Кровь на наших руках

      Они оба не знают, как дошли до этого. Они стоят близко друг к другу в комнате с песочно-белыми стенами с золочёной отделкой. Такового же цвета полог над кроватью, застеленной белоснежными простынями. Свечи, стоящие в золотых подсвечниках, то и дело отбрасывают неровные блики на блестящее лезвие. Павел ведёт не заточенной стороной ножа вдоль линии подбородка, плавно очерчивая изгиб шеи Николая. Всегда словно стеклянные, серо–голубые глаза великого князя, обычно выражающие отрешённость и безразличие ко всему происходящему, сейчас оживлённо блестят, а черты лица как будто становятся острее.       Внезапно Павел останавливается, слегка вдавливая остриё в нежную кожу сбоку. Он переводит пристальный взгляд с богато украшенной, выполненной из слоновой кости рукоятки ножа – французского трофея двенадцатого года – на лицо Николая. Они смотрят друг другу в глаза пару секунд, и Пестеля охватывает трепет, когда он читает во взгляде Николая безграничное доверие, смешанное со сладостным предвкушением, и искреннее желание угодить ему, всецело отдавшись в его полную власть. Он медлит, хотя и понимает, что если бы Николай сам не жаждал острых ощущений от встречи с жёсткой волей другого человека, сурового и сильного, его бы тут уже не было. Если бы всё так же просто было и за пределами царской спальни… Передача тяжёлого бремени власти без потерь для обеих сторон более подходящему для этого человеку, который точно знает, чего хочет его народ и для которого быть главным – не просто роль, которую он любезно берёт на себя на некоторое время, а нечто большее, часть его жизни.       Павел, полностью сократив расстояние между ними, всем телом прижимает Николая к стене, не позволяя даже шевельнуться. А Николай и не сопротивляется, только упирается ладонями в его широкие плечи. Павел грубо целует его мягкие податливые губы, прикусывая и немного оттягивая нижнюю, настойчиво проскальзывает языком в приоткрытый рот, одной рукой держа нож в нескольких сантиметрах от его кожи, как будто дразня, а второй забирается под широкую белую рубаху и оглаживает ещё не до конца зажившие царапины по всему телу, надавливая кое–где подушечками пальцев, вызывая этим резкие вздохи князя. Он упивается властью над ним, резким движением срывая с Николая рубаху, утверждая свои «права на владение» им.       Пестель с силой толкает Николая на кровать, стоящую рядом, и, отложив нож, порывистыми движениями стягивает с него штаны. Он сам избавляется от уже начавшей мешать ему одежды, в которой становилось душно, кидает её куда-то в сторону, и, как только спина Николая касается мягкого матраса, он нависает над ним, садясь ему на живот и ногами придавливая его бёдра. Холодный гладкий металл снова в его руке, и Николай запрокидывает голову назад, обнажая нежную беззащитную шею и открывая взору выпирающие ключицы, словно прося продолжения. Павел остриём ножа скользит по коже отточенными за годы военной службы движениями, легко управляя им расслабленной кистью руки.       Он раньше других понял, что военная революция может победить лишь при условии жесткой дисциплины в рядах ее участников и что без единоличного диктатора, который сможет навести порядок, им не обойтись. Именно тогда он осознал, насколько трудно удержать в руках захваченную власть. Тогда же пришло и понимание необходимости убийства всей царствующей фамилии.       Кровеносные сосуды на шее расположены близко под кожей, особенно крупные видны в бледно–жёлтом свете. Павел обводит глазами паутинки выступающих вен, останавливаясь на чуть подрагивающем от прерывистого дыхания кадыке. Он чувствует свою власть над Николаем, осознание того, что одно его неудачное движение может стать последним, что почувствует князь – будоражит кровь.       Наклонившись, Павел буквально впивается ему в шею ртом и прикусывает зубами нежную кожу – долго и сильно, с наслаждением слушая приглушённые стоны Николая. Он проводит зубами по плечу, кусает медленно, делая несколько укусов в одно и то же место, меняя силу и глубину. Он оглядывает каждый изгиб тела Николая, многочисленные ссадины, покрывающие тонкую кожу. Одна царапина, идущая по низу живота, ещё не до конца затянувшаяся, особенно привлекает Павла. Он осторожно касается её остриём лезвия и, не надавливая, проводит по раздражённой коже, словно художник наносит повторный слой на своё произведение искусства. В уголках царапины выступает капля алой крови, и Павел, недолго думая, слизывает её языком, скользя по повреждённому месту. Он чувствует пьянящий запах и солоноватый привкус его крови, наполняющей рот.       Николай, сдерживая стоны, до крови закусывает губы, даже не замечая этого. Но Павел это отлично видит. Он тянется и, слегка отклонив голову вправо, начинает посасывать нижнюю губу, чередуя с лёгким покусыванием. Терпкий вкус крови окончательно кружит голову. Когда Пестель отстраняется, из приоткрытых губ Николая вырывается вздох разочарования. Павел замечает это и лишь улыбается про себя. Он хочет, чтобы Николай нуждался в его прикосновениях, хочет быть необходимым ему, как воздух.       Павел спускается остриём ножа на ключицы, а затем на грудь. Он чувствует, что нож становится словно продолжением его руки. Теперь он всей шириной лезвия холодит кровь, создаёт узоры из царапин, оставляя белые полосы на теле, которые начинают постепенно краснеть, превращаясь в ярко–алые. Он надавливает режущей кромкой посильнее, чтобы вызвать боль. И Николай подаётся навстречу этим ощущениям, со стоном откидываясь на подушки и прикрывая глаза, словно утрачивает связь с реальностью. Павел чувствует прокатившуюся по всему телу волну мурашек и вместе с тем всё более нарастающее желание. Он опускается лезвием на живот, ласкает ножом внутреннюю поверхность бёдер, скользя языком по ставшей чувствительной коже.       Павел замечает, что ранее неровно вздымающаяся от прерывистого и сбитого дыхания грудь Николая сейчас кажется почти неподвижной. Он давно знает привычку, водившуюся за ним – задерживать дыхание из–за нахлынувших ощущений. А между тем недавний рескрипт Александра совсем «перекрыл воздух» ему и ещё многим уважаемым и преданным идее дворянам. Что теперь делать: распускать все ложи и общества или уходить в подполье – никто не знает. И самое главное – что теперь будет с делом всей его жизни? Все эти мысли вихрем проносятся у него в голове, и Павел чувствует, как внутри всё будто закипает, и гнев постепенно поднимается и заполняет всё внутри, контролировать его становится всё труднее. И Павел срывается. – Ты снова забываешь о дыхании, – произносит он на удивление спокойным и ровным голосом. После чего, немного надавив на кожу пониже правого соска серединой кривизны режущей кромки лезвия, он одним чётким, плавным движением рассекает кожный покров по прямой линии с одинаковым усилием на всей протяжённости пореза. Николай резко выдыхает, а затем делает глубокий вдох. Он ошеломлён тем, что только что произошло, и неужели в его широко открытых глазах Пестель наконец с торжеством улавливает такой долгожданный неподдельный страх? Он перехватывает запястья Николая, взметнувшиеся вверх в попытке оттолкнуть его от себя, и твердой рукой фиксирует их у него над головой, вдавливая в матрас. И Николай выгибается, но не от боли. Павел мельком видит это по глазам – зрачки почти полностью затопили радужку, рот приоткрыт в протяжном стоне. Но его внимание занимает другое. Он заворожённо смотрит на ещё не свернувшуюся, свежую алую кровь, на то, как она сочится из тела и на узоры, которые она создаёт, впитываясь в простыню. Он знает, что завтра Николай снова попросит служанок поменять ему бельё, и прачки опять будут перешёптываться, видя пятна крови на белоснежных простынях. Но ему абсолютно всё равно.       Николая бьёт крупная дрожь от напряжения и сильнейшего возбуждения. Павел аккуратно откладывает нож в сторону – он больше не понадобится, и, поднеся руку ко входу, проникает в Николая сразу двумя пальцами. Как только третий палец начинает свободно проскальзывать внутрь, он заменяет их членом. Павел резко входит, прижимаясь всем телом, заставляя Николая со стоном выгнуться и в который раз зашипеть от боли. Когда он начинает двигаться, Николай впивается ногтями в его спину. Пестель проникает быстро и жёстко, меняя угол, и, когда член попадает по точке внутри, он успевает рукой приглушить вскрик Николая, прогнувшегося под ним. Павел сильнее сжимает его бёдра. Он чувствует волну дрожи по всему телу, и ему хватает нескольких глубоких толчков, чтобы кончить вслед за Николаем.       Пестель никогда не стеснялся в средствах к достижению цели. Привязать к себе, сделать зависимым от себя родного брата государя, со статной фигурой, точеным профилем, изящными скулами и такими очаровательными непослушными кудрями, представлялось очень даже возможным и эффективным для дела. Но Павел не учёл того, что стержень внутри Николая оказался намного твёрже, чем тот показывал на людях, и что, вовремя не сумев побороть в себе первые ростки противоречащих всему его существу чувств, он сам, в конечном счёте, будет ощущать бессознательную потребность в нём.

***

      Пестеля привозят в оковах, как особо опасного преступника. Тяжёлый металл сковывает движения и впивается в кожу, вызывая постоянное жжение и боль. Его приводят вниз в Эрмитажную библиотеку Зимнего дворца на допрос, проводимый новым самодержцем, предварительно сняв оковы. На их месте обнаруживаются багрово–красные следы и кровоподтёки, опоясывающие запястья, некоторые из которых кровоточат.       На допросе они оба ведут себя хладнокровно, беспристрастный взгляд Николая ничем не выдаёт его внутреннего волнения. В показаниях Павла нет ни капли раскаяния. В них почти нет личного. Он холодно и чётко рассказывает о том, что, где и когда, называет всех. Павел подробно излагает свои взгляды и взгляды других декабристов. Император спрашивает обо всех подробностях, его интересуют даже самые незначительные детали. Они подолгу в упор смотрят друг на друга, словно один испытывает волю второго, ожидая, кто первый из них отведёт взгляд.       Когда речь заходит о главном, с точки зрения императора, преступлении Пестеля – намерении уничтожить императорскую фамилию, оба больше не чувствуют потребности отвести взгляд и закрыться. Наоборот, они, практически не моргая, смотрят друг другу в глаза, и в повисшей густой тишине двигаются лишь губы Павла, произнося страшные слова. Пестель прекрасно понимает, что такие показания его участь не облегчат. Но его самого влечёт беспощадная логика, посылка за посылкой, вывод за выводом, – и остановиться он уже не может.       После того, как Павла выводят из помещения, в котором проходил допрос, и плотно закрывают двери, его сажают на скамью в коридоре, и он на некоторое время остаётся совершенно один. Внезапно правая половина двери открывается, и из неё выходит один из молодых адъютантов императора, держа что–то в руке. Он подходит к Пестелю и, выразительно взглянув на его лежащие на коленях руки, подаёт ему белый батистовый платок с вензелем НР, вышитым золотыми нитями. Как только Павел слегка дрожащей рукой берёт у него платок, адъютант быстрыми шагами направляется обратно в комнату, торопясь доложить императору о выполнении поручения.       Павел не спешит вытирать платком уже начавшую капать на колени и пачкавшую форму кровь. Он подносит его к лицу, вдыхая едва уловимый запах Николая, окончательно признавая своё поражение. Он с благоговением смотрит на платок и понимает, что теперь надеяться на милость императора уже точно нельзя. Два солдата уводят его в камеру, а на скамье остаётся лежать кусок белой кружевной ткани с несколькими яркими пятнами крови.

***

      Николай сидит за простым деревянным столом и в задумчивости крутит в руках длинное перо. Перед ним лежит приговор с пятью фамилиями, написанными друг под другом. Первую строчку занимает фамилия Павла. Наконечник пера в нерешительности замирает над бумагой. Неожиданно Николай морщится от резкой боли, как будто возникшей из ниоткуда. Оказывается, он случайно порезался корешком пера и даже не заметил этого. Небольшая красная капля крови капает на стол, и Николай несколько минут, не отрываясь, смотрит на неё. Выражение его лица меняется, и он с ожесточением выводит свою витиеватую подпись, чуть не порвав лист острым наконечником пера. Он, достав из кармана платок, вытирает пораненный палец, и к уже засохшим коричневым пятнам крови на платке примешивается свежее ярко–алое.       Николай долго смотрит на платок, как будто борясь с чем–то. Затем он встаёт из–за стола и размашистыми шагами пересекает комнату, направляясь к горящему камину. Он кидает платок в золотистое обжигающее пламя, и некоторое время в комнате слышен лишь сухой треск поленьев.