жители дома сегодня тактично смылись «по делам», в то время как Регис и Сейра ещё не вернулись из Лукедонии. Вердикт один – в этот раз уборка вновь ляжет на его плечи. – Мастер, не хотите ли чаю? Сегодня я купил один редкий сорт чая, меня заверили, что напиток получается очень мягкий с ненавязчивым цветочным ароматом, – Рейзел кивнул и вернулся к наблюдению за ночной жизнью города, погрузившись в глубокие размышления. В последнее время он стал ещё более рассеянным и едва заметно слабее, хоть и старался этого не показывать. Недавние события по энергозатратности с лихвой обгоняли весь период, который они провели вместе в Лукедонии. И нагрузка тогда сказывалась не так сильно и всегда была возможность спокойно восстановить силы. Тогда они просто жили, без постоянных угроз и незваных гостей. Главы наведывали их раз в десять лет, что по меркам тех дней было даже слишком часто, а Музакка объявлялся с такой хаотичной непостоянностью, что крайне сложно назвать его частым либо редким посетителем. Были ли они счастливы в то время? Сложно ответить. Капельки горячей воды отскакивают от дна и брызгами попадают на кожу. Совсем не больно, но раздражает и вынуждает Франкенштейна отвлечься от мыслей о прошлом. Те дни прошли и всё стерлось с земли, оставив только след. Кажется, иногда он на самом деле немного скучает по той спокойно и немного нудной жизни, хоть она и не соответствовала его характеру. – Разве тебе было скучно? – внезапно спрашивает Рейзел, заставляя его замереть. – Ты вновь слишком громко думал. – Разумеется нет, Мастер. Я просто вспомнил, что было время, когда ваше здоровье не подвергалось таким испытаниям, а вашей жизни ничего не угрожало, – аккуратно ставя чашку на стол рядом, отвечает Франкенштейн. – Извините. Поклонившись, он уже хочет вернуться на кухню к уборке, чтобы поскорее занять себя чем-то полезным, как вдруг ощущает желание продолжить разговор. Но это не его чувство, а значит его просят остаться. – Тебя действительно настолько тяготит наша нынешняя жизнь? – совершенно спокойно продолжает Рейзел, ни единым звуком не давай понять, как сам относится к поднятой теме. Не оборачиваясь, Франкенштейн озвучивает всё то, о чем думал несколько минут назад. И хоть он наверняка обо всём уже знает, такой вариант ответа кажется правильнее, чем на самом деле дать волю словам и высказать боль и тревогу, которые успели уже укорениться в душе. Рейзел вновь кивает и чувство, удерживающее Франкенштейна в комнате, слабнет. – С вашего позволения, – приглушенно добавляет он, направляясь к выходу. Где-то внизу срабатывает сигнализация и пронзительный звук едва слышно пробивается через окно. – Последний вопрос, – голос Мастера застает его уже на пороге. – Тот разговор в лесу. Ты не получил ответ. Несмотря на то, как размыто описание и сколько раз они беседовали во время лесных прогулок, Франкенштейн сразу вспоминает их последний диалог перед тем, как Рейзел сразился с Музаккой. Его ужасное признание и стыд, который прочно поселился в воспоминаниях. Боль от потери кого-то столь важного была отравлена этикетом и правилами, которые не позволяли ему высказывать в слух всё то, что поднималось в душе при виде лени и незаинтересованности в поисках Мастера. Сколько бы Геджутель не утверждал, что они делают всё возможное – этого было недостаточно. Даже сейчас, когда правда наконец-то всплыла наружу, это нисколько не умоляет их вины. И боль, которая разъедала его все эти годы, и чувства – гонимые и отрицаемые, и страх, что порой заставлял его бежать быстрее дикого зверя – всё это в один миг подобно искре зажглось в его в душе. Он помнил. Он никогда не мог забыть до конца. И он не ждал ответ. Почти за тысячу лет он полностью обуздал и подчинил свои чувства правде, в которой они не нужны. Всего несколько секунд, за которые перед глазами пронеслась половина жизни, понадобились ему чтобы взять себя в руки: – Я не понимаю, о чём вы. Если бы в этот миг окно резко распахнулось и весь ночной мир ворвался в маленькое помещение, этого бы никто не заметил. Холод и молчание, напряженное и неживое, просочились сквозь щели и словно вернули их в ту ночь и в тот лес. С момента их знакомства они стояли друг к другу спиной, защищая и прикрывая. С того дня, как они заключили контракт, Рейзел стал окончательно господином, а Франкенштейн его верным слугой. Их взгляды никогда не пересекались, даже когда казалось, что они смотрят друг другу в глаза. Но той ночью и вновь сейчас – на мгновение устоявшийся мир и его правила рушатся, кто-то делает рискованный шаг. Оборачивается. И они встречаются. – Ты это ожидал услышать? – непонятно к кому обращаясь, спрашивает Рейзел. И по тихому шороху по полу понятно, что теперь он смотрит прямо на спину Франкенштейна. «Нет», «это единственно верный ответ», «конечно, ведь так было правильно», «что ещё вы можете мне сказать?», «это уже не важно», «я всё равно не понимаю, о чем речь», «извините» – мысли путались, чувство долга вступило в старый спор с чувством, имя которому он давно стер из памяти. Нужно сказать «да», но что-то отчаянно кричит «нет». – Не знаю, – наконец-то сдавшись, признает он. Это поражение. Девять столетий стараний рухнули перед парой слов. Снова тишина. По существу, она для них старый друг – сколько дней лишь она составляла им компанию в огромном пустом особняке. Она спокойно принимала в свои объятья шорохи редких шагов, звон фарфора и журчание горячей воды. Она разделила с ними размеренную и тихую жизнь и так внезапно ворвалась в гости теперь. – Так… – Рейзел, кажется, слегка смущен – его голос звучит тише и неуверенно. – … ты хочешь получить ответ? Франкенштейн вздрагивает и почти неосознанно оборачивается. Кружка с едва различимым паром спокойно стоит на столе, огни ночных фонарей слишком дерзко врываются в темную комнату. Рейзел стоит у окна. Половина его фигуры не видна, а на освещенной стороне лица отчетливо читается волнение. Он ждет. И стоит, словно статуя из чистейшего мрамора… С протянутой для него рукой. Теплые пальцы нерешительно соприкасаются с холодной ладонью. Голубые глаза неотрывно всматриваются в едва различимый рубиновый цвет. Между ними повис вопрос, который не задавали много лет назад. И ответ на него, который не прозвучал сейчас. Но этого и не требуется – тонкая красная нить их связи уже давно уловила взаимность их чувств.