Кольцо

Чуя сидит на капоте своей ярко-красной пижонской Хонды и смотрит на полуразрушенную ночную Йокогаму, где, уже почти что восемнадцать часов назад, резвились и крушили всё психованные эсперы, в частности он сам, гордо называя эту акцию «спасением города». Уже восемнадцать часов, как они с Дазаем затарились бухлом на весь багажник машины, напрягли своих кохаев решать проблемы, а сами свалили в неразрушенную часть — праздновать победу, которая едва ли не стоила им жизней, в очередной раз. Хотя, Накахара честно подозревал, что кохаи, наверняка, уже давно положили на выполнение приказа и тоже себе тихо-мирно где-нибудь квасят: им это сражение далось ничуть не легче, чем семпаям, но это его мало заботило. После четвёртой бутылки креплёного вина в одно лицо его вообще мало что заботило. С боку зашумели кусты и оттуда пьяной походкой выбрался Дазай, в не менее пижонском, чем красная Хонда Накахары, белом костюме. Туда он отправился несколько минут назад, чтобы удобрить природу после выпитых, опять же, в одно лицо, двух бутылок виски, а теперь, поправляя на ходу ремень, возвращался, мотаясь из стороны в сторону и пиная пустые бутылки, что повсюду тут валялись. Они оба были уже пиздецки пьяными, но останавливаться на достигнутом отнюдь не собирались. В конце концов, когда они завтра проспятся, то снова надо будет куда-то идти, что-то решать, разгребать всё то дерьмо, которое они сами же и устроили… Нахер оно надо… Чуя снова приложился к бутылке, после третьей он отбросил в сторону бокал и стал пить просто из горла, наблюдая за тем, как Дазай спотыкается обо что-то стеклянное, нетрудно догадаться обо что, и едва не падает, успевая зацепиться за капот машины. — Поцарапаешь — убью, — пьяно, но честно сообщает рыжий, пока Осаму пытается выровняться. — Ик… да ладно тебе, — кажется, детектив на несколько градусов пьянее своего мафиозного бывшего напарника, и, поэтому, речь его ещё менее внятная, чем у Чуи, — ты бы уже помер, если бы не я… ик… — Дазай чем-то шарудит в траве, а затем, всё-таки выпрямляясь, опирается задницей о капот, вертя в руках какой-то мусор. — Завались, — против правды, конечно, не попрёшь, но Накахара откровенно заебался слушать одно и тоже уже второй час подряд. Нет, Осаму, разумеется, варьировал свои реплики, но всё, всё равно, сводилось к одному: «я пиздат, и вообще, это я всех спас», что неимоверно бесило Чую. Впрочем, скорее всего, смыслом этих речей как раз и было то, чтобы его выбесить. Шатен, в кои-то веки, действительно замолкает, увлечённый всё тем же поднятым с земли мусором, Чуя же тем временем поднимает голову к небу, где виднеются яркие звёзды. Машина сейчас стоит на возвышении, возле обрыва, скрытая в густоте зарослей рукотворного леса. Отсюда открывается просто космический вид и на город, и на звёзды в небе, и, кажется, будто ничего вокруг больше нет, только лес, машина, бывший напарник и ещё половина багажника вина и виски. Ну и ещё пустые бутылки, куда ж без них. Надо будет потом убрать, когда проспятся… Чуя знает, что если бы не этот злоебучий Дазай, то он бы уже давным-давно помер, истощённый собственной способностью, но даже несмотря на это, даже если бы этот засранец сдох и Накахара бы точно это знал, он бы всё равно сделал то, что сделал. Разве что, тогда бы от Йокогамы вообще мало что осталось. Потому что «сбежать нельзя. никогда», — он сам так сказал, прежде чем броситься в гущу сражения. И он действительно в это верил. И всё-таки хорошо, что этот мудила такой живучий: несмотря ни на что, умирать рыжему вовсе не хотелось. — Эй, Слизень, — позвал пьяный голос Дазая, и Чуя опустил расфокусированный взгляд на него, ожидая, какую же гениальную мысль детектив выдаст на этот раз, — …ик… держи, — он протягивает ему какой-то странный гнутый обруч. Накахара не сразу допирает, что это проволока от одной из винных бутылок, которые вместе с пробками и этикетками наличествовали под ногами в превеликом множестве. И что эта проволока согнута в кольцо. Чуя несколько секунд молча охуевает, глядя на этот беспредел, а затем, так же молча, протягивает руку, позволяя Дазаю с пятого раза попасть ему этим самым проволочным кольцом на безымянный палец. Осаму лыбится, довольный тем, что всё-таки попал и, совершенно счастливый, откидывается на капот машины, раскидывая руки в стороны. У него в голове кружат вертолёты от количества выпитого виски, он пьяный просто в слюни, но ему плевать на это. Ведь у него есть напарник, который, сука, верит ему, несмотря на то… несмотря на всё, короче. — Тц… Еблан. Эти слова эхом разносятся в полупустой винной бутылке, когда Чуя вновь берёт её в руки, чтобы отпить, слушая характерный звук встречающегося со стеклом металла. Он ничуть не смущается, а благодаря алкоголю, даже и не бесится, потому что, на самом деле, этот жест не имеет под собой никакой скрытой подоплёки, ведь очевиден до безобразия. Они просто бывшие напарники. Они просто давно привыкли друг к другу.