Ice, ice, Daddy

Эд был самым гадким парнишей в шараге. О, да. Такими, как он, родители обычно пугали своих детей. "Учись хорошо, сыночка, а то станешь таким же, как этот Выграновский". А что, плохая слава — тоже слава. Он собрал в себе все клише, какие только смог, и прикрылся ими как спецназовским щитом. Кому какое дело до твоих душевных переживаний, когда к тебе подойти боятся? Эд ненавидел, когда к нему лезли, вытаскивая на свет божий трепетное и сердечное, а потому пил, курил, матерился и выглядел как ночной кошмар. Первую татуировку он забил в семнадцать. Сейчас, три года спустя, чернилами уже была покрыта почти треть его тела, от колен до глаз и даже выше — провокационная "not guilty" над бровью не давала покоя ни одному сомнительному элементу, борющемуся за свои сомнительные идеалы. С регулярностью раз в две недели обязательно находился типок, жаждущий доказать, что Эд был, всё-таки, "guilty". Сам же Эд первым не лез никогда. Но никогда и не прогибался, если лезли на него. Он даже в компашку главных авторитетов шараги не вписался, не желая плясать под их дудку — свалил и дел с ними больше не имел, благо авторитет свой поддержать смог и не стал козлом отпущения. В целом, всё шло хорошо. Эда полностью устраивала его позиция одиночки, эдакого матёрого волчары, которому не нужна была стая, чтобы выглядеть угрожающе. Кто-то из девчонок даже считал ореол опасности вокруг него романтичным и загадочным... Одно только не вписывалось в его расчудесную шаражную жизнь. Раздражающий персонаж по имени Арсений. Эда коробило от одного его имени. Арсений Сергеевич Попов преподавал русский и литературу, которые нафиг не сдались будущим слесарям, или кем там Эд собирался быть по окончании колледжа. Честно говоря, ему и на специальные дисциплины было плевать, что уж говорить об общих. Он вообще не планировал когда-либо работать по профессии. Он планировал писать песни, музыку, рэпчину, гаражную лирику... А не торчать на заводе круглые сутки или чинить кому-нибудь по вызову проводку. Но вряд ли кто-то из знакомых Эду людей хотя бы догадывался об этом. Он сделал всё, чтобы никто не знал о его мечте. Даже псевдоним дурацкий взял, как из диснеевского мультфильма. Когда-нибудь и у него будет подвал, полный денег, заработанных на его собственном лейбле. Однажды. Потом... А сейчас, если кто-то узнает — ему хана. В пух и прах разлетится образ, который он выстраивал годами. И он был почти уверен, что случится это именно из-за Арсения Сергеевича. Этот павлинистый мужик был слишком чутким, слишком понимаюшим и слишком, нахрен, красивым, чтобы Эд не видел в нём угрозы. Нет, конечно, Попов никогда не стал бы давить на него физически — но морально... Эд каждый раз чувствовал себя рядом с ним голым. Каждый грёбаный раз, когда Арсений сканировал его своими невозможными глазищами, Эда пробирали мурашки. Из всего колледжа только он не видел в Выграновском потенциального криминального авторитета. Только он чувствовал себя выше и сильнее него. Все деканы и даже ректор, к которому Эд однажды удостоился чести попасть на ковёр, относились к нему настороженно, с неприязнью, и избрали тактику "не трожь, не рванёт". Арсений же каждую свою пару вытягивал Выграновского на диалог. Он умудрялся высказывать такие вещи, на которые Эд не мог смолчать. Никто не смел в его присутствии сомнительно отзываться о моральных качествах Маяковского или наезжать на Блока, называя его чересчур романтичным. Эд считал этих ребят лучшими в деле рифмоплётства, и сам, когда по ночам катал свои тексты, опирался на их строки. Арсений Сергеевич это знал. Не про тексты, конечно, а про яростное желание защитить "своих". А ещё он знал про нарочное "шо" в речи Эда, про его неологизмы, которыми он гордился, и про жгучую смесь языков, на которой Эд привык общаться. Однажды, во время очередной словесной перепалки, Попов так распёк Эдово сочинение, выражаясь на матерном украинском, что Эд обтекал ещё полторы пары после этого. Ну кто ж знал, что этот зануда не поленится и проверит-таки писанину с "i" и прочими шалостями... Остальная группа не поняла ни слова, да и Эд не был уверен, что они вслушивались. Девочки просто капали слюнями на парту от вида разозлённого Попова, а парни перетирали что-то своё, косясь на препода, чтоб не заметил. Эд точно знал, что Арсений был в курсе его специальности. Русский был общим на несколько факультетов — оттуда и девочки в одном кабинете с будущими слесарями — но никогда Попов не позволял себе опускаться до пустых унижений, как другие учителя. Эд слышал о себе уже всё — и что сопьётся, и что сторчится, и что сядет, и что грохнут его в тёмной подворотне... И только Арсений Сергеевич говорил ему, что из него вышел бы толк, если бы он приложил усилия. Это бесило больше всего. Эд прилагал эти пресловутые усилия, но был вынужден это скрывать, и в такие моменты хотелось просто взять и вывалить это на Попова, проорать ему в лицо всё, что так тщательно скрывалось. Чтобы знал. Чтобы не смел разочаровываться. Эд сам себя не узнавал, когда до боли в дёснах стискивал зубы и сдерживал руку, запрещая себе впихнуть в очередное сочинение нормальные фразы или даже стихи. Нельзя было палиться. Иначе его заклюют. Но как же, чёрт возьми, хотелось увидеть растерянность и осознание в голубых глазищах Попова. Как же хотелось доказать ему, что Эд не просто очередной студент, на которого можно насрать. Все уважали его. Все с ним считались... И как же хотелось заставить Попова примкнуть к большинству... Но Эд не был дураком. Он понимал, что на Арсения не действовал ни его внешний вид, ни напускная быдловатость. Его можно было пронять, только если вытащить наружу хорошенько припрятанную интеллигентность, сообразительность, эрудицию... Это было страшно. Но до ломоты в груди желанно. Эд путался в этих парадоксальных эмоциях все три года обитания в шараге. Почему его долбанутое восприятие решило избрать на роль своего оценщика именно Попова, он не вдуплял. Почему именно Попов стал бесить его так, как обычно людей бесят только заботливые, правильные до скрежета зубовного... Предки? У Эда с предками было лажово. Маму он любил настолько, что старался оградить её от всех своих косяков и неприятностей. Если с ним происходило что-то неприглядное — драки, разборки, новые татуировки — он не появлялся дома неделями. Он знал, что она переживает, но считал, что если увидит его битым или злым, переживать будет ещё больше. А вот отца он даже не помнил. Зато прекрасно помнил его дружков, которые периодически навещали "вдову своего лучшего друга", и забирали у них из дома всё, что только представляло ценность. Так уж сложилось, что не было у Эда в жизни примера правильного мужского поведения. У него была только мама, милая и добрая женщина, которая сделала всё для того, чтобы жизнь её сына была достойной... Иногда Эд чувствовал вину за то, что не пошёл по классической дорожке послушного сыночка, но... Это же была его жизнь! И даже если мать могла несколько дней не разговаривать с ним из-за бритой головы или забитых пальцев, в итоге она всё равно возвращала ему всю свою теплоту и заботу. Мужского же одобрения Эд не получал никогда. Возможно, именно это повлияло на его предпочтения в определённых сферах... Но что поделать, если образца идеальных отношений в его семье никогда не существовало? Он, конечно, знал, что в современном мире всем было плевать, на кого у тебя встаёт, только б не на детей или животных, но так же он чётко понимал, что в его личном мире за отклонения от устаревшей нормы его изобьют до полусмерти, хорошо, если не прирежут. Стабильно раз в несколько лет кто-то из бывшей тусовки отца находил их семью, и однажды такой человек чуть не спалил Эда с парнем, с которым тот рискнул прийти домой. Всё, конечно, обошлось, но осадочек остался. С тех пор Эд пересмотрел свои взгляды, взял себя в руки и сделал себе имя на том, что плевать хотел на какие-либо отношения в принципе. Как ни странно, девочек это влекло, как мух на мёд, так что недостатка в сексе Эд не испытывал... А вот с эмоциональной составляющей было потруднее. Поначалу он ещё пытался что-то кому-то доказывать, вступал в зависимые токсичные "дружеские" связи со старшей суровой братвой, но потом устал от этого. Это всё было не то. А потом появился Попов. И всё полетело в жопу. Эд спокойно принял то, что тело его отзывалось на препода определённым образом. Да и плевать. Ну, смазливый, ну грациозный, ну, опять же, глазищи эти. Ну умеет он красиво говорить и плавно двигаться... Да мало ли кому кого хочется! А вот то, что Арсений стал выделять Эда из общей массы студентов, то, что он стал так на него влиять, что его мнение вдруг встало сразу вторым по важности, после мнения матери... Вот это выбивало из колеи напрочь. Вот поэтому Эд бесился. Он привык быть честным перед самим собой и признавал, что получить одобрение Попова хотелось не меньше, чем получить его хер. Эд боялся зациклиться и запутаться в таких неравных отношениях, но ничего не мог с собой поделать. Даже пары этого гада прогулять не мог — если он вылетит из шараги, матушка расстроится. Вот он и глотал своё раздражение и страхи, собирал в кулак всё своё мужество и спокойствие и плёлся созерцать прекрасное и внимать возвышенному.

***

В этот день Арсений Сергеевич был особенно бесячим в этой своей светлой рубашке и чёрных джинсах. Кто вообще разрешил педагогу носить на работу джинсы? Эд бы хотел, чтобы по колледжу вышел приказ ходить исключительно в мешках из-под картошки, чтобы об очертаниях тела под ними можно было только догадываться. Таким образом необъятные формы Марьи Антоновны будут скрыты от особо впечатлительных глаз, да и Арсений Сергеевич не будет светить на всю шарагу своей прекрасной жопой. Все в выигрыше! Но нет. Эд чуть не споткнулся в дверях, зацепившись взглядом за блеск на кожаном ремне преподавателя, когда тот нагнулся к своему стулу, доставая что-то из барсетки. Барсетки, блин! Модник какой. Эд бы предпочёл, чтобы этот мистер идеальность носил свою мелочевку в целофановом пакете из Пятёрочки, потому что видеть, как тоненький ремешок обхватывает его изящное запястье, и как в свою очередь тонкие пальцы обхватывают саму сумку, было выше всяческих Эдовых сил. Тетради же этот пижон носил в элегантном кейсе... Как же Эду хотелось двинуть ему этим кейсом по идеальной башке. Всю пару Эд сидел как на иголках. Ему буквально дышал в спину Тимур. Тот самый Тимур, у которого недавно были большие проблемы из-за того, что Эд сказал о нём не то и не тем людям. Откуда ж он знал, что Долматов корешился с сыном ректора. Откуда ж он знал, что этот сын с Тимуром в контрах? Короче, они там что-то не поделили, а крайним выставили его, Эда. Предыдущие две недели ему везло — Тимур мотался по отделениям полиции и наркологам — а теперь вот лафа закончилась. Насколько он попал, Эд понял сразу после пары, когда Тим под предлогом дружеского объятия взял его в крепкий захват и буквально выволок в коридор, фальшиво улыбаясь Арсению Сергеевичу. Он дотащил Эда до старой кладовки в конце коридора и, кивнув своим парням, чтобы стояли на шухере, впихнул его внутрь. — Ты труп, Выграновский. Места в кладовке было мало. Эд отошёл как мог далеко, так что упёрся спиной в стеллаж с мелом, мылом и тряпками. Тимур перегородил ему выход и в полумраке подсобки вообще выглядел как огромное чёрное пятно. Говорить что-то было бессмысленно, Эд давно уже не питал иллюзий об уважительном общении. Если его хотели избить — избивали. И если он при этом тратил настрой и концентрацию на болтовню — огребал больше. Конечно, навредить Тиму он бы не смог, не той комплекции уродился. Он вообще уродился каким-то мягеньким — детские черты лица, хрупкие запястья и щиколотки, изящное тонкое тело, даром, что высокое... Если б он не забивался татуировками и не строил из себя неприступный Эверест, давно бы уже рубил нехилые бабки на услугах эскорта или модели. Его бы за такие губы с руками бы оторвали. Но он был грёбаным Эверестом и не желал соответствовать своей внешности. Тимуру ничего не стоило его действительно сломать. Первый удар прилетел неожиданно, в челюсть. Эд не успел отойти, но с прямой траектории всё же съехал. Губу больно вспороло изнутри грилзами. Рот наполнился кровью. Эд сплюнул и попал ровнёхонько на белые кроссовки Тимура. Со следующим ударом грилзы вообще выпали и с глухим стуком отлетели под стеллаж. Тяжёлая рука сгребла на загривке толстовку и потянула корпус вниз. Эду не улыбалось оказаться близко к Тимуровым коленям, поэтому он брыкнулся и наугад махнул рукой. По тихому гневному мату он понял, что попал агрессору в какое-то стратегически важное место. Новый удар пришёлся в диафрагму и дыхание оказалось недоступным. Эд вроде делал привычные манипуляции, но воздух в лёгкие практически не поступал. Он захрипел и закашлялся. По затылку пополз прохладный страх, который спустился на спину липкими мурашками. В животе же наоборот заклубилась ярость. Но не успел Эд что-либо предпринять, как из-за спины Тимура хлынул свет. Дверь распахнулась настежь, и тут же раздались запоздалые крики Тимовых кентов: — Атас! Валим! Тимур разъяренным быком метнулся прочь, снёс кого-то в проходе своей тушей и загрохотал по лестнице. Эд же сполз по стеллажу на пол и сел, наконец выравнивая дыхание. Ему казалось, что он превратился изнутри в синяк. В один большой, сплошной и больной синячище. — Эдик? Эй, живой? Бешено колотящееся от адреналина сердце споткнулось на полном ходу. Ох, ну конечно же! Он же в сопливой мелодраме живёт! Здесь главный герой всегда приходит на помощь прекрасной героине, спасает её от хулиганов, а потом они вместе идут на выпускной бал. Если он сейчас увидит сочувствие и тревогу на лице Арсения Сергеевича, его буквально стошнит. Вряд ли, конечно, розовыми блёстками, но по ощущениям это будет именно так. Впрочем, нет. Попов оказался сидящим на полу в дверях, а в его глазах светилось только сплошное охреневание. Эд даже не стал выговаривать ему за тупое "Эдик". Эдюша, блин. Такое только матушка могла без риска для жизни ляпнуть. — Шо сел-то, прынц дратiвливый, — Эд задумчиво тронул кровящую губу и наклонился заглянуть под нижнюю полку в поисках грилзов. Нашёл. Но пихать их в рот "вот прям щас" не стоило. К ним прилипли какие-то волосы и пылища. Эд сморщился. — А ну сюда посмотри, — Арсений поднялся на ноги, даже не попытавшись отряхнуться, и потянулся к Эду, брезгливо косясь на серо-волосатую гадость в его руках. — А посмоктати не завернуть? — Эд плевать хотел на субординацию. Точка кипения достигла своего максимума. Тело, уже настроившееся на драку, быстро сменило объект агрессии. За неимением Тимура втащить теперь хотелось Попову. Сам виноват, сам полез. Весь из себя такой правильный. Этот, небось, и не бил никого никогда. Дипломат хренов. — Я сказал, морду свою на меня развернул. Эд от удивления даже глаза поднял. Что за новость — Арсению не чуждо ничто человеческое? Это что, злость? — А нахрен надо? — Хочу полюбоваться на твою расквашенную губу. — Любоваться чужими губами не комильфо, Арсень Сергеич, не педагогично, что ли. — Заткнись, — ласково ответил Арсений, ядовито усмехнувшись и с неожиданной силой обхватив Эда за подбородок холодными пальцами. И Эд заткнулся. Не потому, что послушался, а потому, что его будто снова ударили в живот. Дыхание сбилось, а руки сами собой сжались в кулаки. — Ты кто и куда дел тюфяка, который мне три года лапшу на уши... Ауч! — Заткнись, говорю, ну! Арсений довольно грубо надавил Эду на губу, прямо на порез, чуть отворачивая её наружу. Вряд ли, конечно, он мог что-то рассмотреть в полутёмном помещении, куда только из-за двери пробивалось немного света, но оно было и неважно. Эд замер, не столько от боли, сколько от необычности ощущений. Подушечка пальца Попова была шершавой, сухой, неприятно цепляла и тёрла губу, так что Эд даже не успел включить свою тупую голову, как лизнул её кончиком языка, пытаясь смягчить жёсткое прикосновение. Арсений мгновенно метнулся взглядом выше, вглядываясь Эду прямо в глаза. Он стоял непозволительно близко, Эд чувствовал его дыхание у себя на скулах, а его глаза из прозрачно-голубых стали насыщенно-серыми, грозовыми, и что там за ними происходило в его голове, было совершенно непонятно. Эд сглотнул, что с приоткрытым ртом, который всё ещё был зафиксирован Поповым, не удалось сделать незаметно. Он вдруг почувствовал, какой большой казалась каморка, когда здесь был Тимур, и какая она оказалась маленькая, когда подошёл Арсений. Вполне вероятно, что нерастраченная энергия из агрессии вот-вот переквалифицируется в возбуждение, и ничего Эд с этим поделать не сможет. Он дёрнул головой, пытаясь освободиться из хватки на подбородке, но Арсений вдруг второй рукой удержал его за шею, не давая вывернуться... И это был запрещенный приём. Шея Эда была чувствительной до нельзя, когда он бил на ней татуху, едва не рехнулся. Если любовница или любовник хотели довести его до оргазма побыстрее, они кусали под ухом, у ключиц... И всё, Эд был готов. Попов, разумеется, об этой особенности не знал — откуда бы он мог — и потому совсем не бережно, по-хозяйски, чуть сжал пальцы, вынуждая голову повернуться немного вбок. Эд по какому-то глупому инстинкту задрал подбородок и вытянулся, с негодованием понимая, что таким образом подставляется ещё больше, как дурацкий уличный кот, жадный до ласки. Щеки тут же залила краска. Впрочем, он надеялся, что татуировки и отсутствие освещения не позволили Арсению увидеть этого... Но Арсений хмыкнул и довольно улыбнулся. Этот гад считал его пульс. — Хули лыбишься, — огрызнулся Эд, тем самым признавая своё поражение. Арсений, не прекращая улыбаться, облизнулся. Видимо, ситуация, в которой кто-то столь непокорный, как Выграновский, млел в его руках, ему льстила. — А ты чего такой колючий? Какой тупой вопрос. Эд даже растерялся, не зная, что ответить. — Не нравится колоться, развернулся и пошёл, — нашёлся он спустя долгую минуту, когда Арсений уже выпустил его губу и чуть сполз рукой ниже, практически обхватывая его горло обеими ладонями. — Ну, нравится — не нравится, сейчас роли не играет. Меня больше твоё поведение волнует. — А шо не так? Эд прищурился, осторожно переминаясь с ноги на ногу, потому что с каждой секундой в штанах становилось всё теснее. Резких движений он старался не совершать, так как лишнее трение на шее в его состоянии было совершенно ни к чему. Но совсем уж не провоцировать Попова он просто не мог — ну зудело у него всё от желания проверить, где ж проходила та самая граница, после которой милый голубоглазый зверёк превращался в опасного хищника. О том, что Попов так мог, свидетельствовало всё его поведение за последние несколько минут. Чего только это его "заткнись" стоило. — Всё не так. Ты пытаешься казаться хуже, чем есть. — А ты пытаешься казаться мягче, чем есть, но я ж к тебе не лезу. Эд бил наугад, совсем не уверенный в своих словах мозгами, но уверенный в них сердцем. Перед глазами уже начинало мерцать от близости Попова, но здравый смысл пока ещё не удалился в счастливые голубые дали, поэтому Эд нервно кинул взгляд за спину Арсения, в коридор. А ну, как там стоит толпа оболдуев, сбежавшихся посмотреть разборку, а они тут стоят, трутся. Но коридор был пуст. Видимо, за всем происходящим Эд пропустил звонок на пару, и теперь, получается, прогуливал физику, но раз делал он это в компании преподавателя, так может, и ничего? Арсения, кажется, задели его последние слова, но совсем не так, как ему бы того хотелось. Попов улыбнулся снова, как-то иначе — похоже он улыбался, когда кто-то давал ему на семинаре правильный ответ. Как будто оправдались его надежды. Как будто он был горд. И Эд мысленно выругался. Опять этот придурок повёл себя как клятый марсианин — вместо того, чтобы разозлиться на наглого студента за фамильярность и попытку пролезть в душу, он поощрил его этой своей улыбочкой, мол, правильно догадался, молодец! Эд знал, что делают молодцы. И это отнюдь не прибавляло ему самообладания в сложившейся ситуации. Он получил намёк на одобрение и захотел ещё. — Почему ты вечно ввязываешься в какие-то авантюры? — тем временем продолжал Арсений, — Тебе что, нравится, когда тебя бьют? — А даже если да, то тебе какое дело? Попов моргнул, на мгновение задержав глаза закрытыми, и чуть сжал подрагивающие в улыбке губы. Эд поёжился, стараясь не слишком двигать шеей под тёплыми Арсеньевыми руками. Как он умудрялся выглядеть как супермодель в пыльной кладовке задрипанной шараги? Почему у него были такие по-девчачьи длинные ресницы? Почему он, чёрт возьми, так близко стоял?! — Я бы хотел, чтобы ты пообещал мне, что хотя бы до конца семестра будешь вести себя прилично. — С какого такого хрена? Эд почувствовал вибрацию собственных голосовых связок под шершавыми пальцами, и бросил попытки казаться безучастным к ситуации. К чёрту приличия. Это всегда было сильнее его. — Пообещай мне! — Попов проигнорировал вопрос. Он наклонил голову, так что теперь они с Эдом едва не касались носами. Его интонации были такими требовательными, но в то же время пропитанными такой заботой, что Эда понесло. — Хули требуешь? Ты мне шо, папочка? На этих словах, Эд мог поклясться, прямо перед его глазами мигнула искра, озаряя всю подсобку. Мигнула и тут же погасла, так что стало сильно темнее и сильно жарче. Эд вступил на минное поле с грацией загнанной антилопы, которая ещё не знала, что обречена. — Повтори, — хрипло выдохнул Арсений. Пальцы на шее Эда превратились в крепкие тиски, напряглись и немного сжались, так что по всему телу от них прошла волна эндорфинов. Держать глаза полностью открытыми становилось тяжело. — Шо, торкает тя, когда называют папочкой? — задыхаясь, выговорил Эд. — Ах, ты, сууука... — протянул Попов, наклоняясь ближе, касаясь кончиком носа Эдовой скулы и ведя им вверх до самого бритого виска. Его дыхание было раскалённым и частым, и Эду хотелось дышать им вместо кислорода. — Я-то сука, а ты... Ты... Папочка, — заплетающимся языком выдал он, не фильтруя базар абсолютно. Никогда в жизни его не несло так, как сейчас, никогда он не был настолько близко к тотальной потере контроля. Как будто он ехал на скоростном скейте, оступился и теперь летел, кувыркаясь, с горы в самую пропасть. Арсений глухо рыкнул, сдаваясь, и впился — иначе не скажешь — в приоткрытый Эдов рот. Руки с его горла он не убрал, наоборот, потянул за шею выше, запрокидывая голову, облегчая себе доступ к желанному. Целовался он умопомрачительно. У Эда мир перевернулся, как на той стрёмной карусели, которая крутит головой вниз. Вестибулярный аппарат взбесился, и Эду начало казаться, что он так пьян, что словил вертолёты. Арсений кусал его губы, посасывал их с пошлыми чмоками и лез языком так глубоко, как Эд даже представить себе не мог. Это было мокро, грязно, кроваво-слюняво, но безумно горячо, так что цепляться за реальность становилось всё сложнее. Эд выпустил из ослабших пальцев грилзы и плавно запустил ладони в волосы Арсения, притягивая его голову ближе. Волосы оказались мягкими, очень приятными на ощупь, и Эд застонал прямо Арсению в рот. — Чертов провокатор... — невнятно выговорил Попов, надавливая Эду на горло. Эд был вынужден отстраниться и даже сделать шаг назад. Лопатки стукнулись о стену, и вышло так, что от двери теперь их обоих скрывал стеллаж. — Бл... Ах! — Арсений двинул коленом вперёд, вклинился Эду между ног и буквально посадил его на своё бедро. Эд чуть сполз на ватных ногах вниз. Давление на пах пришлось очень кстати. Эду стало хорошо, но недостаточно. В следующую секунду он уже сам двинул тазом, притираясь. — Нетерпеливый какой, — Попов погладил большими пальцами Эдов кадык и лизнул его трезубец на подбородке, — никогда не думал, что буду лапать тебя в подсобке... — А где ты думал меня полапать, Арсень Сергеич? — Ох, заткнись, Выграновский, — Попов тряхнул головой, словно пытаясь прийти в себя, но Эд уже видел, что тот на грани. И ликовал. Он принял правила игры и собирался приложить все усилия, чтобы выиграть. — Так заткни меня, папочка. Эта пошлая фраза снесла все остатки тормозов, какие только у Эда были. Он хотел выключить Попова, а выключил сам себя. Он будто дорвался — вытащил рубашку Арсения из джинс и запустил под неё руки. Гладкая, горячая спина показалась ему самым прекрасным, что он когда-либо трогал. Весь Арсений вдруг показался ему таким нужным, таким невозможным... Самым лучшим. Эд хотел его всего. — За... ах... ткнуть, говоришь... — Арсений и сам двигался навстречу, изгибался, как профессиональный хастлер, а его руки гуляли по телу Эда везде, задевая самые чувствительные точки, — Будь хорошим мальчиком, стань на колени. — Хочешь, шоб я тебе отсосал? Хочешь раздолбить мой рот, шоб на татухи текло? Давай, папочка, кажи, як ты хошь... Всё дам, ну... — Дьявол, Эд! Кажется, Арсения можно было отыметь словами до бессознанки. Его потряхивало от каждого грязного словечка, которые — внезапно — сыпались из Эда горстями, только успевай языком ворочать. Это было уже даже не стыдно — сгорел сарай, гори и хата. Поздняк было думать о приличиях, раньше надо было, до того, как позволять себя лапать и вылизывать. Попов надавил руками Эду на плечи, и Эд послушно стал на колени между его расставленых пошире ног. Звон пряжки расстегиваемого ремня и тихий "вжик" ширинки ударили по мозгам новой волной предвкушения. Эд расстегнул и свои штаны, не собираясь лишаться удовольствия подрочить, пока Арсений будет над ним стонать. А он будет, Эд постарается. — Большой-ровный ...лять... Да... Не церемонясь, Эд сразу взял глубоко, с довольством слыша глухой удар по стене где-то над своей головой. В коленку впивалось что-то твердое — наверное, так небрежно отброшенные грилзы — но Эду было не до того. Он резко двигал головой вперёд и — медленнее — назад, слушая, как мелодично матерится сверху задыхающийся Арсений. — Гля, как течешь... Так хорошо сосу? Похвали мене, папочка... Он быстро задвигал кулаком по члену, задевая пальцами уздечку, и поднял взгляд на Арсения. Тот смотрел на него сверху вниз, опираясь на стену обеими руками и тяжело дышал открытым ртом. Эд свой рот тоже открыл, высунул язык и теперь касался им повлажневшей головки, ловя капли предэякулянта. — Эд... Э-э-эд... Хо-ор... Тщщё-о-орт... Хороший... Мальчик... Ахх... А... Эд, кажется, тоже умел получать аудиальные оргазмы — ещё пара ласковых, и он растечётся у ног Попова сладкой лужей. И делать с ним можно будет всё, что угодно. — Встань, прошу, Эд, ах... Арсений потянул его наверх, ухватившись за толстовку. Были бы у Эда волосы — потянул бы за них, во всяком случае, он пару-тройку раз огладил его голову, но за что зацепиться так и не нашёл. Эд подчинился, пьяно глядя в покрасневшее от возбуждения лицо своего преподавателя. Он чувственно облизал свои губы, без сомнения зная, какой эффект это произведёт. Нижнюю он прикусил и выпустил наружу с тихим "пффф". Арсений тут же лизнул её, а потом ещё раз и ещё. Он даже не целовался, он дразнился, в то время, как проворная рука пробиралась к Эду в бельё. — Ты грёбаное искусство, Выграновский, ты просто... Мххх... Создан, чтобы тебя любить... — Хочете кохатися зi мною, Арсень Сергеич... — Эд перестал осознавать даже язык, на котором говорил. Ничего больше не имело значения, кроме прикосновений Арсения. — Ты губы свои видел? Грех, как есть, Эд, нельзя быть таким... — Запоморочливий ты, папочка... У мене вiд тебе в яицах дзвенить... — Скажи ещё раз, скажи мне... Арсений походил на лихорадочного больного — он ритмично дрочил Эду и одновременно судорожно гладил его свободной рукой: плечи, грудь, живот и снова плечи, затылок, скулы... Всё, докуда мог дотянуться. — Да, папочка, май мене скорiше... — Попроси ещё... Ещё, Эд... Давай, сделай своему папочке хорошо... Голос Арсения изменился до неузнаваемости — низкие, опасные интонации в нём пробирали до самого сердца, заставляя там что-то резонировать и трепетать. Глаза у Эда закатывались от нарастающего удовольствия, а из груди с каждым вздохом вырвался хрип. Арсений придвинулся ближе, переплёлся с Эдом бёдрами и прижался своим членом к его. Он двигал кулаком всё быстрее, прижимая головки их стволов друг к другу, и Эда коротило от яркости ощущений. Даже самые искусные любовники в самых лучших условиях не делали ему так хорошо, как сейчас делал Арсений в пыльной кладовке простой дрочкой. — Чего ты хочешь, детка, скажи мне... Обещаю послушать и сделать в следующий раз... Не молчи... лять... Эд... — Я... Я... — Эд не мог собрать разбегающиеся слова в кучку и сплести их в предложение. У него зубы чесались от желания вонзить их Арсению в плечо. Как же мало ему было всего лишь руки... Эд бы сожрал его всего, если б мог. — Держи здесь, — Попов задрал его толстовку до самых подмышек, оголяя впалый живот с чёрным пятном короны вокруг пупка, и требовательно посмотрел в затуманенные глаза. Эд механически поднял руки и придержал толстовку, как было велено. Скажи ему сейчас Арсений, чтобы он убил кого-нибудь, он убил бы. За один его одобряющий взгляд. — Умница, — поцелуй вышел голодным и жадным — потому что оба они уже, очевидно, были на грани — но коротким, потому что дышать и целоваться одновременно не выходило вовсе. — Хочу, щоб ти мене біля стінки взяв, ну як зараз стоїмо, щоб дер нещадно, поки скиглити не почну... — Да, о, Боже, да... Не молчи... — Хочу, щоб змусив кричати, щоб всі думки витрахал, щоб зробив мене своєю диткою, папочка... Арс зарычал и задвигал не только кулаком, но и бёдрами, создавая дополнительное трение, а свободной ладонью обхватил Эда за горло, от одной сонной артерии до другой, сдавливая кадык. Эд захлебнулся стоном. Он перехватил толстовку поудобнее, и одной рукой пролез под неё, привычным излюбленным движением скручивая сосок. — Щоб тебе ... Так добре ... Ось так ... Я б для тебе ким завгодно став би, що ж ти мене так довго морозив ... Душі міцніше, чи не зламаюся! — Не указывай мне, что делать, дрянной мальчишка... Арс наклонился и буквально укусил Эда в шею. Он явно просёк фишку с его эрогенной зоной и теперь пользовался этим знанием вовсю. Эд всхлипнул и едва устоял на подкосившихся ногах. — Вибач, папочка, вибач, більше не буду... Буду хорошим мальчиком, тільки люби мене... — Мммм... Аргхх!... Ах... А, хмммм.... Арс стонал ему в шею, всё сильнее сдавливая её. Эд задыхался теперь не фигурально, а вполне физически. Он инстинктивно распахнул рот, пытаясь вдохнуть, но не смог. Без кислорода все ощущения стали в разы ярче и острее, без кислорода перед глазами забегали чёрные мушки, а тело стало таким лёгким и мягким, что управлять им у Эда больше не получалось. — Зараз помру, ах... але щас... щасливим... Да... Ах... Арс... — захрипел он. — Кончи для папочки, детка, — шепнул Арсений ему в самое ухо и резко отпустил горло. Воздух хлынул в лёгкие сладкой волной, со свистом. Эд зажмурился и откинул назад голову, ударяясь затылком о стену. Он почувствовал оргазм Арсения на какую-то долю секунды раньше, чем свой — ствол, крепко прижатый к его собственному, напрягся ещё больше, дёрнулся, а следом тёплые капли оросили живот. Двойной заряд заляпал белыми подтёками всю татуировку у пупка — кляксы ползли вниз, делая рисунок мутным и нечётким, и практически стекали до штанов. Арсений вгрызся ему в шею, дробно постанывая, и это дожимало из Эда последние капли. Как только Попов разжал зубы и лизнул повреждённое место, Эд кончил второй волной, легче и мягче, но всё так же мучительно приятно. На этот раз совсем немного спермы выступило на головке, и она практически сразу стекла Арсению на пальцы. — Хороший, хороший, самый лучший, чёрт, какой же ты прекрасный, Господи, Эд... Арсений шептал это, не переставая покрывать лёгкими поцелуями его лицо. Эд же просто таял в его руках и дело было не столько в разморенности после секса, сколько в эмоциональной близости. Он, наконец-то, был целым. Он пребывал в прострации и никак не мог собраться в кучку — зрение отказывалось фокусироваться, губу и свежий багрово-синячный укус на шее саднило. Дышал Эд с присвистом. Ему казалось, что если он попробует сделать шаг, то упадёт. Арсений пришёл в себя гораздо быстрее. Он поправил свою одежду, бегло оглядел с головы до ног то безобразие, в которое превратился Эд, и, придерживая его одной рукой за плечо, потянулся куда-то в сторону. Он выудил со стеллажа рулон бумажных полотенец и оторвал несколько. Вытирал он Эда бережно, мягко и очень тщательно. — Заботливый, а... — Эд еле-еле заставил себя говорить. Язык казался обколотым анастезией и не шевелился как надо, — Ты знаешь, что хорошие папочки никогда не бросают своих деток? Арсений усмехнулся и выпрямился, комкая салфетки. Он вздохнул и посмотрел Эду в глаза очень серьёзно, что было неожиданно для его сытого и расслабленного состояния. — Детка. Я буду хорошим папочкой. Если и ты будешь себя хорошо вести. Теперь уже усмехнулся Эд. В конечности потихоньку возвращалась чувствительность, да и полученные приятным — и не очень приятным — путём увечья начинали давать о себе знать. Он нагнулся, не сводя глаз с Попова, и наощупь нашёл на полу свои многострадальные грилзы. Он поднялся медленно и так же медленно, если не сказать чувственно, поцеловал Арсения в губы. Уже у самой двери в коридор он обернулся и с хитрой улыбкой и мягким прищуром проговорил: — Я, конечно, постараюсь, но если вдруг у меня не получится... Я всегда готов к наказанию, папочка. Эд подмигнул Арсению, наслаждаясь тем, как у него вытянулось лицо, и, довольный собой, вышел из кладовки.