Замена

Конь нетерпеливо перебирал копытами и фыркал, выпуская клубы пара в прохладный воздух, пока его всадник давал наставления: — … и попоной потеплее укрой, холод такой зверский, я весь околел, пока добрался! Ежели с Пегасом что случится, лично тебе руки оторву, ясно, малец? И такую песню сложу про вашу таверну, что ни один забулдыга проезжий даже осла тут не оставит! — Ясно все, милсдарь бард, — лепетал мальчишка, сжимая в кулаке монету. — Лучшего зерна насыплю! Которое папка только для своих лошадей держит! — То-то же… — трубадур обхватил себя за плечи, поежился и, проследив за мальчиком, прытко ведущим Пегаса в конюшню, сам торопливо зашагал к двери приличной на вид таверны, вывеска над которой гласила: «Меж двух дубков». — Мне б лучше меж двух женских ножек, на что мне эти дубки, разве об них согреешься? Недовольно бормоча, менестрель толкнул дверь и вошел внутрь, сразу попадая в шум от голосов и бренчания посуды, тепло и аппетитные запахи. Пахло мясом, жаровней, выпивкой. Слюнки потекли. Лютик с утра ничего не ел, да и те два сухаря разве можно было назвать едой? Стыдоба, а не еда для известного барда! А еще весна называется — холод, голод… Неделю тепло стояло почти летнее, а сегодня к обеду как приморозило, и небо затянуло. Благо — дождь не полился, а то б Лютику вовсе худо пришлось. И без того желудок к позвоночнику лип. На обед бард себе только воды в котелке подогрел посреди леса — даже не чай, зато горячо, хоть малость обогрелся; но потом черт дернул полезть в кусты, чтоб ягод поискать, а они, мать их ети, кусты эти, сырыми оказались, и Лютик весь плащ походный вымочил, а воды больше не осталось, да и костер разводить заново было лень. Плащ пришлось снять и разложить для просушки на конском крупе, а самому согреваться посредством быстрой ходьбы. Немного помогло, только плащ просох паршиво, и, когда Лютик вновь забрался на коня, устав шагать, проку от жалкой тряпки было что мертвому припарки. Так он и путешествовал весь день до ночи — то верхом, зябко кутаясь в полусырой плащ, то пешком, подскакивая и потирая зябнущие руки. Лютик первым делом подошел к тавернщику, спросил о комнатах. Оказалась одна свободная, Лютик расплатился и получил ключ, радуясь, что не придется ночевать на конюшне. Потом нашел свободный стол у стены поближе к печи, скинул на скамью сумку и чертов плащ, от которого в тепле пар повалил, и вдруг замер. Из дальнего угла послышались звуки лютни. Лютик позабыл про холод и присмотрелся, любопытно вытягиваясь. Молодой парень, едва ли доживший до двадцати пяти, одетый в коричневую кожаную курточку с красным поясом и пуговицами — явно пошито на заказ, слишком уж ладно сидело, — завлекающе улыбался и на пробу выуживал разные звуки из струн, привлекая внимание. Лютик хмыкнул. Аккуратно снял свой чехол с лютней и прибрал на лавку, прикрыв мешком с пожитками. Сначала стоило посмотреть, послушать… живот набить, в конце концов, а потом уже показать этому неумехе, как надо лютню держать. Струны вам — это не просто трынь-брынь, они нежные, как кожа юной девушки, и обращаться с ними надо осторожно, со всею любовью, какую только можешь вложить в эти ласковые касания. Лютня — самая капризная в мире любовница, она будет отзывчива лишь к самым умелым и нежным пальцам, а стоит тронуть чуть не там и не так — сразу даст это понять. — Чего будете, милсдарь? Лютик, погруженный в размышления о барышнях и музыке, очаровательной улыбкой поприветствовал трактирную официантку. — Неси, красавица, что есть горячее, да не жалей, и вина побольше да получше, не какую-нибудь кислятину. Девушка улыбнулась, заправила прядку темных волос за ухо и уверила, что сию минуту все будет в лучшем виде. Лютик сел на лавку, подвинув свое барахло и лютню в уголок. — Не жди любви — она пройдет, Как луч последний солнца в осень, Пусть поцелуй всегда цветет, Ведь целовать не стыдно вовсе… Лютик прыснул в кулак и покосился на незнакомого певца. Много ж он девиц соблазнит такими песнями. Впрочем, стоило признать, что играл парень неплохо, да и голос был приятен слуху, еще б над текстом поработать — и можно даже назвать его бардом и не поморщиться при этом. Посетители таверны, однако ж, слушали с интересом. Лютик прекрасно знал степень непритязательности подобной публики. Им хоть каркай про то, как осел сношается с телегой — все пойдет под пиво да закуску из кислой капусты. Лютик, конечно, до такого не опускался, всегда стараясь выложиться по полной, хоть перед пьяными краснолюдами, хоть при королевском дворе. Что ж, и этот лютнист, видать, пел как умел. Ему начали подкидывать монеты в кружку, он улыбался, девицы кидали на него взгляды. Раньше Лютик бы приревновал и наплевал на голод и еще не до конца согревшиеся пальцы, жаждая внимания, но не теперь. С виду ни за что не сказать бы, но за последние месяцы кое-что в нем изменилось, надломилось. Он словно резко повзрослел, хотя любой, кто знал его, разницы бы не приметил. Только взгляд менестреля стал глубже, мысли циничнее, усмешка острее, и песен тоскливых больше писалось, да не все их он считал нужным исполнять. Кому нужны печальные слезовыжимающие баллады о неразделенной любви в таких количествах? Люди хотели «Чеканную монету» — люди ее получали. Хоть она оскомину набила уже тысячу раз, но Лютик послушно пел и улыбался, а на душе кошки скребли. Он почти год не видел Геральта с того дня, как тот прогнал его. Менестрель искренне надеялся, что ведьмак помирился со своей чародейкой. Хоть у кого-то же должно быть все хорошо... Только вот само собой выходило, что после «Чеканной монеты» всегда неизменно следовал «Ее сладкий поцелуй». Как продолжение, от которого невозможно было избавиться. Пальцы сами играли, голос сам пел. Лютик любил и ненавидел обе эти песни. И вздрогнул всем телом, когда этот бард вдруг затянул «Чеканную монету» после своей убогой песенки о весне и поцелуях. Вот же паскудина! Нет, Лютик знал, что популярные песни перепевают все, кому не лень, и это льстило даже, он и сам, бывало, исполнял чужие баллады, если настроение было, но слышать это сейчас от какого-то противнючего певца было отвратно. Вот поест — и покажет, как надо, хрен всех тут раздери! Словно ожидая, пока о ней вспомнят, над столом возникла официантка и принялась составлять на стол с подноса тарелки с похлебкой, хлебом, запеченным окунем и бутыль с вином. Последней о стол стукнулась пустая деревянная кружка, девушка налила в нее вина до краев и, пожелав приятного аппетита, умчалась обратно — глазеть на похабно скалящегося певца. Лютик сжал губы. Строчки песни впивались в сознание. Заглушая их, он отпил вина, шумно прихлебывая, а потом взялся за ложку. Горячая еда и неплохая для такого места выпивка заметно приподняли его настроение. Незнакомый бард снова принялся за какую-то похабщину, веселя простой люд. Лютик зевнул, допил вино и налил себе еще, опустошая бутыль. Неплохо пел незнакомец. Они могли бы даже вместе что-нибудь исполнить, пожалуй. Сыто погладив набитое брюхо, Лютик улыбнулся и огляделся, оценивая наметанным взглядом общую степень опьянения посетителей таверны. И замер. У двери, только что вошедший, остановился сам Геральт собственной персоной. Лютик отчаянно сжал руки на коленях. Что он тут забыл, неужто судьба снова свела их случайно? Может, у ведьмака тут работа какая? Сердце зашлось, щеки раскраснелись, Лютик стыдливо опустил голову, заставляя себя успокоиться. Ну и что, что Геральт? Мало, что ли, чудищ на Континенте? Охотится за кем, да и все. Нет тут ничего такого, что они в одной таверне оказались. И не страшно, что Геральт его прогнал тогда. Он уж и забыл давно об этом, поди. Надо подойти, поздороваться. Лютик снова поднял голову, но у двери ведьмака уже не было. Поэт завертелся и увидел, что Геральт говорит о чем-то с хозяином таверны. Он теперь был ближе, и Лютик разглядел, что черные кожаные доспехи все перемазаны не то кровью, не то кишками, да и лицо было перепачкано. А это что — уж не свежие ли царапины? Лютик тревожно приподнялся, задышал, приоткрыв рот. Вдруг Геральт ранен? Может, ему помощь нужна? Отмыться, помочь переодеться, натереть мазью или перевязать? А тут еще и бард этот завывает, наверняка Геральту неприятно. Он Лютика-то едва выносил, а от этого полудурка даже у такого не смыслящего в музыке человека наверняка уши в трубочку свернутся. Лютик было уже встал, только Геральт отошел от тавернщика и направился ровно в другой конец зала. Остановился у певца, похлопал его по плечу, сказал что-то. У Лютика глаза на лоб полезли: Геральт — сам, мать его кикимора, Геральт — улыбался этому расфуфыренному лютнисту! А тот дернул плечом, надулся и продолжил петь. А Геральт пошел и сел за его столик. За столик этого болвана! Лютик недоуменно опустился задом на скамью, чуть не придавив гриф от собственной лютни. Девчонка в фартуке поднесла ведьмаку выпивку и еду, он принялся голодно уплетать. Бард закончил свою дурацкую песенку и подсел к ведьмаку. Лютик не выдержал, вскочил и крадучись подобрался ближе, незаметно обходя шумные столы. — …воняешь, будто тебя трупоеды ободрали, — надменно кривил нос тот бард. — Нельзя было помыться, а потом уже за стол лезть, а? — Воду попросил, принесут скоро. — Ну так и шел бы в комнату, снял с себя это свое… — бард пальчиком очертил силуэт ведьмака и изогнул губы. — Мне не будут платить, ты своим видом и вонью распугаешь тут всех. Кстати, слышал новую песню? — Слышал, очень красивая. Мне нравится. Лютик изумленно раскрыл рот. Это точно Геральт? Может, у него рассудок помутился? — Ты мое вино выхлебал. Принеси еще, а то этих девок не дождаться. Геральт послушно встал, откладывая ложку в сторону. — Ой, нет, стой! — одумался бард. — Сам схожу, еще извозишь все в этом дерьме. Как самому-то не отвратно, а? Геральт вздохнул, пожал плечами и молча сел обратно. Лютик вцепился руками в столб, подпирающий потолок, за которым прятался. Что-то определенно было не так. Не может так быть, не может его ведьмак так себя вести. Что этот засранец возомнил себе?! Почему позволяет себе такое наглое поведение? Почему Геральт это терпит?! Голова шла кругом. Может, ему, Лютику, в вино что подмешали, и теперь у него галлюцинации? Или этот певец недоделанный Геральту что-то подмешал и пользуется им? Да нет, на ведьмаков же чары да яды не действуют, и не похож этот самовлюбленный пень на колдуна. Что же, леший в зад раздери, тут происходит?! Тавернщик подошел к столу, где сидел Геральт. — Милсдарь ведьмак, вода готова, можете, стал-быть, это самое. — Угу. Геральт встал, столкнулся по пути с бардом, несущим себе новую бутыль вина. — Я вымоюсь и приду послушать, как ты поешь, — сказал он, ласково ухватив того за плечо. — Ага, давай, — отклонился бард. Он что, даже не предложит Геральту свою помощь? Лютика внутри передернуло от наблюдаемой картины. Жуть как тянуло пойти следом за ведьмаком. Вдруг он ранен? Ему бы с водой помочь, он любил погорячее, да и неудобно самому себе спину отмывать, а уж покопаться в его седых волосах, вымывая, очищая, Лютик ни за что бы не отказался. Но он стоял, намертво приклеившийся к столбу, и спина его покрылась испариной. Не так он себе представлял их встречу. Ох, не так. Вот же он, Геральт, так рядом, так близко! Почему он с этим незнакомым бардом? Почему он так себя ведет? Что сталось с ним за это время? Почему год назад он ненавидел Лютика, шпынял, гонял, ругал, огрызался, а теперь носится с этим ублюдочным неумехой, который не знает даже, с какой стороны у лютни струны? Нет, он знал, конечно, но Лютик был так зол, так разочарован, так поражен всем, что увидел и услышал, что в груди его полыхало яростно что-то недоброе, низкое… ревнивое и гадкое. И обида вернулась снова, та самая, как в драконовых горах. Лютик просто умирал внутри. Снова. Он поджал губы, отпустил столб и вернулся к себе за стол. Заказал водки. Выпил полстакана залпом, отчего кишки едва не вывернулись, и пришлось заталкивать в полыхающее горло хлеб. Это все было неправильно. Нехорошо. Лютик подхватил плащ и вышел на двор, мечтая только отдышаться и вернуться обратно, только чтоб там не было ни Геральта, ни этого барда. Чтобы все примерещилось. Он сходил отлить, стойко терпя тошнотворную вонь из отхожего места, проведал Пегаса, убедился, что на нем теплая попона. Недалеко от своего коня Лютик приметил Плотву. Терзаясь сомнениями, подошел, погладил знакомую морду и призадумался, вспоминая былые приключения. Было уже очень темно, руки зябли. Проторчав в конюшне долго, около получаса, трубадур снова околел, да и опьянение куда-то подевалось. Лютик вернулся внутрь, в таверну. Звуки пения тут же врезались в уши. Геральт уже сидел за столом. В чистой рубахе, с еще влажными волосами. Лютик прокрался к своему столу, забрал пожитки, лютню, пузырь с водкой, бросил на стол пару монет и поднялся наверх. Нет, ему до безумия хотелось подойти к Геральту, заговорить с ним, но не к такому Геральту. Не к такому, который хвалит чужие песни. Который улыбается другому барду. «Чем я хуже, чем?» — стучало в висках, и сердце колюче цеплялось за ребра. Лютик сгрудил барахло в углу, уложил лютню на стул, плюхнулся на узкую кровать и недовольно сморщился: матрац был твердый и комковатый. — Пусть меня клопы пожрут, если Геральту впрямь нравится, как поет этот засранец! — буркнул он зло себе под нос и толкнул локтем тонкую подушку, словно это она была виновата во всех его бедах. — Пусть хоть в зад залезут и все там искусают! Лютик подумал и опасливо приподнял одеяло, оглядев кровать на наличие живности. Никого не наблюдалось, но он на всякий случай постучал по столу и сплюнул через плечо. Однако злоключения Лютика на этом не закончились. Он едва водкой не подавился, глотая ее прямо из горла и закусывая остатками хлеба, когда точно из-за ближней стенки — сделанной, судя по слышимости, из говна и веток, — раздались знакомые голоса. — Ты здорово сегодня пел. — Я знаю! Видал, сколько заработал? Завтра пойду, прикуплю себе новый костюмчик, а может, и в бордель загляну. Девчонку хочу — жуть как. — Я думал, мы завтра уедем. — Вот еще! Опять по лесам да болотам с тобой шляться? Нет уж, вали, куда хочешь, а я тут останусь как минимум на неделю. Только за комнату заплати. Лютик навострил уши, весь обратившись в слух. Ему, ясное дело, рассказывали, что подслушивать нехорошо, да кого это волнует? Он жадно вжался чутким ухом в стену. — Заплачу. Глухой стук, скрип кровати. — А чего не снял две комнаты? Кровать одна, а ты погано отмылся, Геральт, от тебя все еще несет какой-то дрянью. Ты чудищ убивал или в навозе валялся, а? Вон у тебя на затылке в волосах херня какая-то засохла. Все ведьмаки такие неряхи? — Да уж до тебя мне далеко, — в голосе Геральта послышалась усталость и доля раздражения, но потом оно вдруг сменилось чем-то нежным. — Ты красиво выглядишь и одеваешься. Боюсь, на мне такой костюм и дня бы не выдюжил. Лютик принялся беззвучно биться лбом о собственную руку, упирающуюся в стену. Он был пьян, и ему хотелось кричать от возмущения и несправедливости. Но он молчал и слушал дальше, изо всех сил стараясь не сопеть шумно. — На полу ляжешь. — Хорошо. — У тебя там что, кровь, что ли? Фу! — Ерунда. Куролиск достал когтями маленько. Лютик похолодел внутри. Если Геральт говорит — ерунда, значит там совсем не ерунда. Когти у куролиска — то еще удовольствие! Мало у него шрамов на теле, что ли? Тот бард только фыркнул. — Рассказал бы хоть что интересное, а то просишь написать о твоих подвигах, а сам ерунду всякую только говоришь, которая никому не интересна. Лютик возмущенно вскинулся. Захотелось стукнуть этого надменного говнюка чем-нибудь тяжелым. Да хоть лютней! А потом вцепиться в Геральта, оглядеть его как следует, промыть раны и царапины чистой тряпицей, смазать заживляющим составом, плечи его размять, волосы прочесать хорошенько, уложить на кровать и устроиться рядом, чувствуя, как ведьмак медленно-медленно дышит, засыпая. И чтоб никакой противный мерзкий бард не приставал к нему со своими тупыми расспросами! — Я не умею красиво говорить, ты же знаешь. Местные пожаловались, что страховидло чудит окрест, я пошел — а там куролиск. У него когти, зубы… — Ага, и задница, — насмешливо хохотнул бард. — Молчи уж лучше, опять самому придется сочинять! Из твоих историй даже детскую страшилку не сложить, не то что приличную песню. Геральт вздохнул. Лютик сжал кулаки и зубы. За стеной скрипнули половицы. — Подушку дашь? — Вот еще! У меня потом опять шея болеть будет, а тебе один черт как спать, ты ж мутант. — Ладно. Доброй ночи. — И тебе доброй. Лютик с трудом боролся с собой, чтоб не вскочить и не вломиться в соседнюю комнату. Что за друг из этого барда, если он даже не может позаботиться о ведьмаке как следует! Вот он, Лютик, показал бы, как надо. «Геральт, я принес тебе вина, ты устал, наверное? Хочешь, массаж сделаю? Или принести воды горячей? Погоди ты, помогу перевязать, ты что ж так себя не бережешь, а вдруг дрянь какая в когтях? Болит? Нет? Да не рычи ты, всегда рычишь только, я же помочь хочу!» Лютик тоскливо, горько улыбнулся и стек по стене вниз, размазываясь бессильно по затхлой кровати. Было больно-больно. Липкая, гнетущая чернота разливалась по нутру. Он протянул руку к водке, глотнул, не закусывая. За стеной было тихо. Чем он хуже этого наглого бездаря? Только тем, что он Лютик? Чем он хуже? В чем он виноват? Чем он хуже? Глаза щипало, Лютик потер пылающее лицо ладонями, снова глотнул водки. Чем он хуже? Почему он для пинков и тычков, для грубости и молчания, а этот… а этот — для заботы и вот этого вот нежного, непонятно ласкового голоса, каким Геральт его, Лютика, ни разу не удостоил! Для прикосновений к плечу, для взглядов и улыбок. Лютик сжался в комок. Геральт улыбается, ну вы только гляньте! Хоть балладу пиши, воздавая почести его губам. Как будто мало их у Лютика, баллад о губах ведьмачьих. Трубадур встал резко, судорожно. Подошел к оконцу, изляпанному сажей и жирными разводами. Огарок свечи на столе уже едва светил. Лютик смахнул сумку с табурета, вытащил на свет бумагу, карандаш, написал пару строк, зачеркал тут же, уставился в темное окно. Так и просидел до утра, пока чахлый сероватый свет не стал пробиваться в комнату. Завтракал Лютик в пустой таверне, клюя носом. Кусок в горло не лез. Бард жалел, что не смог поспать хоть немного этой ночью. А как тут было уснуть, зная, что там, за тонкой стенкой, на полу, укутавшись в походный плащ, спит его ведьмак, раненый, усталый… Лютик в приступе вялой злобы ткнул ложкой в кашу. Ложка скользнула по дну тарелки, кучка липкой каши подскочила вверх и шлепнулась на столешницу. Хозяин таверны сонно зевал и недобро косился на раннего посетителя. Лютик тоже зевнул, пряча помятую морду в сгибе локтя, да так и остался полулежа на столе. — Лютик? Бард дернулся и уставился прямо в сверлящие его желтые глаза. Откуда Геральт взялся, только что никого не было! — А… Кхм, — сердце ухнуло в горле, не давая говорить. — При… привет, Геральт. Но тот уже не слушал. Нахмурился, отвел взгляд и прошел мимо. Лютик потерянно уставился ему в спину и увидел спускающегося по лестнице другого барда. Этот сгусток хамоватости и наглости! Он проковылял к столу у окна, плюхнулся на скамью. Геральт заказал у тавернщика еды и уселся рядом со своим спутником. — Плохо спал? — Еще как! Ты опять во сне разговаривал да стонал под утро. Сними себе другую комнату. — Нет комнат больше. — Ты ведьмак или кто? Нахера мечи таскаешь? Угрожай, убивай — плевал я. — Я попробую что-нибудь сделать. Лютик весь напрягся, плечи задрожали. Сонная работница в фартуке брякнула на стол ведьмака и барда миски с кашей и кружки с молоком и снова скрылась на кухне. Лютик сверлил Геральта взглядом, а тот, хоть и сидел к нему лицом, глаз от тарелки не поднимал. Про свою еду трубадур давно забыл. Как так? Почему Геральт даже не поговорил с ним? Не спросил, как дела? Неужели до сих пор его ненавидит за что-то? В чем он виноват? В чем? Или Геральту на него просто-напросто плевать. Они же не друзья. Никогда не были друзьями. — Геральт, у меня муха в каше, что за черт, а? Я им тут пел вчера весь вечер, чтоб они мне мух подавали, что ли? Позови-ка кого-нибудь! Геральт молча поменял свою и барда тарелки местами, выловил муху, бросил под ноги и продолжил спокойно есть. Лица барда Лютик видеть не мог, но догадался, что тот опять недоволен всем. — Ты отсюда уже ел. — Ну и что? Мы ж друзья, а не чужие. В Лютике все взбурлило, перелилось через край накопленное за ночь возмущение, злость захлестнула с головой. Он вскочил и решительно подошел к ведьмаку. — Геральт, не представишь меня своему другу? Ведьмак недовольно крякнул, проглотил кашу и, не глядя на Лютика, произнес сухо: — Штефан, это Лютик, он тоже… вроде как музыкант. Лютик, это Штефан, бард из Новиграда. Штефан, бард из Новиграда, заинтересованно развернулся на скамье и оглядел Лютика довольно-таки приветливо. — Рад знакомству! — улыбнулся он. — Погоди, я слыхал о тебе, ты тот самый Лютик, автор «Чеканной монеты»? Это не ты ли как-то раз с Геральтом таскался? — Именно я! К вашим услугам, — гримасничая, раскланялся Лютик. И вдруг припомнил: — А я о тебе тоже слышал, как же… Помнится, рассказывали мне о тебе при дворе в Новиграде. Штефан довольно разулыбался. — Не сомневаюсь! Я личность известная. Ага, своими дурными манерами и двусмысленными повадками, хмыкнул про себя Лютик, припоминая, какие именно слухи ходили об этом расфуфыренном петухе. Но смолчал, потому что смотрел только на Геральта, угрюмо поедавшего завтрак. Штефан не унимался: — Садись с нами! А то я скоро, того и гляди, умом тронусь от такой компании; так приятно иногда встретить образованного человека, который хоть о чем-то, кроме монстров, поговорить может! Геральт, принеси-ка Лютику еды, да попроси пива! Выпьем за знакомство. Лютик пораженно уставился, как Геральт послушно начал вставать. — Не надо, — буркнул поэт. — Я позавтракал уже, а выпить еще успеется. У меня сейчас дела, не до пива мне. Геральт с облегчением плюхнулся обратно. Лавка жалобно скрипнула. Лютику казалось, что его сердце точно так же скрипит. Да должен Геральт этому ублюдку, что ли?! Или он ему в няньки нанялся? Что происходит? Что происходит?! — Жалость какая! — огорчился бард. — А не хочешь с нами на рынок сходить? Я собираюсь костюмчик себе прикупить новый, а то этот уже весь поистерся да износился, пока я по кочкам да тропам таскался. — С нами? — рыкнул Геральт, поднимая взгляд на Штефана. — Я тоже, что ли, иду? — А как же! — возмутился тот. — Не думаешь же ты, что я должен один толкаться среди бродяг да этих торговцев? Ты с мечами рядом будешь — и ни одна шваль не посмеет меня обмануть или обокрасть. Лютика кольнуло сочувствием. А потом злорадством. Так ему и надо, ведьмаку проклятому. Выбрал себе друга — вот и пусть таскается. — Нет, я не пойду, — ответил Лютик. — Говорю же — дела. Пора мне уже. Рад был познакомиться. И… повидаться. Он поспешно отошел, не слушая, что отвечает Штефан. Геральт на него так ни разу и не посмотрел. Ни единого чертового раза глаз на него не поднял! Да и пошел он! Лютик поднялся к себе в комнату, схватил лютню, сыграл несколько резких, злых аккордов. Пнул табуретку так, что та отлетела под стол. Хотелось прямо сейчас похватать вещи и сбежать отсюда, из этой чертовой таверны, из этого засраного городишки, от этого тупого Штефана, от… От Геральта, который уже не был Геральтом. А может, вправду не он? Может, допплер? Какой-нибудь хренов допплер, оборотень, принявший вид ведьмака? Да нет, вряд ли. Всколыхнувшаяся надежда снова сменилась злостью и ревностью. Лютик сел на кровать, столкнул подушку, одеяло швырнул прочь, и заиграл на лютне одну песню, потом другую, третью… Постепенно успокоился. Злость сменилась щемящей тоской и унынием. Лютик повалился на кровать и сам не понял, как забылся дурным, тревожным сном. Разбудил его шум за стеной. Лютик потерянно помотал башкой, соображая, где он и сколько сейчас времени. Солнце за окном уже за полдень перевалило. Менестрель сел, потянулся, разминая затекшие плечи. За стеной ругнулся негромко Геральт. Лютик замер бездвижно, как был — с вытянутыми вверх руками. Прислушался. Что-то звякнуло, покатилось по полу. Ведьмак снова выругался. Ему никто не отвечал — Штефана, судя по всему, в комнате не было. Лютик опустил руки и закусил губу. Попробовать поговорить? Ага, как же! Геральт выставит его с порога. Хорошо, если не треснет, чтоб не лез. Прогнал уже один раз, вполне доходчиво. Но утром же, внизу, сам подошел, сам по имени позвал! От неожиданности, стало быть, только… Да и все равно! Лютик встал, отчаянно желая ответов. Прогонит — и черт с ним, не привыкать. Вышел за дверь и постучал в соседнюю. Геральт открыл почти тут же, грозно глянул в щель и замер. Он был в одних штанах, с голым торсом. В руках — жестянка с заживляющей мазью. — Штефана нет. — Я к тебе. — Я тебя не звал. — Я знаю. Можно? Геральт сжал челюсти. — Нет. Лютик в отчаянии переступил с ноги на ногу и жалобно вперился взглядом в ведьмака. — Это что у тебя, кровь? Господи, Геральт! Да тебе самому как дотянуться-то? Давай сюда! Геральт от одной только неожиданности позволил барду затолкать себя внутрь комнаты, захлопнуть дверь и выхватить из руки банку. — Руку подыми, — Лютик обошел сбоку и взглянул за спиной. — Тут не мазать надо, а промыть сначала. Полотенце есть? — Там. Лютик отыскал чистое — по меркам таверны — полотенце, смочил в миске с водой и, закусив губу, протер глубокую рваную царапину, рассекающую кожу ведьмака из-под лопатки к груди. Рана уже начинала затягиваться, но в ней еще была грязь, отчего внутри все гноилось и кровило. — Потерпи, ладно? — Лютик осторожно промакнул царапину, сполоснул тряпицу, промакнул снова. Коснулся подушечками пальцев теплой кожи, исчерченной шрамами. — Лютик, не надо, уйди. Он не обратил внимания. Зачерпнул мазь из банки, густо намазал, вдыхая тяжелый травяной запах, перебивающий собственный запах ведьмака. Замотал чистым, поднял с кровати геральтову рубаху, протянул ему. — Так-то лучше, теперь быстрее заживет. Чего сразу не попросил помочь? Хотя, чего я, где ж ты попросишь, всегда все сам. Чего друг твой о тебе не заботится, а? Желчно, горько прозвучало слово «друг». Лютику себя жалко стало, настолько очевидно в его голосе слышалась обида и ревность. — Уйди, — попросил Геральт тихо. Лютик усмехнулся. А потом не выдержал. Не смог выдержать той боли, что жгла его каленым железом, растекаясь по венам. — Чем он лучше? Скажи мне! Скажи, чем? Ответь, и я уйду! Геральт отступил на шаг назад, Лютик — за ним. — Отвечай мне, почему меня ты ненавидел так? Почему со мной так обращался, будто я жук или червяк под сапогом, а с ним носишься, как с драгоценностью? Что со мной не так? Я пою хуже? — Лютик… — … Я уродливее него? Я говорю не так? Я смотрю неправильно? Чем? Я? Хуже? — Лютик, замолчи. — … Отвечай, я не уйду, пока ты не ответишь мне! Можешь кричать, можешь бить даже, если вздумаешь! Плевать я хотел на твою ругань и тычки… — Лютик, умолкни, прошу! — … Я твои унижения столько сносил, я ни слова доброго от тебя не слышал, я все терпел, и еще стерплю, если надо! Только скажи. Скажи же мне, ведьмак проклятый, чем он лучше?! — Да ничем! Ничем! Он хуже тебя стократ. Никто не лучше тебя! Если ты это знать хотел! Лютик обмер, замолк. Геральт злобно рыкнул, оскалился, опустился на кровать, треснул по ней кулаком. — Я думал, ты умер. Лютик моргнул, сделал шажок к ведьмаку, снова замер, боясь спугнуть откровение. Но Геральт молчал. Лютик неуверенно подошел, опустился на постель рядом, все стараясь заглянуть в желтые глаза. — О чем ты, Геральт? Ведьмак мотнул головой, край губ нервно дернулся. — Тогда, на драконовых горах. Я возвращался и нашел твой дублет. В крови. В гнезде виверн. Я думал, ты погиб. Я себя винил в этом. Я много месяцев себя винил! Ты представить не можешь, сколько раз мне в кошмарах снилось, как я тебя прогоняю, как говорю, что хотел бы никогда тебя не знать. Я измучился весь, Лютик, я так измучился оттого, что не мог даже прощения у тебя попросить! Потом в Новиграде встретил Штефана, его там не шибко любили-то. Попросил я его со мной пойти. Подумал, что так искуплю, вроде как… для него буду делать все, чего для тебя не сделал. Не стал другом для одного барда, так для другого стану, хоть кишки себе вынуть ради этого придется! А потом мне встретились краснолюды. Ярпен… Они рассказали, как было. Что ты жив. Лютик вспомнил ту историю. Он, дурак, полез в кусты за какими-то ягодами да навернулся в канаву с колючками. Изодрался хуже черта, пока пытался выкарабкаться. Благо, краснолюды на вопли явились, вытащили его, ржали, правда, да кто б не ржал! А на запах крови и шум сбежались виверны. Голодные, злые, окружать стали. Каким чудом Лютику мозгов хватило швырнуть в них окровавленным дублетом и слинять вместе с краснолюдами, пока твари его одежду драли… — Знал бы ты, как я рад был. Да только искать тебя не стал. Подумал, раз ты сам меня не ищешь, значит обиделся. Да было за что, знаю. Думал, ты и разговаривать со мной не захочешь. Так и… остался со Штефаном. — Заменил меня на него? — безрадостно усмехнулся Лютик. Геральт пожал плечами, потом вдруг развернулся к Лютику всем телом и впервые сам заглянул в глаза. — Прости меня. Лютик сглотнул, приоткрыл рот. — Ну и болван же ты, ведьмак, — задумчиво ответил он. — Я давно уж все обиды позабыл. Делать мне нечего, дуться, как девица. Да если б я каждый раз, как меня посылают в этакие места, обижался, у меня б уже давно обижальник отломался. Геральт моргнул. Хмыкнул. Протянул руку и неловко прижал барда к себе. — Рад, что ты жив. Тихий шепот пощекотал кожу за ухом. По телу Лютика пробежали мурашки. Лютик то ли охнул, то ли всхлипнул и отстранился, испугавшись дурных мыслей, лезущих в голову. — Чего сразу не сказал, когда утром меня увидел? Геральт уставился куда-то в стену. — Думал, ты злишься, слушать не захочешь. — Ну и дурак. — Да понял уже. У Лютика на душе потеплело. Отлегло, посветлело внутри. Он долгим взглядом осмотрел ведьмака, вспоминая такие родные черты, морщинки, прядки волос, шрамы, белесые ресницы, брови, желтые радужки, шею, плечи. Геральт молчал, позволяя себя разглядывать. Он тоже смотрел на Лютика. Они соприкасались коленями. — Так ты… — Лютик чуть улыбнулся. — Теперь с ним, да? С ним путешествуешь? Геральт ничего не ответил, только продолжал смотреть. Лютик вздохнул: — Ты заслуживаешь лучшего. — Нет. Не заслуживаю. У меня было лучшее, а я упустил. Лютик зарделся, отвел взгляд. Он хотел попросить, но не знал как. И опасался. Молчание стало неловким, напряженным. Лютику стало казаться, что если сейчас он не заговорит, то придется попросту встать, распрощаться и уйти. А что еще? Выяснили все, поговорили. Чего еще надо? Он потерянно прикусил губу, пожевал, забегал взглядом по сторонам. — Пойдешь со мной? — вдруг спросил Геральт и положил ладонь на руку трубадура. — С… — Лютик распахнул голубые глаза. — С вами? — Нет, только со мной. Черт с ним, я ему вообще не нужен. — Все будет как раньше? — Лютик улыбнулся. Геральт нахмурился. — Нет, не так, как раньше. Я хочу быть твоим другом, если позволишь. Сердце в груди Лютика зашлось, затрепыхалось. Он закивал головой и в порыве эмоций кинулся на ведьмака с объятиями. Испугался, смутился, хотел уж отпрянуть, да только Геральт обхватил его ручищами и вжал в себя, улыбаясь менестрелю в висок. Лютик не видел этого, но ощущал всей своей поэтической сущностью. Вплел пальцы одной руки Геральту в волосы, чуть сжал, млея от собственной смелости и жмурясь от близости. Геральт грубовато погладил его по голове, провел ладонью по загривку, по плечу. — Хочешь, прямо сейчас уедем? Будем вместе на Плотве сидеть, или по очереди. А хочешь — один ты сиди, я ведьмак, я выносливее тебя. Лютик хихикнул. — Очень мило с твоей стороны, Геральт, но я за это время обзавелся лошадью. Ведьмак хмыкнул, Лютик вздрогнул от его щекотного выдоха. А Геральт тихо шепнул в самое ухо: — Ты лучше всех поешь. Я все твои песни наизусть помню, Лютик. Бард расцвел, стиснул ведьмачьи плечи, ткнулся носом в шею. — Не все. Знаешь, я сколько насочинял, пока тебя рядом не было? Ты еще будешь умолять меня заткнуться. Геральт хмыкнул, отстранился и встал. Потом взял Лютика за руку и потянул за собой. — Ну, так пойдем. Осточертел мне этот городишко. Если ты, конечно, не против снова морозить задницы по лесам да болотам и натирать их о седла. Лютик встал и искренне, широко улыбнулся: — Да я об этом только и мечтал.