Долгожданно

Крис не соврал, когда сказал, что ждал Виктора. Он мог бы убежать, спрятаться, замести следы, обратиться за помощью или каким-то иным способом отсрочить свою смерть. А смерть была неминуемой. Он видел ее в его глазах каждый раз, когда их пути пересеклись. Не свою личную погибель, а просто смерть во всех ее воплощениях — вездесущую и не слишком разборчивую. Он боялся ее и торопился к ней, как мотылек на пламя костра. Он был слаб, неуверен в себе и практически бесполезен, и потому его пленяла первобытная мощь Виктора, эта его необыкновенная стать, и гордость, и жестокость, и неукротимость. Он не мог быть даже отдаленно похожим на него, он и не желал этого, все, что ему нужно было — прикоснуться к этой силе. И даже почувствовать ее на себе, если понадобится. Все лучше, чем до конца жизни гнить в дурацкой палатке, строя из себя шута перед посетителями парка развлечений. Эта реальность была ему ненавистна, и расстаться с ней он тоже не мог. Может быть, Виктор сумел бы показать ему новую. Ту, что по другую сторону. Поэтому Крис терпеливо дожидался, парализованный от ужаса и сгорающий от нетерпения. Если бы это продлилось чуть дольше, он, наверное, опомнился бы и остановился в своем безумстве, но Виктор всегда был нетерпелив и скор на руку. Перед смертью Брэдли попытался признаться ему во всем, но не вышло. Виктор был слишком занят, его не интересовали такие мелкие сошки, как он. Крис тоже был занят, крича в агонии. Он должен был понять чуть раньше, что моменты перед смертью, вопреки сложившимся стереотипам, отнюдь не подходят для философских откровений. Ах, да. И смерти он все-таки боялся.