fervent

      В этот момент Лань Сичэнь всерьез думает, что если бы можно было в прямом смысле сгореть от любви, он бы уже сто раз умер. Вспыхнул, как спичка, и в секунду ветер развеял бы его пепел. Однако он трепетно обнимает теплое тело и нежно прижимает к себе, отчаянно желая раствориться в нем.       Лань Сичэнь никогда не думал, что может любить так — отдавая всё без остатка, когда в груди грохочет огромное, раздутое от чувств, сердце, но в голове одновременно пусто, и хочется, нестерпимо хочется больше. Сичэнь даже предположить не мог, что он, оказывается, настолько жадный. Жадный и удивительно беспомощный перед этим темным и вязким, как самое коварное в мире болото, взглядом. Перед ним хочется упасть на колени. Перед ним хочется раздеться, потому что от жары дышать совершенно невыносимо. Лань Сичэнь тянется губами к губам и получает то, что хочет. Ответная жадность кажется сладкой. Он знает, что Цзян Чэн абсолютно такой же потерявший голову скупердяй, и это вызывает щенячий восторг. Он сжимает его запястье, чужая рука сгребает волосы на затылке в кулак и спускает с плеча ханьфу. Сичэнь подается всем телом, будто никогда не знал тепла, позволяя обхватить себя, запрокинуть голову, выставляя беззащитное горло. И Цзян Чэн целует неожиданно мягко, чуть прихватывая кожу. — Я скучал. — Я ждал тебя.       Лань Сичэнь однажды позволил ему украсть свой первый поцелуй, а вслед за этим и душу. Впрочем, если подумать, глава Лань лично и добровольно ее отдал, чтобы потом в благоговении прошептать «Мой супруг» и целовать, целовать бесчисленное множество раз в слепом обожании. Он падал в чувство, позволял безжалостно топить себя в нем и благодарил за это. Цзян Чэн опрокидывает его на спину и заводит руки за голову, задирает подол ханьфу и совершенно бесстыдно проводит ладонью по бедрам. Сичэню хочется спросить, откуда он взял столько смелости и даже бесшабашности, но по горящим глазам вовремя понимает, что за ненужные вопросы ему просто заткнут рот его же одеждой. Глава Цзян до безумия красив, от страсти кружится голова, Сичэнь позволяет ему водить руками по телу, перед глазами всё плывет от его поцелуев, и как же он так умеет быть ненасытным и нежным одновременно? С каждым прикосновением желание становится всё сильнее, распаляется, как ритуальный костер.       Цзян Чэн освобождает супруга от одежды, голодно облизывая каждый сантиметр голой кожи.       Цзян Чэн, который краснел от того, что Лань Сичэнь берет его при всех за руку, сейчас кладет ладонь ему на шею и чуть надавливает, ртом ловя удивленный вдох.       Цзян Чэн, который смущался и сопел от невинных поцелуев в щеку, сейчас влажно проводит языком по скуле и прикусывает мочку уха.       Лань Сичэнь почти уверен, что вот-вот умрет, когда слышит низкий протяжный стон и понимает, что себя не контролирует от слова совсем. Шлепок по ягодице чуть отрезвляет, Сичэнь прижимается к губам супруга, забрасывает ноги ему на пояс и толкается бедрами навстречу.       Они так давно не виделись и ждать еще дольше — намного более изощренное издевательство, чем то, которое Цзян Чэн осуществляет пальцами. Сичэнь знает, от кого он этому понабрался, ведь сам предложил ему освоить гуцинь. Ваньинь еще постоянно ворчал, что уже старый, чтобы учиться, но после втянулся, и явно с одной целью — потом бесчестно, медленно, с оттягом убивать своего учителя самым грязным образом из всех возможных. Заниматься любовью с ним оказалось удовольствием особого сорта. Два пальца мало, хочется жестче, резче, хочется его тепла — и Цзян Чэн быстро смекает, накрывает своим телом, подминает под себя, целует жарко, наслаждаясь, как муж буквально плавится. Они меняют позу, и Сичэнь отбрасывает волосы за спину, седлает сверху и улыбается. Он выгибается в спине, привыкая, а затем начинает двигаться, наблюдая за Цзян Чэном, точнее, за острой линией челюсти и искусанными до пошлой красноты губами. Вид его закатанных глаз и пятен на шее заводит до неприличия и заставляет наращивать темп с каждым толчком.       Восхитительное ощущение счастья взрывает Сичэню мозги, он прижимается лбом к его виску, беспорядочно целует щеку, Цзян Чэн кусает в плечо, и это окончательно вышибает все пробки.       Если бы Лань Сичэнь мог сгореть прямо в эту секунду, то не оставил бы после себя даже пепла.