Борис

Мужчина и женщина, сидевшие в одной из комнат на базе ВМФ, ждали возвращения из штаба своего командира. Булатов должен был вернуться с минуты на минуту с приказом. С приказом об отпуске. Им было обещано целых две недели долгожданного, вполне заслуженного отдыха. Две недели можно не вскакивать в шесть утра, не нестись сломя голову на очередную тренировку, а можно поваляться на диване, глядя в телевизор или полистать книгу, журнал, в конце концов, просто ничего не делать, наслаждаясь покоем. Правда этот покой вдруг может быть нарушен: их в любой момент могут вызвать на задание. Но о грустном думать не хотелось. Царившую в помещении тишину разрезала трель мобильного телефона. - Барсик, привет! – радостно воскликнул Бизон. - Что делаешь? Мы тут работаем, а ты бездельничаешь! - И тебе доброе утро! – ответил Андрей. На последнем задании он получил ранение и теперь для восстановления находился в санатории. – Я не бездельничаю, а занимаюсь своим здоровьем. Между прочим, дело нужное и важное. - Вот я и говорю, прохлаждаешься, – ухмыльнулся Тарасов. Долго поговорить не удалось, Барса позвали на процедуры. За окном ярко светило июльское солнце. Его дыхание было жарким, знойным. За последние три недели не выпало не одного дождя. От изнуряющей жары, постоянного соприкосновения с бесконечным потоком автомобилей на дорогах начинал плавиться раскаленный асфальт. Горожане при первой возможности старались сбежать к спасительной прохладе водоемов, расположенных как в черте мегаполиса, так и за его пределами. Каждое утро, не смотря на прогнозы метеорологов, тысячи глаз устремлялись на небо, в надежде увидеть тучи, несущие такую необходимую всему живому влагу. И каждый раз, не найдя там ни облачка, люди недоумевали: где же, где эти бесконечные серые дожди, которыми так славится их любимый город? В коридоре послышались до боли знакомые шаги, затем дверь распахнулась, и в комнату вошел капитан первого ранга Иван Булатов. - Товарищи офицеры! С сегодняшнего дня мы в отпуске, - торжественно произнес вошедший. - Нас просили помочь поисковому отряду при обследовании русла в районе Невской Дубровки. Это отнимет несколько дней отпуска, - Батя внимательно посмотрел на ребят, в их согласии он не сомневался, но, все же, уточнил, - Возражения будут? - Какие возражения, командир! – удивленно и немного обиженно сказал Бизон. - Мы же все понимаем, - поддержала товарища Багира. - Тогда вечером выезжаем. Они устроились в одной из палаток на правом берегу Невы. Утром они переправились на левый берег, на так называемый «невский пятачок». Среди поисковиков находился человек, присутствие которого вызывало удивление и недоумение. Это был седовласый пожилой мужчина, на вид ему можно было дать лет семьдесят, хотя на самом деле ему было далеко за восемьдесят. Несмотря на свой возраст, подтянутый, с военной выправкой, неутраченной с годами, в аккуратном костюме, борт которого украшали планки наград. - Знакомьтесь, Иванов Петр Сергеевич, - представил мужчину командир поискового отряда. – Осенью сорок первого участвовал в боях за этот плацдарм. Петр Сергеевич пристально разглядывал Бизона. При этом серые, потускневшие с годами глаза старика увлажнились. Борису стало не по себе. Не в силах выдержать взгляд ветерана он посмотрел по сторонам. На небольшом участке берега, в годы войны принадлежавшем советским войскам, с одной стороны были размещен мемориальный комплекс, посвященный стойкости и мужеству солдат. В другой части были сохранены цепи траншей, окопов, и поросших травой, и уже осмотренных поисковиками. В тех местах, где шли раскопки, на поверхности лежали найденные каски, гильзы, осколки снарядов, обрывки гимнастерок, даже какие-то личные вещи. Но помимо всех этих предметов из земли были извлечены останки солдат, черепа, кости, которые, впоследствии, должны будут быть захоронены с воинскими почестями. Если повезет, удастся идентифицировать останки. В целом, это представляло довольно жуткую картину. Тарасов, повидавший за свою жизнь немало, невольно вздрогнул от увиденного «пейзажа». «Пятачок» располагался на левом берегу реки. Его протяженность составляла около километра в ширину и около четырех километров в длину. Ширина водной переправы составляла 600 м. Человек, хорошо умеющий плавать, спокойно преодолел бы это расстояние. Что уж говорить о бойцах спецподразделения «Тайфун». А уж на лодке… Но для многих сотен солдат эти шестьсот метров оказались непреодолимым препятствием. Темная вода стала для них последним приютом. Сейчас водная гладь была тихой, безмятежной. Ей не было никакого дела до происходящего вокруг ни сейчас, ни тогда. Вода терпит от человека все: в ней моют, стирают, в нее сбрасывают отходы. Временами терпение воды лопается. Она пытается призвать человечество к порядку, обрушивает на нас ливни, затопляет все вокруг, в гневе выходя из берегов. Бизон вновь встретился глазами со странным взглядом этого человека. - Простите меня, молодой человек,- обратился к Тарасову Иванов. – Извините, но Вы так похожи на… А Вас как зовут? - Борис, - промолвил Бизон. - У Вас даже имя такое, как у него! Он был командиром одной из рот, сражавшихся здесь в сентябре сорок первого. Вы очень… очень на него похожи, - Иван Сергеевич не в силах сдержать слезы от нахлынувших на него воспоминаний отвернулся. В этот день на дне был обнаружен КВ-1. Вода в реке как чайная заварка, и видимость там очень слабая: собственную руку можно разглядеть с трудом. Поэтому обнаружение этой боевой машины являлось для поисковиков большой удачей. Углядел танк именно Борис. Он буквально наткнулся на него. Хотя прошло больше шестидесяти лет с того дня, когда КВ очутился на дне, выглядел он достаточно сносно. Из-за достаточно длительного воздействия водной среды корпус был частично засыпан песком, кое-где затянут тиной, изъеден ржавчиной. Тарасов с восхищением, каким-то мальчишечьим восторгом обследовал машину. Он с гордостью ощущал свое соприкосновение к великому прошлому своей страны. Солнце с нежностью касалось своими горячими лучами кромки воды. Бизон поднимался на поверхность последним. *** В серый холодный сентябрьский день противник производил обстрел советских позиций только посредством артиллерии. Применять авиацию не позволяли нависшие над землей тяжелые свинцовые тучи, из которых, не переставая, лил дождь, отчего этот и без того унылый день становился совсем безрадостным. Отсутствие смертоносного дождя с воздуха с лихвой компенсировали наземные орудия: на «пятачок» обрушивались сотни снарядов. Но, несмотря на постоянные обстрелы, бомбежки, дождь, ветер, вот уже неделю, начиная с 20 сентября, снова и снова поднимались в атаки бойцы 4 Отдельной Бригады Морской Пехоты. День за днем они отражали контратаки врага, стремившегося выбить их с этого берега. Молодой лейтенант Борис Тимофеев, или как его когда-то называли сокурсники Тим, с тоской посмотрел на противоположный правый берег. Там, в Ленинграде, находящемся в блокадном кольце, подвергаемом постоянным бомбежкам и артобстрелам, остались его отец и младшая сестренка Иришка. В нагрудном кармане лейтенанта лежала уже порядком обтрепанная фотокарточка с изображенными на ней парнем и девочкой лет четырнадцати. Оба улыбались. Карточка была сделана в последние предвоенные недели. Теперь в этом смеющемся юноше с такими задорными очаровательными ямочками на щеках и непослушными кудрями на голове с трудом можно было узнать моряка с обветренным, осунувшимся лицом, ввалившимися щеками, исхудавшего, усталого, измученного. Но больше всего потрясали глаза. Как часто в них раньше играли веселые озорные искорки, щедро даря свой свет окружающему миру. Парню было всего двадцать три. Сейчас в его темных глазах поселились боль и страдание. А взгляд… его взгляд был не молодого, только начинающего свой путь юноши, перед которым открыты все дороги, а впереди ждет так много разных интересных встреч и открытий. Нет, Тим смотрел, как смотрят умудренные жизненным опытом люди, на чью долю выпало немало испытаний. Как часто Борис корил себя за то, что не настоял на эвакуации семьи, пока это еще было возможным. Теперь же они оказались запертыми в этом огромном городе, отрезанном от всей страны. В Ленинграде не хватало продовольствия, медикаментов, топлива для электростанций, заводов. Тим знал, что жители гибли под развалинами зданий, от ранений, уже начали умирать от голода. Были снижены нормы хлеба. Тимофееву лишь оставалось надеяться на то, что его родные живы. Ни он, ни его товарищи, ни кто-либо другой не знали, да и не могли знать того, что блокада продлится 900 дней и ночей, что ленинградцы будут гибнуть тысячами в день. Но Ленинград не сдастся, выстоит, выстоит, несмотря ни на что. Как выстоит и вся страна. Сражавшиеся на «невском пятачке» не знали, даже представить не могли, что десятилетия спустя историки будут спорить о бессмысленности борьбы за этот клочок земли, о слишком дорогой цене за его обладание. А оставшиеся еще в живых ветераны будут твердить как заклинание: «Не верьте никому! Это было необходимо! Это было важно!» Тим и его товарищи в тот момент знали лишь одно: нужно как можно скорее разрезать петлю, все сильнее и сильнее затягивающейся на шее города. Прорвать блокаду можно только здесь, в самом узком ее месте, до наших частей, находящихся по ту сторону кольца, было около пятнадцати километров. Борис Тимофеев был среди тех моряков, которые в ночь на 20 сентября первыми переправились сюда. За прошедшую неделю он потерял многих друзей. Вместе они сражались плечом к плечу с самого первого дня войны, стояли в жестоких оборонах, познали горечь отступлений первых месяцев войны. А теперь их не было. Одни остались в темных водах Невы, другие погибли уже здесь, на этом берегу. Сам лейтенант Тимофеев, политрук Тимофеев, сейчас командовал своей ротой, вместо погибшего друга, вернее тем, что от нее осталось. Бригада несла серьезные потери. Короткая передышка закончилась. Батальоны вновь вступили в бой с превосходящими силами противника. Рота Тимофеева сражалась совместно с 1-ой ротой 3-его батальона, переправившегося сюда этой ночью. Эта рота, набранная из курсантов Валаамской школы боцманов, состояла большей частью из юнг и была так и прозвана «ротой юнг». Отваге и мужеству этих семнадцатилетних мальчишек могли позавидовать некоторые опытные, закаленные в боях солдаты. Курсанты первыми прорвались на позиции врага. В одной из атак была завоевана противотанковая траншея, находившаяся возле деревни Арбузово. От некогда красивой деревни в пятьдесят восемь добротных деревянных домов остались лишь одинокие печные трубы да обгорелые бревна. Дальше моряки продвинуться не смогли: немцы пустили в ход резервы. Теперь главным было удержаться на только что отвоеванном рубеже. Один из курсантов Петя Иванов, выбравшись из траншеи, уничтожил связкой гранат дот. Сам же Петр упал сраженный пулей. Немцы отвели свою пехоту, решив не рисковать ею понапрасну, и обрушили на оборонявшихся всю мощь находящейся на этом участке артиллерии. Со своей позиции Тим видел, что юнга еще жив, но постоянный артобстрел со стороны врага, рвущиеся вокруг снаряды не оставляли ему никаких шансов. Борис с жалостью посмотрел на бойца. Сколько таких мальчишек уже погибло, сколько их еще погибнет. А этот юнец ведь немногим старше его, Тима, сестры. Сердце сжала тоска… *** Весь день мысли Бизона занимал услышанный еще утром, до начала поисковых работ, рассказ Иванова Петра Сергеевича. Он невольно, а может и вполне осознанно, пытался поставить себя на место тогдашних бойцов, зубами вгрызавшимися в землю, стараясь удержаться на небольшом участке суши. «Я потерял сознание», - рассказывал Петр Сергеевич.- «Когда же пришел в себя, почувствовал, как кто-то тащит меня в траншею. Это был лейтенант Тимофеев. Когда окоп уже укрывал меня от снарядов, сам Тимофеев еще был на его краю. Он спрыгивал вниз, когда его настигла пуля, пробив сердце. Мне же повезло вновь: меня смогли переправить на правый берег, наша лодка дошла до него единственной. После госпиталя я попал обратно в заново сформированную 4ОБМП. Из прежнего ее состава выжить удалось единицам. После войны я разыскал семью своего спасителя. В Ленинграде жила лишь его сестра. Их отец умер от голода зимой сорок второго. Позже Ирина стала моей женой. Первенца мы назвали в честь Бориса». Через два дня «Тайфун» покинул место раскопок. Все трое испытывали непонятное, труднообъяснимое чувство от встречи с этим пожилым человеком, в рассказе которого не было жалоб ни на судьбу, ни на выпавшие на его долю испытания, ни разочарования, ни хвастовства своим героизмом. Была только боль, горечь от потери товарищей, близких. И каждое слово дышало гордостью за то, что он тоже, как мог, приближал тот далекий май сорок пятого.