Пеплом станет моя любовь

      — Добрый день. Инспектор Делафорд, из Истборна. Пришлите, пожалуйста, своего следователя из бюро судебной медицины — у нас тело, и, боюсь, обследовать его можно будет только на вашей базе. Что? Да, желательно в ближайшее время, мы тут ничего не трогали, мои криминалисты только сделали снимки. Этому парню уже ничем не поможешь, он тут явно лет десять пролежал, не меньше — из-за солёного воздуха он стал практически мумией, однако нужно соблюсти все формальности. ***       — Элис, ты не останешься со мной ненадолго?       — Конечно, доктор Дэйвис, если вам нужна помощь.       — Помощь? Не уверен, что именно она мне нужна. Вероятно, мне просто нужно поговорить с кем-то.       — Хорошо, я останусь. Я заметила, что вы сегодня сам не свой. Вы расстроились из-за этого тела, не так ли?       — Именно так. Элис, я закрою дверь, ладно? Будем надеяться, что в ближайшие пару часов наша помощь не потребуется. Мы ведь не единственные судебные медики в Лондоне, правда? Хорошо. Если я скажу, что знаю, чьё это тело, ты сможешь мне поверить?       — Вероятно, вы знаете какую-то историю, доктор Дэйвис.       — Верно. Полагаю, ты слышала о Шерлоке Холмсе и докторе Джоне Уотсоне. В 1904 году у них случилась грандиозная ссора. Меня, конечно, не было в их гостиной, но давай будем считать, что у меня там были свои глаза и уши, так что я будто видел всё сам. ***       Уотсон оказался на Бейкер-стрит неприлично рано для джентльмена и субботнего утра. На самом деле, он зашёл туда, уже успев поработать: его подняли ни свет ни заря и вызвали к пациенту, и он бросился на помощь, даже не позавтракав. К счастью, Холмс уже встал и как раз собирался завтракать тоже. Детектив был в своей манере сдержан, однако он обрадовался визиту доктора — его серые глаза светились нежностью.       За кофе они сели просматривать утренние газеты, однако спустя минуту Холмс отвлёкся на свой химический опыт, и поднял голову от стола, лишь когда Уотсон воскликнул со своего кресла:       — Какая мерзо...!       Голос его оборвался, и Шерлок Холмс круто обернулся, чтобы понять причину этой резкой остановки. Уотсон уставился в газету, слегка побледнев и нахмурившись — мужчина был поражён и начинал негодовать.       Холмс бесшумно подошёл и сел в своё кресло. Он ещё не видел этой газеты, однако если что-то и могло вывести Джона Уотсона из себя, то это было нечто явно экстраординарное. Мерзость? Холмс начинал догадываться — у него для этого была вся необходимая информация.       Уотсон метко швырнул газету ему на колени, и Холмс медленно, нехотя взял её в свои тонкие пальцы и так же медленно опустил взгляд. Так и есть — на первой полосе красовался заголовок «Скандал в турецких банях на Нортумберленд-авеню!»       Холмс — под шумное, злое дыхание Уотсона — просмотрел статью по диагонали: «повторение Риджент-стрит», «грех», «публичные личности», «дворяне», «мужская проституция» и «гомосексуализм». Список имён, в котором Холмс нашёл своё — не мог не найти, потому что он там был, он был там, когда в бани проник проныра-журналист с полицейскими и ещё какими-то людьми, которых он в глаза раньше не видел. Холмс всё же надеялся, что ему показалось, и его имени нет в списке.       — Скажите мне, что это неправда, — сказал Уотсон с мукой в голосе. Впрочем, возможно, это была не мука, а бессильная злость. Отпираться, пожалуй, смысла не было, и Холмс произнёс тихо и чётко:       — Это правда. Простите, Уотсон.       Уотсон откинулся в кресле, словно пружина внутри него развернулась, сбросив напряжение.       — Вы, Холмс, оказались в центре скандала. Кошмарного скандала, — сказал Уотсон, тщательно контролируя свой голос. Холмс слушал его с прямой спиной, немигающим взглядом уставившись на ковёр у камина. — Вы хоть понимаете, что скомпрометировали не только себя?       Холмс медленно кивнул и произнёс быстро и бесцветно:       — Бросьте, Уотсон, вам ничего не угрожает. Вы женаты (уже во второй раз), вы ни разу не были замечены...       — Нет, — прервал его доктор, вскинув руку, — я жил здесь с вами много лет. И вы всё это время... Холмс, вы же содомит!       Холмс не успел ответить, а возможно, и не собирался — в этот момент в дверь их гостиной вломился растрёпанный инспектор Лестрейд. Звонка они не слышали, однако инспектор выглядел так, будто дверь не показалась бы ему существенной преградой — он просто выломал бы её на пути к цели.       — Мистер Холмс! — сказал он строго, потрясая газетой — той самой. — Вы уже видели это? Вы читали утренние газеты? В них ваше имя, Холмс! Какого чёрта!       — Вы пришли арестовать меня, Лестрейд?       — Господь с вами, Холмс! — Лестрейд швырнул газету небрежным жестом куда-то в сторону. — Из уважения к вашим заслугам... Вы хоть представляете, на что мне пришлось пойти, чтобы выгородить вас? Я совершил служебный подлог, уважаемый! Теперь все думают, что вы были там на задании, собирали данные о каком-то преступнике... Дай бог память, я приплёл к этому одно дело, папка с ним у меня на столе в кабинете — заходите и ознакомитесь в случае необходимости.       Шерлок Холмс шумно выдохнул и закрыл глаза. Его тело обмякло, и он расслабленно откинулся на спинку кресла.       — Спасибо, инспектор, — прошептал он. — Я в долгу перед вами.       Уотсон смотрел на него, не отрываясь, словно хотел испепелить друга взглядом.       — Послушайте, дорогой Холмс, — сказал Лестрейд, видимо успокаиваясь. — Обещайте мне, что это был последний раз, когда вы попались. Вы обещаете?       — Да, Лестрейд, — всё так же тихо и не открывая глаз произнёс Холмс. — Теперь оставьте нас, пожалуйста.       Лестрейд бросил понимающий взгляд на возмущённого доктора, кивнул ему и вышел с той же скоростью, с какой за пять минут до того вошёл.       — Когда вы собирались рассказать мне, Холмс? — враждебно глянул на него Уотсон.       — Никогда, друг мой.       Холмс открыл глаза и посмотрел на него печально. Этот разговор должен был причинить ему боль, однако без него, как без операции по удалению аппендицита, было не обойтись.       Уотсон вскочил, как ужаленный, нервно прошёлся про комнате, всё время прячась за спинкой своего кресла.       — Почему, Холмс? Мы друзья, и я думал, мы можем доверять друг другу! — сказал он в бешенстве. — Мне полагается знать о вас такие детали!       — Зачем? — Холмс тоже вскочил на ноги. — Что бы вы сделали тогда? Сдали меня полиции?       Уотсон осёкся, замер и посмотрел на него в упор.       — Я не знаю, — сиплым голосом ответил он, немного сдувшись. — Пожалуй, был бы осторожнее в своих жестах и высказываниях. И в стремлении жить под одной крышей с таким... таким...       — Развратным грешником, — подсказал Холмс и отвернулся, отошёл к окну. — Так сдали бы вы меня в полицию?       — Нет. А вы, Холмс? Если бы вы узнали, что я совершил преступление, вы бы сдали меня в полицию? Или скрывали бы улики до последнего, потому что я ваш друг?       Холмс обернулся на него, его глаза сияли, побелевшие тонкие губы сжались в нитку.       — Уотсон, если бы вы совершили преступление ради любви, ради справедливости или того, что считаете справедливостью, друг мой... ведь я знаю вас, я знаю, что на иное преступление вы неспособны, у вас добрая душа... я ни за что не отдал бы вас в руки правосудия.       — Не мешайте тут любовь! — воскликнул Уотсон. — Любовь! Мы говорим о преступлении плоти! Вы ненавидите преступников, и если бы я убил какую-нибудь несчастную старушку, вы бы отдали меня в руки правосудия?       — Я ненавижу преступников, Уотсон, но вас я люблю, — негромко произнёс Холмс.       Уотсон шумно выдохнул. Лицо его раскраснелось от гнева, усы раздувались.       — Я приписывал вам другую любовь, — бросил Уотсон, а затем продолжил громче и быстрее: — Вот что значит для вас любовь? Вы представляли меня, когда занимались непотребством с такими же развратниками, как вы? Представляли меня на месте мальчиков-проституток, засовывая в них свой половой орган? Сколько они стоят, Холмс? Наверное, когда вы называете их моим именем, выходит дороже!       Лицо Холмса посерело, губы дрожали, а глаза мученически смотрели на доктора. Уотсон осёкся, в этот момент, вероятно, впервые осознав, что делает своему другу (бывшему другу?) больно. Он сделал шаг в сторону Холмса, протянул руку, чтобы удержать его, успокоить... но в глазах Холмса что-то потухло, он прошёл мимо Уотсона по коридору в свою комнату, и через минуту доктор услышал, как провернулся ключ в замке.       Джон Уотсон мог бы поклясться, что тем утром Шерлок Холмс умер на его глазах.       Он сам не помнил, как убрался с Бейкер-стрит, и только бесконечная усталость съедала его в течение целых суток. Уотсон не мог ни есть, ни спать, и к следующему утру, совсем измучившись, он выбрался из постели, в которой спал с молодой женой, с твёрдым намерением поехать к Холмсу и попросить прощения за свою резкость.       Чего он не ожидал, так это застать их гостиную пустой. Исчезли колбы и реторты, и старые книги Холмса, все его письма с каминной полки.... Здесь наконец был порядок, за который он так ратовал, и квартира казалась оттого пустой и неуютной.       — Да что же это? — прошептал Уотсон, уже отчасти зная ответ.       — Он уехал, ещё вчера вечером, — раздался сзади голос миссис Хадсон. — Обратного адреса не оставил, доктор Уотсон.       — А записку? Объяснение, что угодно... — ошарашенно лепетал Уотсон, вцепившись в свою шляпу, комкая её в руках в попытке наказать за собственные грехи, которые были явно страшнее того, что сотворил Холмс.       — Он передал, что ему бы польстило, если бы вы с женой снимали эту квартиру, доктор. Он сказал, что не хотел бы, чтобы здесь жили чужие люди, по крайней мере, пока. Будто я сама могла бы сдать её чужим людям... ***       — Джон Уотсон – человек по-настоящему жестокий, по-другому я не могу к нему относиться. После этих событий они не виделись десять лет, до 1914, когда Холмс позвал его на дело.       — Постойте, мистер Дейвис, в своем рассказе Холмс писал, что Джон навещал его по воскресеньям.       — Верно, он говорил это, однако правдой это не было. Холмс писал ему письма примерно раз в год, никогда не указывая обратного адреса. Впрочем, Элис, Холмс наблюдал за ним — это было как раз в его натуре. Думаю, он был неплохо осведомлён о делах доктора, и уверен, что пара пожертвований в самую трудную минуту от имени странных незнакомцев были его рук делом.       — Потом они встретились перед началом войны. Теперь ещё меньше понятно, почему Холмс вызвал именно его и миссис Хадсон на помощь.       — Вряд ли это были сантименты. Скорее всего, Холмс решил просить помощи у тех людей, которых считал самыми верными. В тот день они виделись в последний раз в жизни, и Холмс смотрел на него во все глаза, пытаясь запомнить его именно таким... После того знаменательного дела прошло одиннадцать лет, и Джон Уотсон, далеко не молодой и здоровый, заболел пневмонией.       — Антибиотиков ещё не было...       — Ты побледнела.       — Да. Кажется, мне известен финал.       — Он получил от Холмса письмо, и на этот раз на конверте был обратный адрес. ***       Дорогой мой друг Уотсон!       Мы с вами многое пережили вместе, и я благодарен вам за все годы дружбы, за все приключения и испытания, что вы стоически вынесли рука об руку со мной.       Друг мой, я знаю, что мы с вами не вечны. Я давно уж озаботился составлением своего завещания, и в нём в числе прочего указано, что книги в моей библиотеке должна получить ваша семья.       Возможно, дорогой мой, что это будет последнее моё вам письмо, поэтому я оставил обратный адрес, чтобы ваша жена или её поверенный могли распорядиться книгами.       Джон.       Мне важно, чтобы вы узнали кое-что, о чём я много лет молчал.       Я ни разу не делил постель ни с кем, поэтому того, о чём вы думали и на что оскорбились, никогда не было. Моя любовь к вам всегда была чистой и целомудренной, друг мой.       Простите меня за то, что принёс вам страдания.       

Искренне ваш навеки, Шерлок Холмс.

***       — Господи, это же предсмертная записка!       — Именно так, юная леди. Он знал, что Джону Уотсону осталось недолго, и, вероятно, не хотел знать, что тот ушёл, и как ушёл, страдал он или нет.       — Что он сделал? Героин и кокаин? Адская смесь, к которой у него был доступ.       — Разве ты не помнишь статистику методов суицида? У взрослых на первом месте повешение, у детей — падение с высоты. Лекарствами пользуются только врачи и парасуицидники. Шерлок Холмс был человеком смелым. Ему не нужны были грёзы. Ему нужен был способ, который не дал бы осечки и был достаточно быстрым. Грустная ирония в том, что выбранный им способ вышел ещё и в чём-то символичным.       — Джон понял, что письмо было предсмертной запиской?       — Конечно, да. Холмс всё рассчитал — он знал, в котором часу Джону Уотсону принесут письмо. И пустил пулю себе в висок в тот самый час.       — Его нашли?       — Нет, дорогая, его не нашли... Вернее, нашли, но много позднее. Он сделал это не дома.       — Его мы нашли. Верно? Это ведь его тело я забрала сегодня из комнатки на самом верху маяка возле Истборна. Сто лет...       — Да, сто лет он лежал там в одиночестве. Я не был в доме Уотсона в тот день, однако я читал, что писала об этом Ада Уотсон в своём дневничке. ***       В тот день я выехала из дому за покупками и проведать свою сестру, мы засиделись с нею допоздна, а когда я вернулась — с самого порога поняла, что Джон мёртв. Я вошла в его спальню, не снимая шляпки, и он был там — спокойный, дышащий, безмятежный, но всё же мёртвый. Я ни за что не смогла бы объяснить, как это возможно, но из него словно душу вынули и унесли в склянке из-под лекарства.       — Ада, душечка, — сказал Джон и закашлялся. — Подойди ко мне.       Я села к нему на кровать, и он сжал мою руку, посмотрел на меня с необыкновенной нежностью.       — Дорогая моя, я знаю, меня скоро не станет. Две вещи, о которых тебе следует позаботиться: мой давний друг мистер Шерлок Холмс завещал нам свои книги. Адрес его найдёшь на конверте на прикроватном столике. Дорогая моя, его библиотека ценна для любителей науки — прошу, отдай её в хорошие руки.       Мой муж надолго замолчал, переводя дух, а потом сказал печально и тихо:       — Душечка, когда я умру, выполни мою просьбу: я хочу, чтобы меня кремировали, а прах мой развеяли с обрыва над морем, возле дома моего друга. Сможешь ли ты сделать это для меня?       Я чувствовала, как слёзы горьким комом стоят у меня в горле, и всё же кивнула. Поцеловав его на прощание в горячий лоб, я вышла, и лишь оглянувшись у порога, заметила, что в камине догорают остатки письма. На столике лежал лишь пустой конверт.       Утром слуги нашли Джона мёртвым. ***       — Ада Уотсон выполнила его просьбу — развеяла его прах с обрыва. Ветер подхватил его и отнёс на многие сотни метров, вскружил, донёс до выбитого окна старого маяка и тонкой пеленой укрыл грудь его друга — там, где когда-то билось его сердце. В тот момент душа Шерлока Холмса обрела покой — уж поверь мне, я знаю... Элис, ты плачешь?       — Простите, доктор Дэйвис. Эта история сделала мне больнее, чем я ожидала... Однако как вы о ней узнали?       — Милая Элис... Не подойти ли нам к зеркалу?       — Я знаю, и давно уже, что вы в зеркалах не очень хорошо отражаетесь, доктор Дэйвис. Значит ли это... впрочем, ничего не хочу знать. Сколько вам лет?       — Слишком много, поверь мне.       — Хорошо. Вы не просто так рассказали мне эту историю, ведь так? Зачем же?       — Возможно, я хотел высказаться хоть кому-нибудь — я жил с этим сотню лет. Но не только. Как думаешь — чего бы он хотел? Элис, каким ты нашла его там?       — Он лежал на спине, правая рука выпрямлена, чуть отведена, супинирована, рядом на полу пистолет — с учётом посмертных изменений, исходная поза именно такая. Левая рука на груди, прижата к сердцу. Он выглядел так, будто спит... Будто... Простите...       — Видела кулон у него на груди?       — Там цепочка, да.       — Знаешь, чья фотография в кулоне?       — О боже... Джона Уотсона?       — Именно так. Послушай, Элис. Единственное, что мы можем сделать для него — конфиденциальность. Шерлок Холмс — литературный персонаж, легенда, пусть и остаётся таким.       — И что нам делать?       — Времени до утра много — искать пропавших людей за тот период по архивам. Выдадим его за кого-нибудь другого. Если не удастся — он останется неизвестным. Ты согласна?       — Согласна, доктор Дэйвис. И фото из кулона нужно забрать.       — Да, фото нужно забрать... ***       Мой дом в красивом месте, любовь моя, — я слышу крики чаек, а летом посвистывают стрижи. Шум моря успокаивает, и больше мне не хочется ни курить свою трубку, ни брать в руки наркотики. Скрипка тоже отдыхает днями, а порою неделями.       Я давно уже умер — душа моя умерла, и порой мне кажется, я мог бы остаться здесь навечно — в кресле на крыльце своего дома, глядя на море. Никто не потревожит мой покой, ведь мир скоро забывает и героев, и злодеев.       Любовь моя, не бойся: я сделаю всё, чтобы тебе жилось спокойно, чтобы никто тебя ни в чём не обвинял и чтобы ты не знал нужды. Хотел бы я сделать так, чтобы тебе не пришлось умирать! Увы, смерть — невеста каждого из нас, и лишь ждёт своего часа для венчания.       Любовь моя, спи спокойно. Я не потревожу тебя. Я останусь здесь и буду смотреть на море, и, может быть, однажды мне покажется, что я слышу на тропинке твои лёгкие шаги.       

Шерлок Холмс, 1925

      

24-25.05.2020