Бранденбургские ворота

22 декабря 1989 года около Бранденбургских ворот. Крауц теребил железный крест, лента которого, почему — то в этот холодный день, душила его, как никогда сильно. В голове проносились неясные образы: вот маленький Людвиг сидит на коленях Гилберта, а тот протягивает ему ленту с черным крестом, таким же, как и у него самого. — Людвиг, теперь ты официально мой младший брат. Носи этот крест с честью, как и подобает семье Великолепного. Альбинос зашелся своим шипящим смехом, а маленький Германия с восхищением рассматривал подарок. Воспоминание исчезло, а на его место пришла боль. Капитуляция, кровь на чёрной форме, злость поражения. Мерзкие фиалковые глаза Ивана, который сейчас гордо сидит напротив и что-то говорит, так долго, что начинает болеть голова. Его простодушное лицо выражает издевку. — Где Гилберт? Что ты с ним сделал? — голос Людвига предательски дрогнул. — Кто? — Россия недовольно поморщился, уловив, что все сказанное ранее прошло мимо ушей немца — Где Пруссия, где мой брат? – прошипел он надрывным голосом, все больше закипая от мерзкой ухмылки русского. На стол перед немцем с глухим звуком что-то упало. Рубиновые разводы расплывались по ленте и несколько темных капель упали на деревянную поверхность. Людвигу понадобилось мучительное, затянутое мгновение, чтобы понять, что это. Его рука метнулась к знакомому предмету, в то время как вторая уже ложилась на рукоять пистолета. — Не смей. Ты больше не можешь этого сделать. — Брагинский опередил его, подхватив испачканный кровью крест. – Ты больше не имеешь прав на него, Людвиг. Крауц прикрыл ладонями перекошенное лицо. Сквозь пальцы он видел, как Иван кончиком языка подхватил с креста капли крови и убрал его в шинель. Капли крови Его старшего брата. — Подпись. – Перед Людвигом появился лист договора. Интонация Брагинского не допускала возражений. Немец поставил широкую чёткую подпись. Он не вникал в суть содержания договора, ему стало совершенно всё равно. Было 25 февраля 1945 года. Очнулся Германия от боли в руке, и от холода, распространяющегося по всему телу. Видимо, в забытье, он разбил руку о колонну, потому что сейчас сквозь перчатку отчетливо сочилась кровь. За все это время он мало что слышал о брате: Россия постарался, чтобы информации было как можно меньше. И все же в этот день он пришел, лелея надежду на чудо. С противоположной стороны пропускного пункта толпилось огромное число людей, которые что-то кричали, стараясь прорваться через решётчатые заграждения, но до Крауца шум доходил, словно сквозь мягкое одеяло. Перевалило за полночь, толпа двинулась в Западный Берлин с радостными криками. Людвиг отошёл к пролому в стене, рядом с воротами. Он искал среди возвращающихся с Востока только одного человека. — Ой, мороз моро-о-о-оз. Не морозь меня-я-я-я. Не морозь меня-я-я-я моего... — Россия запнулся, увидев Германию — А ты что не поешь? Забыл на радостях русский язык? – прозвучал насмешливый голос Ивана, огромный силуэт которого уже темнел в проломе стены. Было всего 6 градусов ниже нуля. Но, для привыкшего к Сибирским морозам России, это была оттепель. — О, смотри-ка. Кто это тут стоит и мерзнет? Здравствуй Людвиг. — Простодушное лицо расплылось в улыбке, хотя в фиалковых глазах сверкала неприкрытая ненависть. — Здравствуй Иван. — Немец сдержанно кивнул, смотря сквозь него, на фигуру, ссутулившуюся позади России в темноте. — А ты, что там? Выходи не бойся. Или не хочешь увидеть... — Отдай мне то, что отобрал – перебил Ивана громкий голос, говорящий по-русски со странным акцентом. — Брат! — Вырвался невольный, сдавленный крик Германии. — Пусть вернет то, что забрал, и я проваливаю отсюда. — Ты смотри-ка, не забыл родную речь. А на русском так и картавишь. Возьми, коли так надо. — Иван вынул что-то из шинели, и закинул за спину, даже не обернувшись. Крауц жадно всматривался в брата, заново собирая в памяти такой родной образ. Шипящий смех. Алые глаза, блестящие на матовой коже, казавшейся белее снега. Пруссия сделал шаг, переходя черту, отделявшую его от дома. — Запад соскучился?— небрежно спросил Пруссия, поправляя одной рукой ленту на шее и распрямляя плечи. Потертая синяя униформа. С такими заметными ржавыми пятнами на груди. Растрепанные белые волосы и гордая осанка. — Ну, я, пожалуй, пойду, а вы тут как-нибудь дальше без меня.— Россия широко улыбнулся и резко развернувшись, скрылся в темноте проёма. Первым не выдержал Людвиг, на подкосившихся дрожащих ногах подойдя к Пруссии, он тяжело рухнул на колени, вцепившись в ноги брата, громко всхлипывая и бессвязно бормоча извинения. Гилберт опустился к брату, обняв того за плечи. — Ну, что ты как маленький. Я пришел, я всегда возвращаюсь, помнишь? — Он гладил светлые волосы Запада, целуя его в макушку и смахивая рукой подступившие у самого слезы. Гилберт, наконец, смог поднять брата на ноги. Германия вытер тыльной стороной ладони слезы, смутившись под насмешливым, но добрым взглядом Пруссии. — Ничего не спрашивай. Я страшно голоден и хочу переодеться. — Гилберт уверено зашагал по Берлину в сторону дома. Людвиг только кивнул, поспешив за ним. — Лизхен приготовила твои любимые вафли с кленовым сиропом. Цвингли расщедрился на лучший свой шоколад. — Голос Крауца уже не дрожал, хотя тот пока и не вернул себе абсолютного спокойствия. — Прекрасно, кстати, концерт Шопена к этому всему прилагается? Надеюсь, Швейцария не застрелит себя от жадности. — Гилберт вынул из кармана цыпленка и посадил его себе на плечо. — Концерт...? — удивленно переспросил немец, зная неприязнь Пруссии к Эдельштайну и его музицированию. — Да, мне признаться захотелось услышать треньканье Родриха. Соскучился я. — альбинос весело сверкнул глазами. – Но, думаю, уже завтра с утречка, я буду опять доводить его до кипения. Ксе — ксе— ксе. — За это можно получить сковородой – улыбнулся впервые за долгие годы Германия. Они подошли к дому, где уже ждали Венгрия, Австрия, Швейцария и Лихтенштейн. — Да брат... Я хотел просить тебя... Об... об одной услуге. — Пруссия остановился, резко втянув в себя воздух. — Да, я слушаю тебя. – рука Краутца легла на его плечо. — Я поживу у тебя некоторое время? — казалось он мучительно всматривается в свой давний подарок на шее брата.— Ведь моей территории больше нет. Только не смей меня жалеть. Этого еще не хватало. — Увидев изменившееся лицо Германии, сердито бросил он. — Я не успел. Я... Арловская с… я не смог! — Людвиг стиснул руку на плече брата. — О, замолчи. Иван не уничтожил тебя, и этого для меня достаточно. Это не было твоей виной. Я закрываю тему. — Гилберт резко убрал руку Германии с плеча и вошел в дом. Празднество по поводу возвращения Великолепного удалось на славу. Обошлось даже без сковородок. Уже под утро в кабинете немца, хорошо перебравший пруссак, закинув ноги на стол, что-то напевал, подкармливая птичку остатками вафель и потягивая пиво. Крауц сидел позади на подоконнике, отхлебывая киршвассер и наблюдая в окно, за непрекращающимся весельем его народа. — Они так рады вновь воссоединиться. — Произнес он, тщательно выговаривая слова, уже не слушающимся языком. — Да, мне стоило поблагодарить Хедервари, за помощь в переправе сюда моих людей. — Гилберт посадил птицу на голову, где желтый комок быстро соорудил подобие гнезда. Запад долго молчал, смотря на прозрачную жидкость в бокале. — Я ненавижу Россию. Нет, не перебивай меня. Да, Гил мы оба выполняли действия боссов. Но то, что он сделал с тобой, я не прощу ему никогда. Знай, никогда. — Немец залпом выпил, и резко опустил бокал на подоконник. — Спокойно Запад. Скоро он будет один. А мы с тобой всегда будем вместе. Даже если со мной произойдет тоже, что и с Баварией. Я всегда буду с тобой, твоей частью. — Пруссия встал со стула, лениво закинув руки за голову и потягиваясь. — Брат, ты никогда не исчезнешь. Не говори так. Ты нужен мне, ты не знаешь, как было тяжело здесь без тебя. Я еле поднялся из руин. Союзные силы порвали столицу на сектора. Даже Феличиано не выдержал и отдалился. — Крауц тяжело спрыгнул с подоконника и сел на край стола. Он боялся, что Пруссия снова исчезнет. Он хотел дотронуться до него, но не смел этого сделать. Гил опять выставит его на смех. Наверное, ему не стоило так много пить. — Ты сказал один? — Да, я в этом уверен. Балтика боится его не меньше, чем ненавидит, он теряет режимы в Европе. А Украина? её слишком притягивает Америка. А что до сумасшедшей Натальи… Девочка сама себе на уме. Ксе-ксе-ксе. Все разбегутся рано или поздно. Вот увидишь. — Алые глаза Пруссии сверкнули торжествующим огнем. — И вообще, пожалуй, пора спать — утро скоро. Спокойной ночи. — Гилберт вновь рассмеялся и быстро вышел из комнаты. — А мы всегда будем вместе брат, всегда. — Словно для себя повторил Людвиг, смотря на закрывшуюся за Пруссией дверь.