Молчать и смотреть...

Время неуклонно близилось к утру, и в покои императора потихоньку начал проникать сероватый, успокаивающий глаз первый свет. Чу Ваньнин не спал, хоть и был как морально, так и физически немало измучен. Тело всё ещё болело от недавней близости, и даже малейшие движения, на которые, впрочем, не было сил, причиняли дискомфорт. Лёжа на боку, Ваньнин с присущей ему сосредоточенностью вглядывался в лицо виновника своего плачевного состояния. Такое бледное, с залёгшими под глазами тёмными синяками, слегка осунувшееся. Выглядело оно совершенно нездорово, особенно подчёркнутое столь унылым освещением, создающим глубокие тени. Когда Мо Жань спит, - думает Ваньнин, - он перестаёт казаться всесильным императором, становится обычным человеком, явно уставшим. Во сне лицо его, обычно имеющее жестокое, наглое или же насмешливое выражение, разглаживается, и, кроме измученности, на нём не остаётся ничего. Хотя, казалось бы, Тасянь-Цзюнь может получить всё, исполнить любую свою прихоть — нет никого сильнее и могущественнее в мире, нежели он. Но Ваньнин хорошо знает причину, и от того ему делается нестерпимо больно. Конечно же, человек, что не может запомнить в жизни ничего хорошего, наоборот только накапливающий в себе и во сто крат преумножающий всю ненависть, обиду и боль, не будет счастлив и удовлетворён, даже став всемогущим, подмявшим под себя всех и вся. Ваньнин скользил взглядом по бесцветному лицу, погружаясь в воспоминания давно минувших дней. Перед глазами предстаёт произошедшая больше десяти лет назад сцена. Мо Жаня только-только привел Сюэ Чжэнъюн и представил своим племянником. Ох, его старый друг Сюэ Чжэнъюн.. Госпожа Ван... Подумать только, столько людей ещё были живы в то время. Прежний Мо Жань также был жив. И не стал таким, каким является в мрачном настоящем. На его глазах Мо Жань, тот самый занявший особое место в его сердце мальчишка, неожиданно для всех выбравший его когда-то в учителя, превратился в бессердечное чудовище, настоящего тирана. Восхищённый и добрый взгляд ясных глаз переменился на тёмный, жёсткий, не ведающий жалости. Наблюдая за этим преображением, Ваньнин чувствовал себя ничтожно и беспомощно, ведь был не в силах что-либо изменить. Поистине мучительно. Чу Ваньнин прикрывает глаза, чувствуя, как на него давит невыносимая тяжесть вины, — не спас, не уследил, не сумел защитить. Может, если бы он не был так жесток и строг с ним, если бы подпустил ближе, то смог бы сберечь? Верно, это он, это всё он виноват. Сейчас Ваньнин может только надеяться на прошлое, к изменению которого он решился прибегнуть, на то, что придуманный план сработает и ему удастся предотвратить все произошедшие к этому времени ужасы, не позволить несправедливо умереть бесчисленному количеству людей и.. спасти своё самое дорогое. Спасти Мо Жаня от саморазрушения. Бесконечные, беспокойно мечущиеся в голове мысли выматывают, прошлое комом застревает в горле, не давая сделать вдох. Ваньнин слишком погрузился в свои размышления и воспоминания, неожиданно поймав себя на том, что тянет руку к родному лицу. Иллюзия рассеивается, образ улыбчивого юноши растворяется на глазах. Подрагивающие пальцы замирают в нескольких миллиметрах от гладкой кожи. Чу Ваньнин, опомнившись, тут же возвращает руку на место, в страхе обхватывает её, непослушную, другой, а в груди его беспокойной птицей мечется сердце, и даже дышать становится тяжело. Проходит время, мужчина успокаивается, и растерянность от смешения прошлого и настоящего отступает. Он тяжело вздыхает и, истощённый переживаниями, решает прикрыть потяжелевшие веки, бросив перед этим последний взгляд и тут же проваливаясь в сон. Мо Вэйюй же, наоборот, приоткрывает свои, словно настала его очередь созерцать, и смотрит нечитаемо. Ощущать на себе взгляды, притворяясь спящим и ничего не замечающим, приходится довольно часто. И каждый раз он почему-то до последнего не решается на них ответить. Когда это произошло впервые, Тасянь-Цзюнь был готов к тому, что на шее в любой момент могут сомкнуться длинные сильные пальцы в попытке задушить, или же меж рёбер протиснется припрятанный где-то кинжал, возможно, в рот ему проникнут капли яда или, быть может, сонная артерия встретит лезвие. Тогда он притворился спящим из любопытства, но ничего так и не произошло. Чу Ваньнин только молча смотрел на него какое-то время, а после отвернулся. То же произошло и в следующий раз. И после него. Один и тот же повторяющийся сценарий каждый раз. Было интересно узнать, о чём же думает Ваньнин, глядя на него? Почему ни разу не предпринял попытку лишить его жизни, ведь когда они стали делить одну постель, была тысяча и одна возможность? Но этот человек не воспользовался ни одной. В моменты такого пристального и молчаливого наблюдения царила столь особая атмосфера, что Мо Жань никак не мог решиться нарушить её. Чувствовал он себя при этом странно, внутри всё переворачивалось, сжималось. И никогда не мог понять, нравится ему это или же нет. Ваньнин минутами ранее от чего-то не смог решиться на прикосновение, но Вэйюй подобной неуверенностью не страдал, так что он без стеснения удобно обхватил ставшее хрупким после разрушения ядра тело и притянул его к себе. Ступни и кисти рук, как всегда, обжигали холодом, но император давно к этому привык. Повинуясь непонятному ему порыву, Мо Жань коснулся губами лба спящего, аккурат над бровью, мозолистой ладонью мягко поглаживая спину. Человек в его руках вызывает столь противоречивые эмоции — Вэйюй ненавидит его, абсолютно точно ненавидит всем своим существом. Хочет, чтобы Ваньнин страдал. И всё же… Мо Жань не хочет развивать опасную мысль дальше, у него уже начинает побаливать голова от всех этих ненужных размышлений. Да и всё равно он ни к чему не придёт. Как и всегда. Мо Жань тихо усмехается, когда во сне Чу Ваньнин прижимается ближе и вяло пытается перекинуть через его бёдра ногу. Помогает. Медленно ухмылка стирается с лица императора. Происходящее кажется ему.. неправильным. Но и на этой мысли Вэйюй не задерживается надолго, позволяя царству снов утянуть его сознание в свои цепкие объятия, проваливаясь в небытие.