Чародей и его кот

      История, которую, мой дорогой друг, я собираюсь тебе поведать, случилась задолго до твоего появления на свет. Сейчас уже и не счесть, сколько лет миновало с тех событий. Почти уверен, что не одна сотня, но кто считает, не так ли? Когда ты живешь слишком долгую жизнь, время перестает иметь значение. Все твои воспоминания спутываются в тугой клубок, создавая иллюзию, как будто все, что когда-то с тобой случалось, произошло в один промежуток времени между пятнадцатью и двадцатью годами, когда ты, кажется, по-настоящему жил, а потом резко перестал.       То, о чем я расскажу тебе, пожалуй, одна из немногих историй, которые я помню четко. Пусть день или даже месяц, когда это случилось, я не смогу назвать, но важно ли это сейчас? Я в том возрасте, когда отсчет ведешь десятилетиями, потому что все остальное для тебя слишком быстротечно, чтобы успеть это запомнить. Часы сменяют друг друга, дни заканчиваются, не успев начаться. Ты только и успеваешь подумать о том, что наступила весна, как на дворе уже осень. И годы... они не просто бегут, они летят так же стремительно, как стоило бы лететь тебе, желай ты дожить до завтрашнего утра.       Но полно предаваться печали из-за неуловимо текущего времени, чей ход мы не способны замедлить. Послушай-ка лучше поучительную историю о маленьком мальчике и глупости, которая продается за бесценок, хоть стоит целой жизни.       Когда-то давно, когда магия и колдовство не считались еще запретным плодом, и вкусивших его не жгли на кострах, жил-поживал в деревеньке близ городских стен мальчик. Пусть его будут звать Коннор. Деревни той уже нет, да и от мальчика мало что осталось, но тогда... Тогда все было по-другому.       Возможно, память вновь играет со мной злую шутку, только чудится мне, что те времена были прекрасными. Они были проще, что ли, и преисполнены маленькими радостями. Тогда все были куда счастливее, чем сейчас. И не потому вовсе, что королевство процветало. Мы ныне живем не хуже, а во многом даже лучше, чем пятьдесят и сто лет назад. Просто нет в этом того счастья, которым тогда будто сам воздух был пропитан. Ты дышал и преисполнялся им, отчего мир становился ярче и восхитительнее.       Может, тогда наши пустые детские головы не были способны понять, насколько хрупок и нестабилен мир, в котором мы жили, и потому мы могли себе позволить беззаботно наслаждаться мгновениями настоящего, не думая о будущем. Для нас его тогда не существовало. Мы жили днем сегодняшним, и дальше завтрашнего не глядели. Тогда, впрочем, дни были гораздо длиннее. Мы успевали прожить целую жизнь и вернуться домой совсем не теми, кем уходили.       «Так что же с тем мальчиком, Коннором?» — спросишь ты меня, мой дорогой друг, как будто это тебя действительно волнует в данную конкретную минуту. И я отвечу: ничего. В этой истории он все еще беззаботный десятилетний мальчик, желающий отбросить все сыновьи обязанности и, пока родители не видят, улизнуть из дома, чтобы вместе с друзьями убежать на городскую площадь, где проходит очередное гулянье в честь праздника или знаменательного события для королевской семьи. Тогда вечно что-то праздновали, а потом в одночасье все рухнуло, и людям резко расхотелось веселиться.       После радостных моментов всегда лучше плачется, но почему-то после трагичных совсем не смеется. И это кажется мне забавным, мой друг, хотя ты сейчас вряд ли сможешь со мной согласиться. Иногда, чтобы понять какую-то неоспоримую истину, нужно прочувствовать ее на своей шкуре. Жаль, что отведенное тебе время закончится раньше, чем мои слова обретут для тебя хоть какой-то смысл.       И малышу Коннору потребовалось много времени, прежде чем он смог понять, что правила, по которым мать и отец вынуждали его жить, существовали не только для того, чтобы ему досадить или ограничить свободу, а чтобы защитить от мира, который он не знал. Мальчику казалось, что в свои десять лет он был не по годам умен и понимал в этой жизни куда больше своих немолодых родителей, погрязших в крестьянской рутине. Они заперли себя в небольшом пространстве собственного хозяйства, за пределы которого не желали показывать нос. Им было плевать, что там происходит в мире и есть ли этот мир вообще. Куда больше их волновало, сколько яиц снесли курицы и сколько молока они надоили со своей исхудавшей престарелой коровы.       Для маленького Коннора это было невыносимым застоем. Он был готов жить впроголодь в обветшалой землянке, но жить полной впечатлений жизнью. Ему было сложно принять, что можно добровольно заковать себя в кандалы рутины, посадить в тюрьму похожих друг на друга дней, когда за забором огромный непознанный мир, полный открытий и приключений. Он использовал любую возможность, чтобы сбежать куда подальше от родного покосившегося дома, где было душно и тесно, а воздух пах затхлостью, грязью и свежим хлебом.       Он куда больше наслаждался запахом города, хотя, признаюсь честно, пахли городские улицы омерзительно. Порой на площади дышать было невозможно. Воздух там был спертым и вязким, его можно было пощупать руками. Он, будто грязь, лип к коже и одежде, оседал тяжестью в легких. Вытравить его потом было невозможно, он был слишком едким. Даже не передать, насколько он был невыносим. Запах лошадиного навоза, протухшей рыбы и мочи мешался с запахом сена, свежих овощей, цветов и трав. Не знаю, что раньше мы, деревенские дети, в нем находили. Наверно, нам было важнее то, что этот запах собой символизирует — свободу и приключения.       Всем деревенским детям хотелось в город. Там жизнь была другого толка. Не размеренная и удушающая своей неизменностью, а бурлящая, преисполненная событий и суматохи. Если жизнь в деревне можно сравнить с неспешно текущей рекой, то городская была водопадом — шумной, быстрой и веселой.       Когда тебе десять лет отроду и в голове гуляет ветер, конечно, ты бежишь со всех ног на звук падающей воды. И плевать, что взрослые изо дня в день повторяют тебе, насколько опасен бушующий поток, срывающийся вниз. Тебя переполняет восхищение, и тебе хочется если не быть частью этого, то хотя бы поглядеть издалека или прикоснуться рукой.       И Коннору тоже хотелось. Ему казалось, что с ним не может ничего случиться. А что могло? Мир не так опасен, как о нем отзывались родители. В этом Коннор не сомневался, как и в том, что его пугают лишь для того, чтобы он сидел дома и помогал по хозяйству, вместо того, чтобы проводить почти что лучшие свои годы, развлекаясь с друзьями. И осознание того, что вовсе не забота движет родителями, пробуждало в мальчике неистовое желание нарушать запреты отца и не верить россказням матери.       Он думал так: пусть его будут пороть, пусть будут кричать, но привязать его к отчему дому и потопить в рутине, как они сделали это с четырьмя другими детьми, у них не выйдет. Он слишком стремился к чему-то большему, чем такая жизнь.       И так мальчик встретил Его...       Не знаю, может он просто не был готов к этой встрече. Ведь ни в одной страшной истории не говорилось о том, что опасность может прийти с этой стороны. Возможно, он был слишком наивен, и не смог разглядеть в доброте притворство. А может, он считал себя слишком умным для своих десяти, и был уверен, что сможет всех переиграть. Потому прекрасный добродушный юноша, столкнувшийся с ним на ярмарке, был для него легкой добычей, с которой можно стрясти пару карамельных яблок и лишних монет, но никак не истинным злом...       — С кем ты разговариваешь, Кон?       И вот оно пробудилось. До омерзения радостное, улыбающееся от уха до уха. Неужто выспалось? От одного взгляда на его довольную рожу у меня зубы сводило.       — Что у тебя там? Птица?       Зло порывисто сорвало полотенце с петли.       Он терпеть не мог, когда я тиранил любую мелкую живность, в том числе ненавистных ему крыс. Знал, что я делаю это удовольствия ради, и за это он меня презирал, но чаще, конечно, бил.       Я уже приготовился к тому, что схлопочу туго скрученным полотенцем, но Зло лишь раздраженно намотало его на руку, морща нос, и отвернулось.       — Сколько раз мне тебе повторять — не играйся с едой. Ешь сразу и не мучай бедное создание своей душной рефлексией.       Сегодня у него и впрямь на редкость прекрасное настроение. Это настораживало.       — Прости, мой друг, но Мастер изволит, чтобы я незамедлительно оборвал твою жизнь. Надеюсь, твоя душа не будет страдать от того, что ты так и не узнал конец этой захватывающей и очень поучительной истории.       И я с противным хрустом откусил птице голову. Честно сказать, выглядело это куда эффектнее, чем ощущалось мной. Ненавижу, когда их маленькие черепки хрустят у меня на зубах.       — Уверен, «твой друг» куда больше страдал от самой истории. Спасибо, что оборвал его страдания.       Я с отвращением плюнул непережеванной птичьей головой в злодея и ожидаемо не попал, но хотя бы выказал свое презрение. Он был в слишком приподнятом настроении, и мне это совершенно не нравилось. Не потому, что я любил наблюдать за его страданиями. Когда вселенское зло страдает, оно становится совершенно невыносимым. А когда оно беспричинно радостное, обязательно случается что-то плохое. И вот это меня совершенно не радовало, как не доставляло больше удовольствия зажатое в лапах костлявое птичье тельце.       Из огрызка шеи, пульсируя, вытекала кровь, пропитывая черное дерево и окрашивая в багряный кружевную старушечью салфетку. Я не чувствовал морального удовлетворения или отвращения, наблюдая, как растекается под лапами темная лужа. Я не чувствовал ничего. Исключительно скуку и абсолютное безразличие.       Гремела посуда. Злодей что-то напевал себе под нос. Эти звуки, будто маленькие молоточки, били меня по самым нервам, заставляя неосознанно вздрагивать и напрягаться. Сегодня я был слишком чувствителен к разного рода звукам. Они казались мне громче обычного и ощущались остро и угловато. Один лишь низкий бархатный голос не причинял мне неудобств, но пробегался по позвоночнику мурашками. За все время, что мы жили вместе, я мог по пальцам одной руки — не своей, разумеется — пересчитать все те разы, когда он пел.       Сегодня точно произойдет что-то ужасное, думалось мне. Я был в этом почти уверен. Похоже, мое прескверное настроение скорее предчувствие надвигающейся бури, нежели результат дурного пробуждения.       Выходит, эта бедная пташка ни в чем не была виновата. Ей просто не посчастливилось встретить меня в дурном расположении духа. Я принес ее в жертву этому дню. Принес кроваво и пугающе. Возможно, перегнул палку. Не стоило откусывать ей голову, хотя бы для того, чтобы не учинять беспорядок. Теперь мои лапы в крови, шерсть слиплась. Мне придется просить злодея отмыть меня, потому что не хочу ощущать на языке этот противный металлический вкус. Зачем я вообще это сделал?       В смерти нет ничего привлекательного, и я, пожалуй, рад, что смог оттянуть момент истины на столь продолжительное время. Однако заметил я, что с годами мой страх перед сим неотвратимым событием сильно притупился. Я стал безразличен к чужой смерти, потому что видел ее слишком часто. Жизнь существ, не порожденных магией, настолько хрупка и коротка, что ты перестаешь придавать ей хоть какой-то смысл. И в этом наша со злодеем беда.       Когда не страшишься смерти, внезапно теряется вкус к жизни. На самом деле я настолько устал от бесконечно долгого однообразного существования, что готов отказаться от высшего дара и прыгнуть пузом на приветливо протянутый мне нож.       Что же стало с тем мальчиком, который пытался убежать от серости и скуки деревенской жизни? Ну, вот он. Заперт в четырех стенах на самой окраине королевских земель. Конец.       — Ричард, — позвал я, катая лапой обезглавленное тело по лужице. Яркие желто-синие перья темнели, пропитываясь кровью.       — М-м-м?       Его низкое вибрирующее мычание волной прокатилось по телу. Шерсть на моей спине встала дыбом. Я будто чувствовал опасность, но сегодня, по крайней мере пока, этот злодей для меня не представлял угрозы.       — Отчего у тебя такое прекрасное настроение с утра пораньше?       Ричард пожал плечами.       — Мне снился хороший сон.       — Дурной знак, — заметил я вслух.       Ричард тяжело вздохнул.       На нагретом солнцем комоде мне становилось жарко. От терпкого запаха кофе душно. Хотелось снять с себя шкуру, чтоб хоть немного охладиться.       — Открой окно, — попросил я.       Ричард, не оглянувшись, махнул рукой. Окно распахнулось, стекла задребезжали. Я подставил морду прохладному весеннему ветру, прикрывая блаженно глаза. Так было гораздо лучше.       Мне вдруг захотелось выпрыгнуть в открытое окно. Почувствовать лапами мягкую траву, вдохнуть полной грудью свежесть леса. Он пах сыростью и прохладой. Меня, изнемогающего от духоты дома, этот запах соблазнял. Хотелось в него укутаться, ощутить на коже холод.       Все же я дикий кот. И мне не важно где быть, лишь бы не сидеть в четырех стенах, будто в темнице. Я не любил этого тогда, не люблю и сейчас. Однако большую часть жизни я провел запертым в бесконечных коридорах и комнатах дворца, будто какой-то домашний кот. И единственное, что не давало мне сойти с ума, это охота на мерзких крыс.       Когда мне было особенно невыносимо, я спускался на кухню, отлавливал парочку самых жирных и откормленных, чтобы разорвать их на части с особой жестокостью. Если становилось скучно, я гонял их по коридорам, и каждый раз, когда ловил, откусывал по кусочку или отгрызал по лапке, а потом снова отпускал. И так до тех пор, пока они больше не могли от меня убежать. Но даже так, я все равно не давал им умереть. Их страдания были единственной моей отдушиной. Мне становилось легче, когда я рвал их податливые тела на части.       Жалости к ним не было. В какой-то момент я даже перестал воспринимать их как нечто живое и настоящее, дышащее и чувствующее. Это были просто атрибуты игры, которой я спасался, чтобы не сойти с ума. И будто желая отплатить Ричарду за отнятую у меня свободу, я приносил ему изувеченные трупы крыс в постель. Говорил, что это мой инстинкт. Я так делился с ним своим безумием.       Должно быть, это меня не спасло. Уже нет уверенности, что я в своем уме. В этой темнице я совсем одичал.       Когда он видел меня, перемазанного кровью, его лицо каменело, глаза тускнели. Он одаривал меня презрительным взглядом, но никогда ничего не говорил. Видимо, я должен был сам догадаться.       Ричард никогда не был сторонником насилия, всегда выбирал путь меньшей крови. Если и случалось ему убивать, он делал это быстро. Чужие страдания не доставляли ему удовольствия.       Я продолжаю называть его злодеем, хотя давно стало очевидным, среди нас двоих именно я большее зло.       — И какую в этот раз историю ты рассказывал «своему другу»?       Я повернулся.       Ричард уже сидел за неказистым круглым столиком, удерживая кружку у губ. Его голубые глаза, глядящие на меня пристально, насмешливо поблескивали в полумраке комнаты.       Это не было остаточным эффектом колдовства, который постепенно сходит на нет. Его глаза не просто блестели, они искрились, и было ощущение, что в скором времени тусклое свечение превратиться в пламя. Ричард был напитан магией до кончиков волос. Я это чувствовал, и испытывал трепет, смешанный с тревогой. С ним слишком давно такого не было.       Он потратил два десятка лет на то, чтобы справиться с апатией и тоской, охватившими его душу. Но даже так он смог восстановить свои силы лишь наполовину. И как бы сильно мне не хотелось это признавать, все это время он был лишь жалким отражением себя самого. Жизнь вне каменных стен замка давалась ему нелегко. И несколько лет он потратил только на то, чтобы свыкнуться с тем, что больше он там не живет. Именно в те несколько лет я ненавидел его так, как не ненавидел никогда до этого. Он был жалок и мерзок в своем страдании. Но более мне досаждала его детская обидчивость и злопамятность. Он просто не мог отпустить это. Накручивал себя, страдал от этого еще сильнее и погружался глубже в пучины отчаяния и ненависти ко всему сущему.       Весьма мрачный эпизод в нашей с ним жизни, о котором вспоминать не очень хочется. Ему было плохо, мне еще хуже, потому что когда он терял свои силы, терял их и я.       Чем слабее становился Ричард, тем меньше я чувствовал себя собой. И если бы он не взял себя в руки, от меня бы и вовсе ничего не осталось.       Это то, что я до сих пор не могу ему простить. Меня наполняет злость каждый раз, когда я думаю о том, насколько сильно мое существование зависит от этого чародея. Быть связанным с ним, таким нестабильным и непредсказуемым, для меня настоящая пытка. Если случится однажды, что он снова погрузится во тьму, я вырву ему глотку своими зубами и приму мучительную смерть, оставшись до конца собой. Я не хочу затухать постепенно, не хочу чувствовать, как отмираю по кусочкам и становлюсь кем-то совершенно мне незнакомым. То, что я потерял из-за его уныния тогда, я никогда не верну, и потому он никогда не заслужит моего прощения.       Он и так забрал у меня лицо, имя и человеческую сущность, оставив неясным сгустком эфемерной материи, которую принято называть душой. Не буду врать, мне потребовалось много времени, чтобы смириться с переменами, и еще больше, чтобы снова обрести себя. Я был ничем, не знал, что я такое и кем хочу быть, а потому не мог обрести стабильную форму, которая пришлась бы мне по душе.       Когда Ричард был на пике своих сил, моя бесформенность не слишком досаждала, потому что я мог быть кем угодно и когда угодно. А потом его силы стали угасать, и я на полвека застрял в этой шкуре, имея редкую возможность раз или два в неделю на пару часов стать кем-то еще.       Я долго ждал, когда все вернется на круги своя. Искренне верил и надеялся, что процесс его падения обратимый. Но вот теперь он преисполнен Силой, а я этого даже не почувствовал.       Значит ли это, что за последние два десятка лет, что мы были заперты в этом замызганном домике, наша связь истончилась настолько, что он более не может питать меня своей силой? Или же значит это, что в те темные для нас годы, я лишился важной части себя, и даже если Ричард отдаст мне всю свою силу, я не смогу восполнить утраченное?       Чем больше я об этом думал, тем больше отчаивался. Хотелось бы мне, чтобы самые худшие мои ожидания не оправдались. Пусть лучше наша связь ослабела и потому мне нужно больше времени, чтобы напитаться от него. В противном случае, я просто рефлексирующий кот, и обречен быть им до конца своей чертовски долгой жизни.       — Так что за история, Кон?       Только когда он повторил вопрос, я осознал, что так и не ответил.       — Все та же. У меня не так много историй, которые я бы мог рассказать.       Мне даже как-то взгрустнулось. Смотреть на злодея мне более не хотелось, потому я стал смотреть в окно.       Сейчас я чувствовал себя оторванным от Ричарда. Как будто мы были два самостоятельных существа, не связанных друг с другом никакими узами. Но что если так было уже давно? Вдруг я просто не замечал этого раньше, потому что он был слаб?       — Я бы мог с тобой поспорить, но не хотелось бы начинать с этого свой день.       — А со мной и не надо спорить. Просто признай, что я в очередной раз прав, и нам двоим жить будет легче.       Я не смотрел на него, но почувствовал, как он улыбнулся. Мягко так, как только он это умел, тут же застенчиво пряча эту улыбку от посторонних глаз. У меня на душе потеплело, но теплота это была колючей. Она впивалась маленькими иголочками в сердце, превращая приятное чувство в пытку. И мне стало горько.       Он сейчас весь такой радостный, и радость эта очень заразительная, только во мне она отдавалась неприятным чувством. Как будто связь наша стала перепиской, которую вечно перехватывали интриганы, и пока его настроение доходило до меня, оно менялось на диаметрально противоположное.       Неужели он не чувствует, что у нас что-то не так? Или только я могу чувствовать, потому что не получаю того, что он мне отдает? Может, когда эйфория от восполнившихся сил его отпустит, он заметит что-то неладное. Пока он слишком наслаждается давно забытым чувством.       Не хочу быть засранцем, но мне очень хотелось стукнуть ему по голове кастрюлей, чтобы он перестал испытывать удовольствие. Не люблю, когда хорошо только ему. И хуже то, что он совсем не замечает, насколько сейчас плохо мне.       — Забавно, что оглянувшись назад, я могу ясно видеть, в какой именно момент своей жизни я свернул не туда.       — В этом и вся суть, разве нет? Ты никогда не узнаешь, какой путь неправильный, пока по нему не пройдешь. Если бы мы, стоя на развилке, знали, что нас ждет в конце каждого пути, проблемы выбора бы не существовало. Делать выбор так трудно именно потому, что ты никогда не знаешь, к чему он тебя приведет. Согласен?       Я повернулся лишь для того, чтобы встретить лукавый взгляд голубых глаз. Старый добрый Ричард вернулся. Я понятия не имел, насколько сильно скучал по нему прежнему, пока он снова таким не стал.       — Да, но разве можно было не заметить развилки?       Я тяжело вздохнул. Это значило, что тема исчерпала себя.       Ричард закинул ногу на ногу, задевая коленкой стол. Тот опасно зашатался, стараясь устоять на своей дряхлой ножке, цепляющейся за пол уродливыми деревянными щупальцами. Одно из них давным-давно было сломано, и потому столик еле балансировал в пространстве. Его было даже страшно касаться, не то что на него что-то поставить. И пусть Ричарду было достаточно прошептать всего пару волшебных слов, чтобы починить все сломанное в этом доме, он за двадцать лет этого так и не соизволил сделать.       Разруха и беспорядок, царивший здесь, были ничем иным, как отражением душевного состояния Ричарда. Бардак из наших голов не редко выплескивается в мир. Его очень трудно было удержать в пределах черепной коробки.       Ричард взялся двумя пальцами за столешницу и задумчиво покачал стол, видно, проверяя его устойчивость. В моей голове было много ремарок для этой ситуации, многие из них злые и колючие, но я смолчал.       Долгая жизнь научила меня иногда прикусывать язык. Пусть меня назовут самым болтливым из котов, — я даже не обижусь, ведь это мое преимущество, — я лучше многих молчунов знаю, какие слова не стоит произносить, даже если очень хочется.       Хотя, когда дело касается меня, можно сказать, что все слова, которые я произношу, на самом деле произносить не следовало. Стоит отдать мне должное, я мастерски умею не только молчать, но и говорить все, что мне взбредет в голову, и не получать за это по шапке. Вы спросите: как тебе это удается? Что ж, секрет успеха прост — я быстро бегаю, друзья.       Ричард наконец-то оторвался от изучения стола и вопросительно посмотрел на меня. Наверно, я слишком долго и слишком многозначительно на него пялился, чтобы можно было это проигнорировать. Пусть молчать я и научился, но скрывать свое желание что-то сказать — нет.       — Что? — не выдержал Ричард. Он очень быстро отчаялся услышать от меня хоть что-то. Я молчал, как засланец.       — Ты...       Я начал и тут же закончил, не решил, что же последует за этим «ты». Я о многом хотел с ним поговорить, но мне было нечего сказать.       Я помотал головой, пытаясь собрать разрозненные мысли в кучу, и попробовал снова.       — Ты действительно?..       И я снова замолк, потому что так и не придумал, чем закончить этот вопрос.       — Да, — Ричард кивнул, смущенно улыбаясь. К счастью для нас двоих, он все еще был способен понимать меня без слов. Жаль только, что я на такое способен уже не был.       Понятия не имею, в чем было дело. Может, из-за раннего часа думалось туго и соображалось неохотно. Мысли походили на бесформенную жижу, я в них вяз. Хотелось бы верить, что потому и гнал от себя все дурное, лезущее в голову. У меня не было желания с этим разбираться. Разум туманился, а потому никаких здравых идей и решений он мне преподнести не мог.       Я не был готов к разговору, который мне предстоял. Чувствовал, что форсирую события, выдавливая из себя по буковке неказистые и глупые слова, лишь бы подтолкнуть Ричарда говорить. Если бы мне дали возможность выбирать, я бы предпочел отложить обсуждение до вечера. По утрам у меня голова совсем деревянная. Я дикий кот, ночной хищник. То, что я не сплю сейчас, вовсе не значит, что я функционален. Честно сказать, я совершенно бесполезен. Нести чушь, которая приходит в твою сонную голову, несложная задача. Куда сложнее сейчас собрать три своих извилины в кучу, чтобы выдать нечто такое, что не даст нашему разговору затухнуть. Если я не заговорю об этом сейчас и не выбью из злодея объяснения, другого шанса поговорить не представится. Он просто будет делать вид, что ничего существенно не поменялось, и избегать любых разговоров о переменах.       Он у меня скрытный молчун, ничего тут не попишешь. Чтобы вывести его на откровенный разговор, нужно уличить правильный для этого момент, а момент такой случается раз в сотню лет. И я не ради красного словца так говорю. Однажды мне действительно пришлось ждать сотню лет, чтобы наверстать упущенную возможность откровенно поговорить.       Так что нет, каких бы усилий этот разговор от меня не требовал, я все равно его заведу, потому что ждать объяснений еще сотню лет, да даже пусть пару десятков, мне не улыбается вовсе.       — Но как?.. — забулькал я. — Почему?..       Я сказал, что сделаю это, но не сказал, что хорошо.       Ричард потупил взгляд. Блаженная улыбка на его губах стала меня напрягать. Я не был против, что он в хорошем расположении духа, мне не нравилось только то, что он молчал о причинах.       — Хватит кокетничать, — хмуро сказал я, начиная терять самообладание. — Немедленно говори, в чем дело, иначе я решу, что ты дурачком заделался.       Ричард помотал головой, но улыбаться не прекратил. Я стал подозревать дурное.       Не может же быть, что без какой-либо на то причины, он просто встал сегодня утром, преисполненный счастья. Он уже и забыл, какого оно на вкус и как его надобно испытывать.       Я перебирал в голове разные варианты, один другого краше. Ричард совсем не облегчал мне задачу.       — Ты влюбился.       Это был вопрос, но вопросительной интонации у меня не вышло. Я как будто констатировал факт, хотя это был совсем не факт. Это еще надо было доказать.       — Что? — его злодейшество посмотрело на меня с неподдельным удивлением. — Конечно, нет. Как бы я мог? А главное, в кого?       — Вот и я думаю, в кого? Нас тут только двое. В меня ты второй раз влюбиться не можешь, себя ты уже и так любишь. И что же остается?       — Вариант «я ни в кого не влюблен» рассматривается?       — Нет, — отрезал я.       Ричард тяжело вздохнул.       Теперь у него нет выбора, придется все объяснить, иначе я стану стоять на своем и тиранить его тем, что он поймал стрелу амура.       — Признавайся! — потребовал я.       Ричард отставил чашку на шатающийся стол и обреченно потер закрытые глаза кончиками пальцев. С еще одним тяжелым вздохом в ладони, разумеется. Без этого никак.       Мне было даже немного обидно. Ведет себя так, как будто я ему очень сильно досаждаю, насильно выбивая из него откровения. Но кто бы знал, как сильно все эти годы своим молчанием он досаждал мне.       Я по молодости и глупости не принял в расчет того факта, что притягательная загадочность при ближайшем рассмотрении оказывается скрытностью, которая делает невыносимыми любого рода отношения.       Ричард был из тех, кто скорее удавится, нежели начнет откровенничать. Все свои переживания и недовольства он держал в себе, отказывая ими с кем-нибудь делиться. Это проблема, с которой мы сталкивались множество раз, но так и не смогли с ней справиться. Не только в чем-то большом, но даже в мелочах он отказывался быть откровенным. Не столько врал, сколько увиливал и недоговаривал.       Его неспособность справляться с собственными эмоциями, а так же выносить их на обсуждение, в общем-то, и привели к тому, что двадцать лет он вел жизнь гусеницы, а я терпеливо ждал, когда он превратиться во что-то более или менее презентабельное.       Сколько бы раз я ни пытался, я так и не смог ему объяснить, что когда страдает он, страдаю и я, а потому его проблемы становятся нашими общими. Концепцию того, что в наших отношениях нет «он» и «я», а есть только «мы», он понял совсем не так, как мне бы этого хотелось. Для него это «мы» существовало только тогда, когда ему это было нужно или просто хотелось, а в основном был только «он» и его персональное «Я». Про то, что я тут тоже существую, он очень часто предпочитал забывать.       Я знал прекрасно, что его, как чародея, приучали скрывать эмоции, но меня чертовски бесило, что никто не научил его брать эти эмоции под контроль. То, что он их не показывал, вовсе не значило, что их не было. Его так же приучили заталкивать свои переживания куда поглубже, пока не придет время к ним вернуться. И опять же, никто не научил его, что же с этими переживаниями делать, когда это время придет. Вот и выходило, что не одну сотню лет в нем бушевала буря, и он никак не мог обрести покой, потому что понятия не имел, как с этим справляться. Но вместо того, чтобы излить мне душу и попросить о помощи, он молчал, лелея любовно весь этот хаос, как нечто самое драгоценное в его жизни. Может, в этом и было все дело. Для него это было слишком личное и сокровенное, чтобы со мной поделиться. Но неужели я не заслуживаю его доверия?       Может, в том, что он не хочет мне открываться, есть и моя вина. Ведь каждый раз, когда ему случается мне хоть на чуть-чуть открыться, я веду себя как редкостный засранец, отбивая у него любое желание повторять попытку. Только это не значит, что мне плевать. И это не значит, что я не хочу помочь. Я завишу от него, в моих интересах быть для него поддержкой и опорой. Так почему он не хочет на меня опереться? Что еще мне нужно сделать, чтобы я перестал быть просто домашним питомцем, компенсирующим его молчание своей болтливостью?       Мне было больно осознавать, что за проведенное вместе время, мы не стали многим ближе, чем были, когда и вовсе не знали друг друга. Почему-то наши отношения просто не работали так, как надо. Не потому, что мы не прикладывали усилий, чтобы они работали. Нет, тут дело в чем-то ином. Я подозреваю в чем, но боюсь думать об этом, ведь это значит, что когда-то давно Ричард совершил колоссальную ошибку, выбрав меня, а не кого-то еще.       — Так в чем же дело? — промурлыкал я, смягчаясь. — Ты расскажешь?       — Да ни в чем, особенно.       Ричард не выглядел более радостно, а я пожалел, что вообще начал этот разговор. Так ли мне нужно было знать причину? Я побоялся, что разрушил своим допросом его хороший настрой, и он снова впадет в уныние.       — Ни в чем, — повторил Ричард, избегая на меня смотреть. — Я долго думал над тем, что ты тогда сказал и, знаешь, ты был прав.       Я встрепенулся. Мне хотелось сделать ремарку про зарубки и свою безоговорочную правоту, но я сдержался. Сейчас не время показывать зубы.       — Правда? И что же я сказал?       — Что настало время отпустить и начать с чистого листа.       Мне пришлось выдержать паузу и сопроводить ее тяжелым взглядом.       — Злодей, я сказал это шесть лет назад.       Ричард посмотрел на меня очень недовольно, но я проигнорировал его взгляд. Я был преисполнен возмущения, и потому даже лежать больше не мог. Пришлось сесть.       — Неужели за годы, проведенные в отрыве от мира, твой мозг ссохся до размеров горошины? Я знал, что тебе будет тяжко, но я и подумать не мог, что в изоляции ты так сильно деградируешь. Раньше ты был умным, а теперь... Только посмотри на себя! Деревья растут быстрее, чем ты соображаешь, Ричард! С такой скоростью мир рухнет раньше, чем мы со всеми твоими проблемами разберемся...       Ричард слушал меня молча. Сидел, подперев двумя руками подбородок, и глядел в противоположную стену. Лицо его как всегда ничего не выражало, и только по тому, как мерно и грубо он жевал нижнюю губу, можно было понять, насколько в действительности он раздражен.       — Почему каждый раз, когда я что-то тебе рассказываю, в ответ я получаю именно это?       Ауч. Ладно, мог бы и не говорить вслух. Уж это-то мне хватило ума понять. Хотя, признаюсь, ушло на это больше шести лет.       — Виноват, прости, — быстро исправился я, — но все же...       — Нельзя просто в один прекрасный момент заставить себя перестать испытывать чувства и начать все с самого начала. Это так не работает, Кон.       — Нет! — возмутился я. — Это именно так и работает, Ричард! Ты можешь сколько угодно ждать момента, когда тебя отпустит, но пока ты не скажешь себе «стоп, с меня хватит» и не избавишься сам от этих разрушительных эмоций, они никуда не уйдут. Притупятся, осточертеют тебе — да, но вряд ли исчезнут. Особенно если все, что ты делаешь, это вечно к ним возвращаешься, не позволяя угаснуть.       Ричард злобно поджал губы. Он чертовски не любил быть неправым, только в данном вопросе ему меня не переспорить. Уж если кто и знает что-то об эмоциях и кризисных для личности ситуациях, так это я. Не одну собаку на этом съел. У меня было столько кризисов личности, что на всю королевскую армию хватит и немножко даже останется.       — Ричард, ты живой пример того, что это не проходит само по себе. Сколько времени ты хандрил? И хандрил бы еще столько же, если бы не взял себя, наконец, в руки. И... я горжусь тобой, ты молодец! Так держать и все в этом духе, просто...       Моя морда приобрела страдальческое выражение совершенно неосознанно.       — Давай в следующий раз не будем так с этим тянуть, ладно? Годик-два, хорошо, это еще допустимо, но не больше!       Я чувствовал, что хожу по краю. Мне повезло, что сегодня он расслаблен и, в целом, доволен жизнью, иначе хвоста, ушей или парочки лап я бы точно не досчитался. Тяжелые душевные переживания тем и отвратительны, что питаются твоей внутренней энергией, истончают нервы, высасывают всю твою волю к жизни, и в итоге ты находишь себя обессиленным, отчаявшимся и агрессивно избивающим шкаф, за то, что его дверца не хочет плотно закрываться.       Срывы Ричарда не были редкостью. Он не монолитный камень, способный сносить все, что выпадает на его долю. Иногда и его королевскому терпению приходил конец. К счастью, то были разовые акции. Он быстро брал себя в руки и возвращался к своим ежедневным обязанностям няньки для королевского двора. Я был убежден, что Ричард непобедимый герой. Он провел в политическом хаосе полторы сотни лет, и смог выстоять. Я им восхищался. С ним я чувствовал себя в безопасности, потому что знал, что бы там с нами не случилось, Ричард найдет выход. Он всех спасет и всем покажет.       А потом он сломался. Из-за какой-то совершенной глупости. После всего, такому даже значения не стоило придавать. Ричард прошел путь, полный валунов, но запнулся о какой-то жалкий камешек, упал и не смог подняться.       Внезапно выяснилось, что злодей-то не так уж и силен. Напротив, он хрупок и жалок. То, что я принимал за силу, было всего лишь щитом.       Я тогда разочаровался в нем и совершенно перестал уважать, ведь на проверку он оказался ничем не лучше тех детей, которых нянчил. Когда присматривать стало не за кем, нянька понадобилась ему самому.       И мне тогда казалось, что после того, как я увидел его самую мерзкую и неприглядную сторону, я не смогу относиться к нему с той теплотой и любовью, с которой относился раньше. Единственное, что я буду отныне к нему испытывать, это отвращение и раздражение. Но должно быть я себя обманывал.       Все это время я был обижен и зол, потому что он расклеился и, по сути, бросил меня на произвол судьбы. Страдая из-за своих личных драм, он ни на секунду не задумался обо мне, как будто я не был важен. Ни до моих чувств, ни до моего существования ему не было дела. Я в одночасье стал ничем, и больнее всего было осознавать, что этим ничем я, возможно, был для него всегда.       Что я такое? Просто приложение к нему, существующее тогда, когда ему того пожелается? А я ведь вот, настоящий, мыслящий, чувствующий, самодостаточный. Я не просто элемент его магии, я живой. Со мной и моими чувствами нужно считаться. Неужели я о многом прошу?       Кто знает, возможно, в тот момент, когда он от меня отвернулся, я явственно осознал, что хочу от него отделиться. Наша созависимость сильно мне досаждала, и мне хотелось от нее отказаться, дабы сохранить то немногое, что у меня еще было. Должно быть, тогда наша связь и стала угасать.       Двумя днями ранее мне бы и дела до этого не было. Быть связанным с тем, что из себя представлял Ричард в этот период его жизни, мне не хотелось совершенно. В таком его состоянии, это уже вопрос выживания. Я не желаю жертвовать собой, чтобы он мог вдоволь настрадаться.       И пусть столько времени я убеждал себя в том, что никаких светлых чувств у меня к нему не осталось и пусть к черту идет наша связь, если она станет представлять опасность, я смотрел на него сейчас, такого домашнего и привычного, и в груди разливалось до боли приятное чувство. Я как будто встретил дорого сердцу друга, которого, казалось, давно потерял.       — Ты злишься на меня, злодей?       Ричард отсутствующим взглядом смотрел на кружку, которую вращал кончиками пальцев.       — М-м-м, нет.       — Врешь, — я прищурился.       Ричард покачал головой, раздумывая.       — Да.       Я соскочил с комода на пол, а оттуда запрыгнул на стол. Тот принялся ходить из стороны в сторону. Ричард подхватил со стола чашку с кофе, а второй рукой ухватил покачивающуюся стеклянную вазу с давно засохшими цветами. Я случайно задел их хвостом, и они захрустели, трухой осыпаясь на стол.       Ричард скорчил недовольную морду. Если бы мог, отрастил бы себе третью руку, чтобы спихнуть меня со стола, но раз не мог, то был парализован. Я воспользовался моментом и ткнулся макушкой ему в челюсть.       — Не злись на меня, злодей, — промурлыкал я. — Это было не со злым умыслом. Я просто негодовал.       Ричард попытался отодвинуться, спасаясь от внезапного прилива моей нежности, но ему помешала спинка стула. И раз такое незначительное препятствие смогло его остановить, я счел, что недостаточно сильно ему не нравится то, что я делаю, а потому продолжил с двойной силой тереться мордой о его лицо.       — Перестань, — попросил Ричард, — у меня все лицо в твоей шерсти.       — Подумаешь, какой пустяк.       — Это неприятно.       — Разве я виноват, что она из меня лезет? Это вовсе не повод отказывать мне в проявлении чувств.       — Ты мог бы проявить их как-то иначе? — с надеждой спросил Ричард.       — Нет, — отрезал я. — Но ты мог бы и потерпеть. За все свои страдания я заслужил немного любви и ласки.       — А ты страдал?       В голосе злодея послышались оскорбительные нотки искреннего удивления.       — Еще как страдал! — возмущенно вскрикнул я, отскакивая. — Должно быть, ты со своим гороховым мозгом уже успел позабыть, что все, что с тобой происходит, непременно сказывается на мне. Когда плохо тебе, мне плохо вдвойне, потому что я люблю тебя, а значит, переживаю, стало быть, страдаю уже втройне. Такая вот страдальческая арифметика.       Ричард вскинул бровь, криво усмехаясь.       Все те обиды, что я лелеял многие годы и за которые хотел отыграться, вдруг разом потеряли всякий смысл. Я очень скучал по тому, кем он был раньше. Как бы сильно я не хотел себе в этом сознаваться, но возвращение «старого доброго Ричарда» разом перечеркнули все те мрачные годы, что я выстрадал вместе с ним.       — И как ты всегда умудряешься быть главной жертвой?       — А разве я не жертва? — тут уж пришла пора искренне удивляться мне. — Я полностью завишу от тебя, моя собственная жизнь вне моего контроля. Разве это честно? Плохо тебе, а страдаю я и ничего с этим поделать не могу. А главное не помню, чтобы когда-то на это подписывался. Ты мне совсем другое обещал.       — Ладно, не бузи. Больше страдать не будешь.       Ричард наклонился и невесомо чмокнул меня в макушку. Я тут же поплыл, жмурясь от удовольствия.       Ненавижу его за то, как легко ему дается мной управлять. Всего пара слов, ласковых взглядов, слабых улыбок, и все мои обиды разом перечеркнуты. Из-за него я чувствую себя дураком, и начинаю ненавидеть самого себя за слабость.       Нельзя же любить кого-то настолько, что готов отбросить остатки гордости и всякого к себе уважения. И ради чего? Ради того, чтобы не портить его хорошее настроение своей драмой? Он ведь даже не извинился, а я ему уже все успел простить. Это нечестно.       Я ткнул ему лапой в щеку, оставляя на коже отчетливый кровавый след.       Ричард хмуро посмотрел на меня.       — Это было лишним.       — Это было необходимо, — заверил я его. Мне не хотелось возвращать ему нежность, это бы значило, что я проиграл.       Ричард, пристально глядя мне в глаза, будто ожидая, что я выкину что-то еще, отхлебнул из своей чашки с отвратительным сюпаньем.       Я скривился. Мой слух был слишком чувствительным к такого рода звукам. От них мне становилось плохо на физическом уровне.       Долго выдерживать затянувшееся молчание, которое Ричард специально дополнял неприятным мне причмокиванием, я не смог.       — Какие планы на сегодня?       Ричард неопределенно пожал плечами, пустым взглядом разглядывая кофейную гущу на дне кружки.       — У тебя вообще есть какие-то планы? В смысле, ты придумал, чем занять себя? Ну, знаешь, в ближайшую неделю или на всю оставшуюся жизнь? Ты вообще помнишь, как заниматься чем-то, кроме как лежать, укутанным в три одеяла, и жалеть себя? Ты не подумай, я не осуждаю, просто интересуюсь.       Холодный взгляд Ричарда заставил меня замолчать. Он не злился, просто ясно дал понять, что словесный фонтан стоит заткнуть, пока он не сделал это своим кулаком.       — Значит, планов у тебя нет?       — Почему же?       Ричард вздохнул и откинулся на спинку стула, запрокидывая голову. Он созерцал потолок дольше положенного, не двигаясь и не мигая. Я грешным делом подумал, что он внезапно отошел в мир иной, не поведав мне о своих планах. Случись так, для меня бы это стало большим ударом, и, вероятно, до самой своей смерти, которая бы случилась не многим позже, я мучил себя догадками о том, чем он хотел заняться сегодня. К счастью для меня, Ричард все же подал признаки жизни до того, как я почти отчаялся.       — Я хотел немножко прибраться.       — Немножко? — уточнил я, оглядываясь. Пусть дом не походил на свалку, но ему определенно требовалось чуть больше, чем «немножко прибраться», чтобы он выглядел пригодным для жизни. Для нашей с Ричардом жизни, разумеется. Другим бы и этого хватило, чтобы сказать, что они свой дом в чистоте и порядке содержат, но в нашем случае это было признаком явного морального разложения.       — Ладно, множко, — сдался злодей.       Он был приверженцем порядка и минимализма, чего в этом доме не случалось со времен, как мы сюда перебрались. Все качественные изменения в лучшую сторону закончились на тех пятнадцати минутах, что были им потрачены на превращение разваливающейся халупы в уютный уединенный домик у кромки леса. С тех пор ничего кардинально не изменилось. Как дверца серванта отвалилась через год, как мы сюда въехали, так она рядом с ним и стоит.       Я пытался по мере сил не давать беспорядку разрастись: смахивал пыль, мыл посуду, перекладывал вещи с места на место. Но не было у меня возможности содержать дом в чистоте и порядке постоянно. На это уходило слишком много времени, которого у меня не было.       Честно сказать, я всегда был довольно безразличен к порядку, потому что блюсти его мне не приходилось. Этим всегда занимался Ричард. Он, как чародей, который превращал хаос Силы в магическую систему, и в жизни своей желал все упорядочить. Так он обретал контроль, полагаю.       По сути, все, что он делал в своей жизни, это превращал хаос в систему. И не важно, касалось ли это магии, политики, отношений, планов на будущее или личных покоев. Он просто превращал неизвестность и непредсказуемость в нечто понятное и контролируемое. Я понял, что это было ему жизненно необходимо в тот момент, когда он отпустил вожжи и его поглотил хаос.       То, что для других было просто домом, в котором нужно было немного прибраться, для меня было признаком окончательной потери контроля над своей жизнью. Потому я был рад, что Ричард вдруг озаботился приведением этого дома в порядок. Это был хороший знак. Пусть по крупицам, пусть в малом, но он пытался вернуть себе утерянный контроль над жизнью и снова встать на ноги.       — Это хорошая идея, — согласился я. — Нам не помешает прибраться. И когда я говорю прибраться, я имею в виду привести дом в порядок, а не переставлять целый день свои склянки с места на место.       Ричард снова тяжело вздохнул.       — Сейчас у меня на это совсем нет сил. Я хочу просто, — он вскинул руку, щелкая пальцами, — и чтобы порядок, понимаешь?       — Понимаю, — кивнул я. — Но не перетруждай себя. Вернуть себе силы, чтобы полностью истратить их на уборку, не самая светлая идея. Можно ведь обойтись малой кровью и попробовать как простолюдины — сделать все без магии. Ты ведь еще помнишь, как делать что-то самому?       Ричард вскинул голову, чтобы посмотреть на меня с обидой. В этот момент сложно было поверить, что передо мной сидит чародей, которому уже два с хвостиком века. Он выглядел как сущий ребенок: хмурил брови, надувал губы и разве что не хныкал.       — Почему ты вечно на меня нападаешь? Какое плохое зло я тебе сделал, что заслужил к себе такое отношение?       Я склонил голову набок и одарил злодея красноречивым взглядом. Пауза стала затягиваться.       — Прости, ты ждешь от меня ответа прямо сейчас? — уточнил я. — Или я могу изложить все твои прегрешения в письменной форме, потому что список получится очень длинный, и я не уверен, что хочу потратить день, перечисляя все, что ты мне сделал...       Ричард в ответ лишь недовольно фыркнул и снова запрокинул голову. Меня это стало обижать. Создавалось впечатление, что я здесь единственный здравомыслящий взрослый, несмотря на то, что злодей был старше меня не на один десяток лет.       — Двести лет — ума нет, — раздосадовано прокомментировал я. — И, сдается мне, не будет.       — Надо было тебя на шапку пустить, — буркнул Ричард. — Хоть какая-то польза.       — Прости-прости...       Я крутанулся вокруг своей оси пару раз и спрыгнул со стола, чуть его не перевернув. Ричарду пришлось вцепиться в него двумя руками, чтобы никто не пострадал.       — Но знаешь, — я махнул хвостом, — шапка не подаст тебе стакан воды на смертном одре.       — А ты подашь? — иронично поинтересовался Ричард, явно намекая на то, что у меня лапки.       — Я бы мог! Но после таких пассажей не буду.       Ричард лишь усмехнулся. И почудилась мне в этой ухмылке горечь.       Никто из нас не надеялся на спокойную смерть, потому что уйти «по собственному» невозможно. Когда мы шутим о смерти, мы прекрасно осознаем, что не будет никакого смертного одра, будут лишь полыхающие стены огня и долгая агония. Так что стаканом воды не обойтись. И даже ведра или бочонка будет мало.       Я впрыгнул обратно на комод, но не с той легкостью, с которой делал это раньше. Неприятное чувство от его усмешки тяготило меня. Уже не хотелось шутливо ссориться, проявляя любовь тем единственным колючим способом, которым мы умели. Но я знал, что должен сказать что-то несерьезное, чтобы не заканчивать разговор на этой ноте. Нельзя портить день с самого утра.       — Знаешь, я вообще-то собирался тебе помочь с уборкой дома, но после всех этих слов желание отпало.       — И как же ты хотел мне помочь? — Ричард скрестил на груди руки.       — Я собирался тебе не мешать, — я гордо вскинул голову. — Теперь даже этого не жди.       — Как жаль, как жаль, — злодей помотал головой, — твоя помощь была бы кстати...       Ричард резко изменился в лице. Его взгляд, устремленный на меня, опустел.       — Кстати о птичках, — с нажимом сказал он, заранее меня за что-то осуждая. — Не мог бы в порядке исключения убрать хотя бы за собой?       Он указал взглядом на обезглавленный птичий трупик, лежащий на комоде в луже подсохшей крови.       Я недовольно поморщился. От меня требовалась малость, но мне не хотелось. По правде, я ведь никогда этого не делал. Я просто хватал, убивал и бросал истерзанное тельце. Иногда приносил в качестве трофея Ричарду, да так и оставлял. Я никогда не избавлялся от них. И, наверно, в этот раз тоже не собирался. Я бы просто игнорировал его до тех пор, пока он сам не испарится.       Не подозревая, я вечно вел игру «кто первый сдастся», и всегда выигрывал, потому что Ричард сдавался первым. Именно он всегда убирал мои охотничьи трофеи. И я наивно решил, что и в этот раз разберется, раз все равно решил прибраться.       — Тебе что, сложно?       — Твои трупы — тебе их и закапывать, — отрезал Ричард.       — Ладно, — быстро сдался я, — но мне ведь не обязательно делать это прямо сейчас, да?       Ричард одарил меня тяжелым взглядом.       — Сейчас так сейчас.       Смирение мое второе имя. Пусть я и провозгласил себя свободолюбивым диким котом, но все больше самому себе напоминаю терпилу, который только и мог принимать все, что на его долю выпадает, никак не желая этому противостоять. Уверен, я бы мог топнуть лапой и сказать «не хочу, не буду», однако, моя собственная свобода и право выбирать, что мне делать и когда, совсем не стоили тех последствий, которыми бы мог мой небольшой бунт обернуться. Оказывается, не так уж и сильно я ценю свою свободу, раз не готов стерпеть ради нее даже одного удара плетью.       Может, дело в том, что моя неволя не настолько уж и ужасна, как могла бы быть. Меня не тиранят, не бьют, не измываются надо мной словесно, а ежели и делают это, то в таких незначительных количествах, что я этого и не замечаю даже. Более того, я, скорее всего, оказываю на Ричарда куда более негативное влияние, чем он на меня. Раз уж мне это позволяется, следует заключить, что я катаюсь, как сыр в масле, и мне грешно жаловаться на все те трудности жизни, которые порой меня тяготят.       Так ли принято оправдывать свою нелегкую долю жертвам неволи? Я не знаю. Уверен, однако, что мои страдания не идут ни в какое сравнения с реальными страданиями простого люда. Я слишком часто преувеличиваю свои горести, чтобы в собственных глазах казаться несчастнее, чем есть на самом деле. Так у меня возникает повод жалеть себя и выманивать жалость у других.       Должно быть, это все от скуки. То ли от пыли, то ли от того, что и на меня налипло уныние злодея, моя жизнь в изгнании стала серой. После дворцового хаоса с непрекращающимся потоком событий и нескончаемых проблем, требующих немедленного решения, жить в уединении без какой-то определенной цели или занятия было невыносимо тоскливо. Перестроиться и привыкнуть к новой жизни было очень сложно, все время тянуло назад.       Мне казалось, что время остановилось, а моя жизнь потеряла всякий смысл. Что такого прекрасного в простом существовании? Я целый день спал или бродил из угла в угол, пытаясь хоть как-то ускорить ход времени, течение которого я ощущал кожей.       Я старался изо всех сил найти себе занятие: бегал по округе, исследовал лес, охотился на мелкую живность, даже пытался раскапывать грядки. Привыкание к новой жизни мне давалось тяжело. Я пытался не сидеть на месте, потому что мне казалось, что если я остановлюсь хоть на секунду, то начну скучать по каменным стенам, которые раньше ненавидел.       Но чем сильнее я старался, тем хуже мне становилось. Для меня, как для существа мыслящего, имело ли такое существование смысл? Будь я простым котом, наверно, имело бы, но я нечто гораздо большее, чем та форма, которую принял. Тихая и спокойная жизнь меня душила. Она превратилась в один бесконечно долгий день.       Так что я, как никто в этом мире, мог понять Ричарда. Он был в разы сильнее меня вовлечен в дела короны и отдал служению большую часть своей жизни. Потому, когда ему сказали паковать свои вещи и проваливать на все четыре стороны, он закономерно растерялся.       Что ему было делать? Служение короне — почти вся его жизнь. Он просто не знал, как жить иначе. После стольких лет, посвященных одному делу, он не мог просто отмахнуться и начать все с чистого листа.       То, что он делал, не было смыслом его жизни, разумеется. Временами он ненавидел то, чем занимался, но никогда у него даже мысли не было это бросить, потому что это было единственное, что он умел и единственное, в чем он себя видел.       Ричард полностью посвящал себя служению не столько потому, что был верен идее, короне или видел для себя какую-то выгоду, а потому что не вкалывать до седьмого пота он просто не умел. Для него безделье было отравляющим. И когда его выдворили из замка, он просто посыпался. Внезапно оказалось, что нет для него более занятий, кроме как служить людям, которых он не шибко уважал, а порой и искренне ненавидел. Не было у него ни хобби, ни мечт, ни даже сиюминутных желаний. Его прежняя жизнь просто не оставляла пространства для всего остального и самого себя в том числе, потому, когда она отступила, осталась лишь пустота, заполнить которую было нечем. И Ричард заполнил ее отчаянием, злобой и обидой.       Я ни в коем случае его не осуждаю, хоть и пинал его за то, как плохо он справился с этой ситуацией. Но то-то и оно. Я искренне на него злился потому, что и сам понятия не имел, что делать и как жить дальше. Мне нужна была поддержка, мне нужна была опора, мне нужен был тот, кто скажет, что все хорошо, а потом предложит четкий план действий. Этим «кем-то» для меня всегда был Ричард, который контролировал и свою, и мою, и жизнь всего королевства. Он всегда знал, что делать. Я мог не беспокоиться о завтрашнем дне, потому что знал, что у Ричарда все под контролем, а если нет, то он мигом что-то придумает.       Потому, когда он внезапно сломался, мне стало по-настоящему страшно. Ведь все это время я был тем, кто позволял злодею решать за себя. Он руководил моей жизнью, и я даже был этому рад, потому что думать о будущем, как и нести ответственность за свои дерьмовые решения, мне не хотелось совершенно. Пусть лучше с этим разбираются люди знающие, так спокойнее.       Ричард всегда стоял у руля, и когда внезапно его отпустил, все покатилось неизвестно куда. Что я должен был делать? Встать на его место? Стать поддержкой и опорой? Сам взять под контроль ситуацию и хотя бы предложить решения проблемы? По правде, мне действительно было страшно. Я, который за всю свою жизнь принял одно единственное важное решение и то неправильное, внезапно стал ответственным за себя и за Ричарда. Я был к этому не готов, и чувствовал себя маленьким мальчиком, на которого обрушивается вся тяжесть мира, неощутимая ранее, ибо была она на плечах злодея.       Не обращайте внимания на мои бравады о том, какой я сильный, здравомыслящий и самодостаточный кот, потому что на самом деле я маленький и хрупкий. Я боюсь этого мира гораздо больше, чем он боится меня. И не имеет значения, сколько гадостей и грубостей я Ричарду наговорил, сколько раз пытался внушить ему чувство вины или убедить в своей ненависти. Важно лишь то, что я без него не смогу, и это объективная истина. Я просто не выживу.       Так что я несказанно рад тому, что он встал на ноги. Вот он снова гремит посудой, мурлыча себе что-то под нос, и мне на душе сразу становится тепло и спокойно.       Сейчас важнее всего, чтобы он нашел для себя новое занятие, которое его полностью поглотит. Пусть убирается, пусть колдует, пусть выращивает кабачки или читает все то, что раньше не было времени прочесть. Пусть делает что угодно, только не останавливается.       Я знаю, все это время он ждал, что однажды ему позволят вернуться. Ждал, пожалуй, слишком долго, чтобы ожидание можно было назвать оправданным, но надежда умирает последней. В какой-то степени даже трогательно то, с каким отчаянием он отказывался принимать действительность. Было в этом что-то детское, казалось бы, совершенно ему не свойственное. Но все мы в глубине души дети, и все мы в ужасе, когда рушится привычный нам мир. Чувствовать себя слабыми и бессильными нормально. Нужно время, чтобы отринуть надежды и примириться с новой реальностью. Осознание собственного падения отбирает у нас всякую волю к сопротивлению, и только понимание того, что удар тебя не уничтожил, дает силы подняться.       Не важно, как глубоко ты низвергся, надо как-то жить дальше. И если не можешь выбраться из той дыры, в которую упал, прими новые обстоятельства за данность и танцуй от них. Умение приспосабливаться великий дар, который сильно недооценивают. Не знаю уж, кто решил, что лучше гордо подыхать, чем принимать изменчивость окружающей среды, но человек этот дурак. Мир слишком переменчив и непредсказуем, чтобы вечно гнуть одну единственную линию. И пусть мне совершенно не нравится тот угол, в который мы себя загнали, я осознаю, что даже в этом есть своя прелесть.       Сейчас, когда все самое страшное позади, я даже начинаю думать, что нам была необходима эта встряска. Мы со злодеем слишком привыкли к той жизни, что вели. Вросли в нее настолько, что вырывать пришлось с мясом. Но разве это хорошо? Быть привязанным к чему-то настолько сильно, что отказ от этого равносилен смерти, пожалуй, не самый здоровый сценарий. Мы были слишком зависимы, а оттого уязвимы и слабы. Пусть рвать связи было больно, пусть отказываться от всего, к чему мы привыкли, было невыносимо, но теперь мы, как никогда до этого, свободны. Осознание этого факта придавало мне сил. Мы наконец-то могли жить для себя и делать то, что сами хотим. Разве это не здорово? Нам просто нужно привыкнуть к новому ритму, а дальше... кто знает? Загадывать пока рано. Надо пробовать.       И начал я пробовать с того, что мне было совершенно не свойственно.       Не без отвращения взяв в зубы обезглавленный трупик, такой маленький и хрупкий, что страшно было прикусить его зубами чуть сильнее не перемолов в труху, я замер у открытого окна в неведении.       Хвост за спиной летал из стороны в сторону, поднимая пыль. Я судорожно думал, что же мне делать дальше. На языке уже чувствовался металлический привкус крови, смешанный с чем-то совершенно мерзким, о чем я не хотел думать. Единственной моей мыслью было выплюнуть мертвое тельце до того, как неприятное чувство в животе начнет разрастаться и подниматься к горлу.       Я хотел изо всех сил плюнуть обезглавленной птицей в открытое окно, но вовремя понял — не долетит. Скорее всего завалится между стеной и комодом, а оттуда я ее буду полдня выцарапывать.       Хотел встать лапами на подоконник, чтобы высунуть голову в окно, да побрезговал. Он был серым от толстого слоя пыли и грязи, а мои лапы все еще влажными от крови.       Единственным возможным для меня вариантом было выпрыгнуть в окно, а потом уже спрятать трупик в ближайших кустах, чтоб скрыть свое злодейство от возможных многочисленных родственников этого бедного создания. Я уже приготовился прыгать, прикидывая взглядом самую удачную траекторию, как что-то вдалеке привлекло мое внимание.       Я и не сразу понял, что это было. Скорее просто черная точка где-то на периферии, которая привлекает внимание одним единственным фактом — ее там быть не должно.       Щуря глаза от яркого полуденного солнца, я разглядывал в подрагивающей дымке непонятную точку, которая медленно становилась пятном и расползалась, будто чернильная клякса, обретая форму. Это точно было что-то. Что-то живое и неумолимо приближающееся. Я перебрал множество вариантов, прежде чем смог разглядеть очертания всадника на лошади.       — Мифрд! — вскрикнул я и тут же выплюнул птичий трупик куда-то на пол, он уже не имел значения. — Злодей!       — В чем дело?       Ричард, колдующий над кривоногой чугунной печкой, обернулся ко мне.       — Ты ждешь гостей?       — Нет, — Ричард непонимающе нахмурился. — А ты?       — Тоже нет, — покачал головой я. — Но если ты не ждешь, и я не жду, тогда кто к нам едет?       Ричард удивленно вскинул брови. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что именно я только что сказал. И не удивительно, гостей у нас здесь отродясь не было. Не уверен, что кто-то вообще знал, что здесь есть дом и в нем кто-то живет.       — Едет? — переспросил Ричард. Лицо его вмиг поглупело, а в голосе послышались несвойственные блаженные нотки. Почудилось мне, что еще секунда, и он зальется звонким смехом, каким смеются только не дружащие с головой дураки, но он застыл с этим глупым выражением лица, глядя на меня мертвыми голубыми глазами, в которых не то что искры не сверкали, даже угольки не тлели. И это было пугающе. Как будто одним словом я умудрился вновь поломать его хрупкое душевное равновесие, которое он с таким трудом восстановил.       — Едет, — подтвердил я хрипло. — Сам погляди.       Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем злодей, застывший недвижимым каменным изваянием, пришел в себя. Глаза его снова загорелись, заискрились, и он неспешно двинулся к окну, нервно наматывая на руку мятое полотенце.       К тому моменту, как я вновь обратил свой взгляд вдаль, черная фигура всадника уже была четко различима на фоне голубого неба. Теперь мы с Ричардом, замершие у окна, могли хорошенько его разглядеть.       Он был закутан в черный походный плащ с глубоким капюшоном, надвинутым до самого подбородка. Под всадником — гнедая лошадь, тяжелой поступью ступающая по заросшей травой тропе.       — Кто бы это мог быть, как думаешь? — спросил я Ричарда. — На деревенского не похож. Может, кто-то из бродячих?       — Явно не какой-то проходимец, — злодей поморщился. — Уж больно лошадь хороша.       — Все это дурно пахнет, — поделился я.       Мы оба с Ричардом понимали, что загадочный незнакомец не ради чая с пряниками и приятных бесед едет к нам. Уж больно подозрительно он выглядел. И как можно было выглядеть не подозрительно, когда в ясный солнечный полдень, посреди теплой весны он ехал укутанный с головы до ног в походный плащ.       — Ему в нем не жарко? — с жалостью поинтересовался Ричард. — Он хоть дорогу видит?       — Ради эффектности приходится чем-то жертвовать.       Я бросил очень красноречивый взгляд на штаны злодея, в которые каким-то чудом и явно не без помощи магии, была небрежно заправлена белая просторная рубашка. В этих штанах и для задницы Ричарда места было мало, а он туда умудрился запихать еще один слой ткани. Если это не магия, то что тогда?        За многозначительные взгляды и безмолвное осуждение злодейского вкуса, я тут же схлопотал подзатыльник.       — Может, это убийца? Едет нас убивать, — предположил я.       Брови Ричарда хмуро сдвинулись. Он недовольно наморщил нос, шумно вдыхая. Я понимал, что он тоже склонялся к этой версии, потому что это было самым правдоподобным объяснением, но логичность этого довода разбивалась об один единственный простой вопрос, который Ричард тут же озвучил.       — Зачем? — он странно на меня посмотрел, как будто я знал ответ. — Ты что-то натворил?       — Нет, — честно признался я, — а ты?       — Какой период времени тебя интересует?       — Ближайший.       — Н-н-нет, — выразительно протянул Ричард, изгибая брови.       — В таком случае, какого рожна? — задал следующий логический вопрос я. — Раз за ближайшие пару десятков лет в изгнании мы ничего не натворили, то речь идет о наших старых прегрешениях, так?       — Наверно, — пожал плечами злодей. Он бросил свое «наверно» так легко и безразлично, как будто это не было важно.       — Не поздно ли они спохватились? Все это как-то очень глупо...       Ричард не ответил, но безмолвно со мной согласился. И мы вдвоем принялись глядеть, на приближающегося к нам всадника. Я бы даже мог подумать, что он не едет, а подкрадывается к нам, уж больно неспешной поступью шла лошадь, но слишком он был заметен. Перед нашим домом лишь дикие поля некошеной травы, которая не настолько высока, чтобы в ней можно укрыться. Этот загадочный тип у нас как на ладони.       — Интересно, успею ли я состариться и умереть своей собственной смертью, пока он до нас доедет, — меланхолично сказал я, сонно глядя в окно. Безразличие Ричарда было заразительным.       — Нужно прибраться.       Злодей резко шлепнул по комоду ладонью, по ужасной случайности именно в том месте, где пролилась сегодня кровь. Я вздрогнул от неожиданного громкого звука, а он недобро выругался и убежал куда-то вглубь дома, спешно оттирая руку полотенцем.       — Зачем, злодеюшка? — крикнул я ему вслед. — Какой в этом смысл? Ты же слышал меня? Нас едут убивать. А это значит, что непременно разведут грязь.       — Я тебя прекрасно слышал, — Ричард показался из-за шторки, что отделяла спальню. — Но разве это факт? Это не факт. Это еще доказать надо.       Я закатил глаза. Нет, я понимаю, он уже бог знает сколько людей не видал, но разве это не перебор? Мне кажется, или он действительно радовался прибытию возможного убийцы? Если он вздумает еще и чайник поставить, я точно с ним подерусь.       Ричард исчез в спальне и появился спустя мгновение, поправляя на груди серебряную подвеску — ромб, от угла до угла пересеченный прямой, на которую был насажен круг — геометрический символ силы, усиливающий магию. Злодей был серьезно настроен.       — Не слишком ли? — спросил я, смиряя его усталым и слегка разочарованным взглядом.       — Не смотри на меня так, — потребовал Ричард, недовольно кривясь.       — Как?       — Так, — он указал на меня рукой, — как будто я слегка одержимая чистотой хозяюшка.       — Но ты ведь...       — Вовсе нет! — вскрикнул оскорбленно Ричард. — Дело не в этом. Ты что, правда хочешь, чтобы... кем бы он там ни был, увидел, как мы живем?       Я вмиг помрачнел.       Мне не было стыдно, что мы так живем, мне просто не хотелось показывать людям знающим, до чего мы могли докатиться. Как бы выглядел весь этот хаос в чужих глазах? Человек, который держал под контролем целое королевство, не способен держать под контролем хозяйство. Не самая лестная характеристика Ричарда, как ни погляди.       Я не рассчитывал совсем, что тот, кто идет к нам с какой-то определенной миссией, будет пристально вглядываться в наш быт. Однако, для любого, кто зайдет сюда, станет ясно, что Ричард себя сильно запустил. Тот образ, — безукоризненный образ, — что он строил много десятков лет, рухнет в одночасье. Не знаю, можно ли испытать что-то кроме жалости или отвращения, увидев то, во что превратились мы и этот дом.       Конечно, я просто не мог допустить, чтобы какой-то проходимец видел наше падение.       — Нельзя! — закричал я. — Костьми ляжем, но не допустим такого! Быстрее, твори свою магию!       — Если ты не будешь...       — Ты такой чертовски медленный! — злобно зарычал я, спрыгивая с комода, и ринулся к креслу в противоположном углу. Там лежало мое сокровище — потрепанный, замусоленный и много раз перештопанный невиданный тканевый зверь причудливого цвета. Его для меня сшила застенчивая девушка, работавшая много лет назад прислугой во дворце. Что именно она для меня сшила, так и останется загадкой. Это было несуразное чудовище с плоским маленьким тельцем, кончающимся обрубком хвоста. Ноги этого чудовища были невозможно длинными, а голова напоминала собачью с коровьими рогами. Я ласково называл это Чучелом, потому что для Чудовища оно выглядело слишком добрым и умилительно безобидным.       Схватив его за одну из длинных ног, я поскакал через весь дом в спальню, чтобы спрятать свое сокровище под кровать. Там, как мне казалось, меж сундуков и стопок книг, было самое безопасное для Чучела место. Следом за ним я притащил под кровать свою любимую лоскутную подушку с кисточками, и место резко закончилось.       На свет божий я выбрался весь покрытый пылью, и испугался, что окажусь единственным грязным элементом в доме, когда Ричард закончит колдовать. Стало даже немного обидно, что впервые за долгое время я предстану перед миром в самом своем неприглядном виде: чумазый, взлохмаченный, с одичавшими горящими глазами. Что обо мне подумают? Ужасное первое впечатление! И времени на то, чтобы привести себя в порядок, тоже не было.       Конечно, я бы мог обратиться за помощью к Ричарду, однако ему сейчас совсем было не до меня. Он систематически, но очень медленно колдовал над домом, сохраняя ледяное спокойствие, а меня его нерасторопность нервировала. Я выходил из себя. Наш гость почти у дверей, а у нас тут даже конь не валялся. Столько всего нужно было сделать, а Ричард тратил кучу времени на точечные заклинания, которые справлялись с какой-то конкретной проблемой. Одно для чистки ковра, второе чтобы прикрутить дверцу, третье для мытья окон и так далее. Он так мог провозиться до глубокой ночи, если честно. Здесь нужно было что-то посильнее.       Я знал, что у него есть специальное заклинание для порядка, которое — раз! — и наводит красоту. Однако, оно расходовало слишком много сил и порой бывало слишком нестабильным. Да и вряд ли при таких масштабах было эффективным. Оно скорее изображало чистоту и порядок, нежели в действительности его наводило. Просто смахивало пыль, расталкивало вещи по углам, убирая их с глаз, и на этом, в принципе, все. Вещи оно не чинило, полы не канифолило и пятна не оттирало, потому Ричарду приходилось почти вручную все делать.       Я был на грани истерики. В отличие от злодея, когда вдруг прижимало, я не был способен сохранять невозмутимое спокойствие. Я слишком легко поддавался панике, и вместо того, чтобы сесть в углу и дать во всем разобраться профессионалам, я с диким ором нарезал по дому круги, хватался то за это, то за другое, и просто мешался под ногами.       — Что же делать?! — верещал я, иногда подбегая к окну, чтобы проверить, как далеко от нас находится всадник. — Что же делать?!       — Кон, успокойся! — прикрикнул Ричард. Моя паника ему явно мешала сосредоточиться.       — Но что же делать? — продолжал вопрошать я.       — Задницу свою прижми, — сквозь зубы прошипел злодей, одаривая меня испепеляющим взглядом.       Я повиновался незамедлительно и сел там, где до этого стоял.       Но долго спокойно сидеть я не мог. Мне нужно было как-то участвовать в процессе. Когда я сидел вот так, я чувствовал себя бесполезным и беспомощным. Мне было просто необходимо что-то делать. Даже если я нервно метался от одной стены к другой, у меня возникало чувство, что я вношу какую-то лепту, ускоряю процесс, помогаю. А когда я сидел и смотрел, напряжение начинало распирать меня изнутри. Будто что-то очень колючее наполняло меня и рвало на части, пытаясь найти выход.       От нетерпения я начал лупить хвостом по полу.       Ричард, должно быть, совсем отвык колдовать. Ему требовалось в разы больше концентрации, чем раньше. Я видел, что он нервничает и, кажется, даже мог слышать, как быстро стучит его сердце. Он отчаянно пытался сохранять самоконтроль. Было непривычно видеть его таким несобранным. Хоть я и понимал, что он просто выбит из колеи, и ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя, меня это немного тревожило.       Увидев однажды, как нечто столь непоколебимое и непробиваемое сломалось, я более не мог доверять его силе и стойкости. Я уверовал в его хрупкость, и каждый раз, когда видел даже еле различимые признаки слабости, кои раньше, скорее всего, пропускал, я боялся, что он снова может сломаться. Ведь если это случилось однажды, то может повториться вновь, и кто знает, что станет причиной на этот раз. Практика показала, что уничтожить его способна любая мелочь.       — Хватит, — Ричард болезненно нахмурился. Мой пристальный взгляд начинал сводить его с ума.       — Хватит... что? — я склонил голову набок.       — Хватит меня нервировать.       У него аж руки затряслись от злости. Его напряженное спокойствие нагоняло на меня панику в разы сильнее.       — А что мне делать? Мне ничего другого и не остается, кроме как сидеть здесь и морально тебя...       — Бесить, — рыкнул злодей, раздраженно сверкая своими глазами в полумраке.       — Ты так фразу за меня закончил или команду мне отдал?       Ричард вдохнул до предела и с шумом выдохнул. Я понял, что только что избежал мучительной смерти от заклинания, брошенного мне в нос.       — Кон, дорогой, — пропел он сладко, — может, сядешь у окна и будешь наблюдать?       У меня побежали мурашки и шерсть на загривке встала дыбом.       — О! — понимающе кивнул я. — Хорошая идея. Да. Так и поступлю. Сяду там и буду наблюдать. Только один вопрос: наблюдать за кем? За тобой?..       — За всадником, дурной ты кот! — закричал Ричард, топая ногой. — Почему мне вечно все тебе нужно разжевывать?       От испуга я влетел на комод так, будто у меня внезапно выросли крылья. Может, они и вправду отросли. Я проверять не стал, не до того как-то было. Сердце бешено билось в груди.       Нет, я не боялся Ричарда. Обычно не боялся, потому что знал, что значительного вреда он мне причинить бы не смог. Конечно, иногда он лупил меня и раздавал подзатыльники, что было весьма неприятно и порой даже унизительно, однако не столь болезненно, как могло казаться со стороны. Тем не менее, сейчас я стал сомневаться в том, что он сгоряча не сделает мне больно. Я уже ни в чем не был уверен.       Поймите, последние годы с ним — и я сейчас не о тех двадцати годах в изгнании — перечеркнули все, что я до этого знал и понимал о нем. Вещи, которые были для меня фактом, оказались недостоверными. Тот образ Ричарда, казалось бы объективный и абсолютный, пошел трещинами, и из-под него вылезло очень много неприглядных вещей, которые наверняка существовали и раньше, просто не было для них нужных обстоятельств. И теперь выходило, что чародея, которого, как мне казалось, я знал, как облупленного, на самом деле и не существовало никогда. Я уже не мог доверять тому, что вижу, и принимать это за истину.       Я был уверен в том, что он непоколебимый и собранный. Он сохранял спокойствие в таких ситуациях, когда любой другой бы потерял голову. И когда я говорю любой другой, я имею в виду в первую очередь себя. Я паниковал за нас двоих, когда это было нужно, и вдвойне паниковал, когда делать этого не было нужды. Ричард же всегда оставался отстраненным и собранным, даже в тех ситуациях, когда дело касалось его лично. И мне казалось, что это его нездоровое и пугающее спокойствие — константа. Это не просто состояние, это черта его характера, часть личности, которая вне зависимости от обстоятельств всегда будет при нем. А потом вдруг оказалось, что это на самом деле ложь. Нет в его душе ни капли спокойствия, это всего лишь ширма, за которой прячется буря.       И как изволите мне теперь его понимать? Два века провел с человеком бок о бок и думал, что знал его, а оказалось, что ни черта о нем не знал. Мне бы хотелось верить, что я наблюдаю скорее аномалию, нежели норму. Просто сломанный механизм, который работает, но неправильно. Если починить его, то все встанет на свои места, но...       Не занимаюсь ли я самообманом? Может, мне просто сложно принять, что Ричард совсем не такой, каким я его видел? Наверно, мне было проще считать его великим и ужасным, сильным и непобедимым, совершенно невозможным и нереалистичным, нежели принять, что он такое же живое существо, что и я. Ему бывает больно, он боится и злится, он обижается и грустит, как и все люди. Раньше мне казалось, что он выше этого. Сейчас я понимаю, что идеализировал его в угоду себе.       Нет, разумеется, я не забираю у него право не быть идеальным. Сейчас я даже по-человечески его понимаю. Проблема только в том, что Ричард-ледяная-глыба был для меня понятен и предсказуем, а от Ричарда-вполне-себе-человека я не знаю, что ожидать.       Его переменчивое настроение, срывы, нервозность и неуверенность в себе, конечно, объяснимы ситуацией. Причем не конкретно этой, в которой он, уже забывший, что такое колдовство, за короткий промежуток времени должен совершить невозможную магию, а той глобальной, в которой он оказался после того, как пришел, наконец, в себя.       Изменился мир, изменился и он сам, но все равно пытался сделать все по-старому, так, как привык, и его выводило из себя, что это больше невозможно. И я понимал, что мне нужно привыкать к нему такому, новому, который только встает на ноги и учится жить заново, но мне это совершенно не нравилось. Я не хотел, чтобы мое общение с ним превратилось в хождение по краю пропасти во время сильной бури. Не был я готов к постоянному чувству беспокойства, когда понятия не имеешь, какой реакции на свои слова и действия ждать. Это довольно страшно. Но что еще страшнее, это то, что рядом с человеком, с которым я всегда ощущал себя безопасно и спокойно, я более так себя не чувствовал.       Я с трудом подавил в себе желание брякнуть неуместную сейчас фразу про излишнюю нервность. Понимал, что этим только подолью масло в огонь, хотя, признаться, очень хотелось что-то такое брякнуть. Я даже чувствовал некую незавершенность от того, что не дал себе возможности ответить и оставить за собой последнее слово.       — Всадник приближается, Мастер, — сообщил я, удивившись тому, как холодно и отстранено прозвучал мой голос.       Ричард в ответ лишь угукнул.       Я бросил на него взгляд и снова отвернулся к окну. Сейчас для меня этот загадочный всадник был куда милее злодея. Он хотя бы на меня не кричал. Не знаю, с чего вдруг я стал проникаться к нему симпатией. Он ведь возможно ехал нас убивать. Хотя, опять же, кто знает, зачем он к нам ехал. Может, заплутал.       Одно я знал точно — наш гость выглядел слишком подозрительным. Отсюда и все эти странные теории о том, что он из себя представляет. Сколько бы я ни раздумывал над этим, я всегда приходил к одному и тому же ответу: этот человек прямо или косвенно связан с нашим прошлым.       Какие еще могли быть варианты? Людей, которые знали, что мы живем здесь, можно было пересчитать по пальцам. Все они, за исключением двух или трех, были из верхушки. И, судя по тому, что гостей здесь отродясь не бывало, более о нашем выселении не узнал никто. Было бы странно, если бы спустя столько времени к нам ломанулись деревенские или городские жители, желающие посмотреть, потрогать и попросить помощи у настоящего чародея.       Нет, как ни крути, это что-то из прошлого. И что-то явно не очень хорошее. Не могу представить, что кто-то из замка явился бы к нам, чтобы узнать, как у нас дела. Или... чтобы попросить нас вернуться. Нет-нет-нет! Это, конечно, возможно, но маловероятно. К тому же, разве для этого нужно было так наряжаться? Какой в этом смысл?       Пока я витал в облаках, перебирая варианты, всадник уже был перед нашим домом. Он спешился, подвел лошадь к почти сгнившим остаткам изгороди, накинул повод на покосившуюся жердь и уверенно двинулся к дому. К тому моменту как я опомнился, он уже был в нескольких шагах от двери.       — Ричард, Ричард, — зашипел я, — он уже тут. Он тут!       Злодей дернулся и растеряно замер посреди дома.       — Тут? — проблеял он, испуганно оглядываясь. Не так уж и много он успел сделать.       — Тут, — подтвердил я. Будто в доказательство моих слов, в дверь постучали.       Ричард бросил на нее затравленный взгляд, потом перевел его на меня. Его застали врасплох. В ледяных глазах отчетливо читалась паника. Видно она курсировала между нами, и раз ее не было у меня, значит она сейчас находилась у него.       — Мне нужно переодеться, — Ричард отмер и спешно зашагал в направлении спальни.       — Стой, что? — озадачился я. — Нет! Погоди! Тебе не нужно!       — Я не могу встречать гостей в таком виде. Это неприлично!       Я склонил голову набок. Вот теперь он звучал смехотворно. Что случилось с его рациональностью? Куда она пропала?       Мне было очень сложно понять, что такого неприличного он видит в своей свободной белой рубашке и тряпичных штанах, непривычно для него просторных. Да, домашний вариант, не выходной, но он и не на светское мероприятие собирался.       Лично для меня неприлично он выглядел бы голым, прикрываясь платком с бахромой. Или в своей обычной мрачной одежде, которая казалась мне вульгарной даже при том, что полностью скрывала его тело. Ричард вообще не любил оголяться и, скорее всего, его очень сильно смущал широкий ворот и вырез до середины груди на рубашке. Для него это было слишком откровенно, а для меня вполне приемлемо.       — Не говори чепухи. Еще как можешь и еще как встретишь. У нас нет на это времени. Нам нужно что-то делать с...       В дверь снова постучали.       — Черт! — выругался Ричард и заметался из стороны в сторону. — Кон, сделай что-нибудь с ним.       — Что? — удивился я.       — Не знаю, — злодей взмахнул руками. — Задержи его! Мне нужно еще пару минут.       — Ладно, но...       — Пара минут! — шикнул Ричард и исчез за шторкой.       Я проводил его взглядом, совершенно не представляя, что мне делать дальше. А главное, что он собирается делать? Если он решил потратить пару минут на то, чтобы переодеться, я больше не буду его уважать. Вечно он только о себе и думает. Почему я должен встречать гостя как есть, а он в своем лучшем наряде? Вот и выйдет, что дома не убрано, кот чумазый, и только один он великолепно выглядит на фоне этой разрухи.       Мне терять было уже нечего, я от ушей до хвоста был весь в пыли, потому встал лапами на подоконник, морщась от отвращения, и выглянул на улицу.       Незнакомец недвижимо стоял перед нашей дверью. Он был коренаст и невысок. Капюшон скрывал лицо, и все, что я мог видеть, это заросший подбородок. Стало быть, дело мы имеем со взрослым мужчиной, впрочем, сомнений в этом у меня почему-то не было изначально.       Интересно, слышал ли он, о чем мы говорили? Я был почти уверен, что он слышал, иначе не стоял бы здесь, ожидая, когда ему откроют.       — Простите? — окликнул я гостя. Наверно, не стоило. Вдруг он опасен? Впрочем, я рассудил, что убийцы не стучат в дверь, когда приходят кого-то убивать.       Мужчина обернулся ко мне.       — Вы по записи? — продолжил я, не получив ответа. — Мы принимаем только после обеда.       Я не видел его глаз, но чувствовал пристальный взгляд. Прожигающий, изучающий. Мне стало не столько тревожно, сколько неприятно, и захотелось тут же спрятаться. Я не любил, когда на меня глазеют, особенно это было нечестно, когда человек, который так откровенно пялился, сам скрывал свое лицо.       — А ты, как я погляжу, в добром здравии? — вдруг заговорил мужчина. — Я этому рад.       Он говорил негромко, но прекрасно знал, что я его слышу. Голос у него был приятным, с легкой хрипотцой, звучал явно ниже, чем обычно, и слегка вибрировал. Он абсолютно точно был мне не знаком.       Я не чувствовал угрозы, но в том, как звучал этот голос, было что-то отторгающее. Сложно объяснить, мне просто не нравилось как и что говорил этот мужчина.       Он вел себя так, как будто мы были знакомы, и судя по тому, что он не удивлялся и не пугался при виде говорящего кота, он меня знал. Однако, как ни крути, я не мог признать в нем кого-то знакомого мне. Может, меня подводила память, а может, мне пытались внушить это ложное чувство родства. И звучание голоса, такое интимное, будто подбивало меня пропитаться доверием к совершенно незнакомому мне человеку. Только я совершенно ему не доверял. И мне не нравилось то, как он, осознанно или нет, пытался манипулировать моим отношением к нему.       — А я рад, что вы рады, — заключил я. — Однако если вы не...       Я замолк на полуслове. Из дома послышался грохот. Я хотел посмотреть, что же там происходит, и уже было повернул голову, как незнакомец сделал шаг ко мне.       — Если я не... что? — спросил он, тут же замирая. — Договаривай.       — Если у вас к нам нет срочных дел, вам лучше вернуться после обеда, потому что мы закрыты, — холодно произнес я.       Губы мужчины изогнулись в противной доброжелательной улыбке.       — Ох, приятель, все мои дела — срочные и первостепенные. Потому скажи своему хозяину, чтобы он поторопился. Совсем не дело заставлять меня ждать.       Он угрожал мне приторно-сладким голосом, от чего у меня морду сводило так, будто я прожевал и выплюнул половину лимона. Если бы я мог, непременно натянул бы на губы фальшивую улыбку, чтобы эта игра в доброжелательность не была в одни ворота.       — Знаете, — протянул я не менее сладко, — для человека, который является в чужой дом без предупреждения, вы слишком многого хотите. Мы люди занятые, знаете ли.       — Так отложите все свои занятия, — холодно произнес мужчина. — Мои дела важнее.       — Злодей, ты слышал? — не сводя с незнакомца взгляд, крикнул я в дом. — У нас тут очень важная шишка с очень важными делами. Говорит все бросить и идти ему дверь открывать.       Я ожидал какого-то ответа, возможно, команды, но в доме воцарилась гробовая тишина. Я уже грешным делом подумал, что пока я тут тянул время, Ричард выскочил в окно и со всех ног дал деру, спасая исключительно свою задницу. Конечно, обычно он бы так вряд ли поступил, однако сейчас я был уже ни в чем не уверен, потому ожидал всего.       Не дождавшись ответа, я уже собирался повернуть голову, как что-то с глухим хлопком взорвалось, и волна слепящего голубого света прокатилась по дому. Все застучало, завибрировало, стекла в рамах задрожали. Я делал вид, что все так быть и должно, хотя в голове вертелась одна единственная мысль: какого черта?       — Бросили, — тихо буркнул я, уверенный, что выражение морды у меня в эту минуту максимально блаженное.       Я медленно повернул голову, чтобы посмотреть, что же случилось с домом. Что удивительно, почти ничего. Он был таким же мрачным, маленьким и заставленным мебелью. Никаких кардинальных изменений, которые бы бросались в глаза, однако было ощущение, что места стало больше. Я на всякий случай посмотрел на подоконник — тот был чистым. Кровавого пятна на комоде тоже больше не было, а узорчатая салфетка была белее свежевыпавшего снега.       Злодей подошел к двери, спешно одергивая рубашку, съехавшую на плечо. Вырез на ней, кажется, стал еще больше. Даже в полумраке я видел на его щеках легкий румянец. Волосы были в беспорядке.       — Давайте поглядим, что у него там за важные дела, — с раздражением буркнул он и, откинув назад непослушные пряди со лба, резко распахнул дверь.       Казалось, время застыло. Больно долгая получилась пауза.       Ричард смотрел не мигая на незнакомца, и в его остекленевших глазах я отчетливо разглядел смесь удивления и ужаса. А потом он резко изменился в лице. Взгляд его стал осмысленным, но ледяным.       В мгновение ока из обычного Ричарда он превратился в придворного чародея, и теперь выглядел привычно холодно и высокомерно.       — Ваше Величество, — сказал злодей, слегка наклоняя голову в приветствии.       — Ваше Ве... что?       Ричард бросил на меня испепеляющий взгляд.       Как же иронично. Я знал, что по закону жанра что-то такое должно случиться, но я не ожидал, что это случится так скоро. Почему именно в тот день, когда Ричард решил отпустить и забыть, к нему явился никто иной, как Тот Самый, собственной персоной.       И все же у меня в голове не укладывалось, что только что я имел честь разговаривать ни с кем иным, как с Его Величеством. Разве мог я не признать короля?       — По какому случаю вы решили навестить нас? — Ричард снова обернулся к гостю.       — Ты даже не пригласишь меня войти?       Ричард с явным раздражением поджал губы, но уже в следующую секунду изогнул их в презрительно-вежливой улыбке.       — Конечно, прошу.       И он отступил на шаг назад, театральным взмахом руки приглашая его величество войти в дом.       Тот вошел в дом, на ходу стягивая с себя капюшон, и принялся бесцеремонно оглядываться. Я же пристально смотрел на него, однако он либо не замечал моего взгляда, либо делал вид, что не замечает.       Нет, это был совсем не тот король, которого я помнил и ожидал увидеть. Это был кто-то совершенно другой. Взрослый мужчина с густой щетиной от уха до уха, плавно переходящей в бороду, пока слишком короткую, чтобы носить такое гордое название. Темные вьющиеся волосы средней длины отказывались смирно лежать, и вечно лезли ему в лицо. Он постоянно откидывал назад непослушную отросшую челку, скользя пятерней по волосам до самой шеи. Наверно, именно поэтому они выглядели немного сальными.       Мне потребовалось неоправданно много времени, чтобы сопоставить факты и понять, кто именно передо мной. Сложно было в этом мужчине признать Гэвина, сына короля. Когда я видел его в последний раз, он был нескладным подростком со вздорным характером и мерзкими замашками живодера, а теперь посмотрите на него... Он сильно изменился, и хотелось бы верить, что не только внешне. Однако все равно сложно было поверить, что этот мужчина тот самый юноша, который имел дурную привычку таскать меня за хвост.       Я позабыл совсем, что только для нас с Ричардом время остановилось, а для других оно продолжает идти. То, что для нас короткий миг, для кого-то половина жизни.       — У вас здесь вполне... уютненько, — бросил его величество, будто подачку.       Я скривился. «Уютненько», скажет тоже. Конечно, это не хлев и не халупа, и стоит благодарить уже за то, что есть четыре стены и крыша над головой, однако мы, привыкшие жить в роскоши замка, в покоях размером с этот дом, здесь были будто в темнице. Нам вдвоем тут было тесно, а втроем и вовсе места нет.       Весь дом — от спальни до противоположной стены — шагов в лучшем случае десять в длину, а в ширину — пять. Мебель съедала большую часть пространства. Я никогда и не думал, сколько всего нам нужно для жизни, пока мы сюда не переехали. И ведь оставили только самое нужное, а все равно слишком много вещей.       — Вы прибыли без охраны, Ваше Величество? — учтиво поинтересовался злодей, явно недовольный тем, как по-хозяйски ведет себя гость.       — А мне есть чего опасаться? — поинтересовался король, вскидывая бровь. Его манера говорить меня начинала немного раздражать. Он как будто специально не говорил прямо и увиливал даже от простых вопросов, которые не требовали от него раскрытия страшных королевских тайн.       — Вы мне скажите, — Ричард чуть склонил голову набок. — Вам лучше знать, кто и почему желает вам зла.       Еле различимая любезная улыбка не сходила с его губ. Она выглядела фальшивой, и была не столько вежливостью, сколько жизненной позицией. В ней было столько яда, хватило бы отравить десяток лошадей.       Король слегка прищурился, одаривая Ричарда многозначительным взглядом. Он говорил без слов, но говорил четко и ясно, что не доверяет ни мне, ни злодею, однако с его появлением здесь нужно считаться и не опускаться до язвительных угроз. Ему это не нравилось. А мне не нравилось то, что происходило между ними.       Напряженное молчание затягивалось. Эти двое смотрели друг другу в глаза, и воздух вокруг них начинал искриться. Король мягко улыбнулся и первым разорвал зрительный контакт, опуская взгляд.       — Предложишь присесть?       Ричард отвел взгляд куда-то в сторону и провел большим пальцем под глазом, будто убирая ресничку.       — Если вы планируете здесь задержаться, — он с грохотом отставил от стола стул, на котором сидел часом ранее, — прошу, присаживайтесь.       Сам же он обошел стол, отодвигая стул напротив. Я напрягся. Ричард же спокойно опустился на него, но прежде чем сесть окончательно, замер. Губы беззвучно прошептали заклинание, рука будто бы случайно скользнула по ножке стула. Под пальцами пробежали голубые искры, послышался еле различимый хруст, и только тогда Ричард полностью сел.       Теперь они молча сидели друг напротив друга. Пока его величество с интересом разглядывал Ричрада, я разглядывал его.       Солнечный свет, льющийся из окна, освещал короля, и теперь мне было хорошо видно его лицо. Несмотря на то, что угадывал я в нем много знакомых черт, оно все еще было для меня чужим. Человек, сидящий передо мной, сильно отличался от того невысокого юноши с худым лицом и злобным взглядом. Хоть взгляд по-прежнему был недружелюбным, зеленые глаза выглядели блекло. Не было в них более того юношеского задора, что был раньше. Тогда, казалось, Гэвин был готов драться с целым миром, а сейчас этого совершенно не желал. Может, оно и к лучшему. Король, который ищет драки — плохой король.       Как ни крути, но это заматеревшее лицо совсем не выглядело по-королевски. Я знал его отца с ранних лет. Он в юности был красив. Большие карие глаза и тонкие черты лица делали его женственным, но с возрастом это ушло. Он хорошо состарился. Вся женственность ушла, оставляя лишь зрелую мужскую красоту. И была в нем эта королевская стать. Он не ходил, он нес себя с чувством собственного достоинства.       Мне он нравился. И Ричарду тоже, но больше в юные годы. Для меня он тогда был слишком смазлив и оценить его по достоинству я смог лишь со временем. Однако признавал в нем короля всегда. В нем просто было что-то такое, что даже объяснить нельзя. То, как он себя держал, как говорил и как мыслил — все это в нем выдавало короля. Его, впрочем, растили со знанием, что он однажды сядет на трон, и к этому его готовили.       И ровно точно так же растили и Гэвина, однако ни тогда, ни сейчас ничего того, что я находил в его отце прекрасным, не передалось ему. Он не был похож на представителя голубых кровей, скорее на наемника или бандита. В нем не ощущалось ни королевской стати, ни военной выправки, ни даже того воспитания, что ему дали. Сейчас он походил на отца еще меньше, чем двадцать лет назад. И, если честно, я начинал задаваться вопросом, течет ли в них одна кровь.       Мне просто не нравился он. Его внешность была отторгающей. Эти поджатые тонкие губы с опущенными уголками заставляли его выглядеть постоянно недовольным. Нависающие над глазами брови делали его хмурым и слишком серьезным. Нос с широкой переносицей и шрамом на ней не добавлял его лицу утонченности.       Да и что за имя у него такое — Гэвин? Разве не стоило назвать наследного принца, который однажды взойдет на престол, как-то более изящно? Я знаю, прекрасно знаю, чем руководствовался прежний король, давая сыну такое плебейское имя. Он хотел, чтобы мальчик был ближе к народу. Хотел и получил. Как говорится, как корабль назовешь, так он и профукает свою единственную возможность из гадкого брига превратиться в прекрасный фрегат.       Я разглядел еще несколько не очень явных шрамов на лице его величества, и если они есть здесь и так много, то сколько же их у него на теле? Но что важнее, где он их получил? Могу сказать с уверенностью, раньше их не было. Значит, получил он их за время нашего отсутствия. И выглядели они боевыми, но я не мог припомнить ни одного военного сражения за последние двадцать лет. Не хотите же вы сказать, что мы были так поглощены своими страданиями, что не заметили, как наше королевство ведет с кем-то войну?       — Ты ни капли не изменился, — с усмешкой заключил король, закончив разглядывать Ричарда.       — Это плохо или хорошо?       Его Величество пожал плечами.       — Зависит от ситуации.       — Тогда сочту за комплимент, — язвительно сказал Ричард.       И снова воцарилось молчание. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, но абсолютно точно общаясь между собой.       Меня начинало сводить с ума их безмолвное противостояние. Я совершенно не понимал причины столь ощутимой неприязни между ними.       Да, Его Величество в свои нежные годы был известен дурным нравом, и среди прислуги об этом было много разговоров. Но насколько мне помнится, у Ричарда с наследным принцем проблем не было никогда. Он с легкостью справлялся с невыносимым характером Гэвина, всего парой фраз усмиряя парнишку. Да и не проводили они много времени вместе, пересекались в основном постольку поскольку, так с чего бы им сейчас вот так друг на друга глазеть?       Я никогда не замечал, чтобы у них были явные или скрытые конфликты. Единственный раз, когда этот несмышленыш решил показать Ричарду свой характер, он тут же схлопотал по заднице, и более сей подвиг повторить не пытался. Наверно, тогда он настолько впечатлился воспитательными методами злодея, что в его присутствии стал кроток и покладист, во всем слушался и никаких кренделей не выделывал. Однако на этом и все. Ричард никогда не баловал его вниманием, а просьбы помочь с воспитанием наследного принца игнорировал, потому что дел хватало.       Мне кажется, Ричард и не помнил его, как проблемного ребенка, ведь в его присутствии наследник был образцово-показательным. Я же запомнил его совершенно другим, и то только потому, что в последние годы очень много времени проводил со злодеем порознь. В отсутствие Ричарда наследный принц расцветал в самом дурном смысле этого слова.       Но все же, почему? Сколько бы ни думал, а понять никак не мог, за что бы Ричард мог так на Его Величество обозлиться. Вряд ли дело было в дурном характере. Ричард за свою жизнь со столькими трудными детьми имел дело, многие из них были великовозрастными. Он знал, как с ними себя вести, и не обращал уже внимания. Гэвин был всего лишь одним из многих, он мало чем выделялся.       И вряд ли дело было в том, что единожды или дважды этот шкет меня тиранил. Его попытки навредить мне Ричард быстро пресек и даже запретил ко мне приближаться, что, вопреки ожиданиям, наследным принцем исполнялось неукоснительно. Даже в отсутствие Ричарда он не смел ко мне приблизиться, и лишь бросал злобные взгляды издалека. Из-за меня доставалось другим котам. А может, не из-за меня. Может, у парня были какие-то личные счеты с котами, и он таким образом их сводил.       Впрочем, я допускаю и тот факт, что между этими двумя нет ничего личного. Как ни крути, Ричард все еще очень сильно обижен на корону за то, что после стольких лет службы имела наглость выгнать его на мороз. И показать что-то кроме презрения к ней ему не позволяла гордость.       — И что же король?.. Я ведь правильно понимаю, вы сейчас король?.. — Ричард еле разлеплял губы, чтобы говорить, и звучал так скучающе-высокомерно, как будто был вынужден разбираться с глупостью, на которую не желал тратить ни секунды своего времени. — Простите, временные рамки для меня слишком условны. Мне сложно представить, что могло произойти за время моего отсутствия, как и сложно определить, вы уже король или еще король? И король ли вы вообще?       Он бросил украдкой на его величество насмешливый взгляд и вальяжно откинул со лба непослушные пряди. Только сейчас, когда они лезли ему в глаза и торчали в разные стороны, будто змеи на голове Медузы Горгоны, я обратил внимание, что они отросли до неприемлемой для Ричарда длины. Раньше он никогда не позволял им быть такими длинными.       Взгляд короля похолодел, губы недовольно поджались. До этого он смотрел на Ричарда пусть недоверчиво, но при этом насмешливо, ведь теперь он был высшей инстанцией, которая стояла над чародеем, пусть он уже и не был на службе короля. Сейчас разрыв между ними был в разы больше, чем раньше, и вовсе не в пользу злодея. Отлученный от кормушки Ричард лишился всех титулов и привилегий, что были у него когда-то, так что был обычным почти бесправным подданным, чье слово не имело вес. По сути, его величество мог приказать или сделать со злодеем все, что угодно, и противостоять ему, не став при этом врагом короны, было невозможно.       Это правда, что у нас со злодеем были не лучшие времена. Сейчас, мне кажется, мы были самыми бесправными разумными существами в этом королевстве. Не ощущалось это критично только потому, что мы одиноко и самодостаточно жили в изгнании, не предпринимая никаких попыток вырваться из своего заточения. Но, если бы мы попытались вернуться в цивилизацию, пусть в какой-то зачуханный домишко на окраине деревни, мы бы были самым низшим звеном пищевой цепи. Это значило, что кто угодно мог вытирать о нас ноги, а мы ничего не могли этому противопоставить, потому что закон был не на нашей стороне. Почти любое наше действие могли счесть преступлением, и даже дышать одним со всеми воздухом для нас было преступно.       Король прекрасно знал, в какой мы ситуации. И по тем взглядам, что он бросал на Ричарда, мне казалось, что он наслаждается своим превосходством. Раньше ведь именно малютка Гэвин робел и чувствовал себя бесправным ничтожеством рядом с такой значимой фигурой, как Ричард. В те годы он еще обладал довольно большой властью и имел авторитет в узких кругах. Подростку он, весь такой холодный и могучий, наверно казался невероятным, пока его безукоризненный образ не дал трещину. Сейчас его величество сам очень важная шишка, он повзрослел, поумнел, повидал всякого, и на бывшего придворного чародея, совершившего нечто достойное казни или изгнания, он смотрел уже без восхищения. Скорее с насмешкой и презрением. Ему будто бы было хорошо от одного только факта, что Ричард был лишен всего, что наработал за долгие годы службы, и из фигуры значимой превратился в ничто.       Я не знаю, может вовсе не уважение и восхищение, а страх и бессилие перед вышестоящим Ричардом заставляли его подчиняться и изображать из себя идеального во всех отношениях ребенка, потому сейчас он с таким наслаждением наблюдает за его падением. Если дела обстоят так, то я его даже понимаю. Я бы тоже позлорадствовал, случись подобные метаморфозы с кем-то, кто прямо или косвенно причастен к нашему изгнанию. В отличие от Ричарда, я не желал мести, но и останавливать его от свершения оной не стал бы. Хотя я не очень уверен, кому именно спустя двадцать лет он собирается мстить. Могу предположить, что мало кто из причастных до сих пор находится в добром здравии.       — Уже и еще, — холодно произнес его величество, — я король.       Его взгляд потускнел. Клянусь, он ожидал от этой встречи совсем другого. Наверно, ему представлялось, что он явится к опустившемуся на самое дно чародею, испытавшему на себе все тяготы изгнания, и тот кинется к нему в ноги или будет лебезить, желая вернуть себе все то, чего он был лишен. Однако Ричард есть Ричард, и не имеет значения, что с ним случится, он пройдет через это, сохранив лицо.       Да, согласен, все те годы, что мы провели здесь, он был ужасно жалок. Смотреть было мерзко. Но то-то и оно, что из всех живущих на этой земле, лишь мне было позволено лицезреть его в самом неприглядном виде. Он доверял мне настолько, что мог позволить себе быть в моем присутствии слабым и ранимым. Я это ценил, хоть меня и злило, что приходилось сносить это безобразие.       Однако только сейчас в полной мере я осознал, насколько сильно Ричард печется о том, как выглядит в глазах других. Ведь ни разу до этого мы так надолго не выпадали из общества. Куда бы ни шли, где бы ни были, мы всегда находились в окружении людей, перед которыми Ричарду было необходимо сохранять лицо. Он всегда поддерживал один и тот же образ каменного атланта, который на своих плечах держит почти что весь мир, и настолько был хорош в этом, что даже я уверовал в то, что он такой.       И, может, дело было не во мне, а в других людях, которые не оставляли Ричарду возможности хоть на секунду расслабиться. Как показала практика, выбитый из колеи, он долго не может вернуться обратно. Он слаб, когда дело касается собственных эмоций, вышедших из-под контроля. Если он знал, что для него это работает так, то мог не давать себе шанса расклеится, потому что выйдя из образа даже на мгновение, мог не вернутся в него по первой необходимости.       Мне стало его даже жаль. Как бы я хотел ему помочь, оказать поддержку, впитать все то, с чем он справиться не способен. Но я не тряпка, которой можно промокнуть пролитые эмоции, я всего лишь кот.       Радостно знать, что все возвращается на круги своя. Пусть Ричард и впихнул себя в этот старый костюм холодного таинственного засранца насильно, тот ему все еще впору и отлично сидит.       На удивление, мне непривычно его видеть таким. Да, пусть сейчас кажется, что время пролетело быстро и еще вчера мы были на службе у короны, но день текущий был настолько длинный, что я уже и позабыть успел, каково было в дне прошлом. После всего, видеть Ричарда таким очень странно. Мне больше это не внушает доверия. Хотя признаю, он все еще чертовски крут, и этого у него не отнять.       — Похоже, ты совсем не интересуешься делами королевства, — его величество развел руками.       Ричард неопределенно повел плечами.       — Зачем?       — Чтобы знать, кому ты нынче служишь.       — Я никому не служу, — эхом отозвался злодей.       — Ладно, — недовольство читалось на лице короля и голос его стал звучать напряженнее, — я перефразирую: чтобы знать, кто сейчас король.       Ричард усмехнулся и отвел взгляд.       — Разве это важно? Пока все сыты, здоровы и имеют крышу над головой, разве имеет значение, кто сидит на троне?       — А разве нет? — король подался вперед, наваливаясь обеими руками, сцепленными в замок, на стол, чтобы с интересом посмотреть на Ричарда, скептически приподняв брови.       — Вам следует знать, Ваше Величество, — Ричард понизил голос и наклонился к королю, — что люди задаются вопросом о том, кто сидит на троне, лишь тогда, когда им хочется знать, кому адресовать проклятия. Если им нет дела до того, кто у власти, значит власть хорошо справляется со своими обязанностями, понимаете?       Взгляд короля помутился, рот приоткрылся, губы растянулись в странной улыбке, слегка обнажая зубы. Я знал это выражение лица, часто его видел. Меня стали терзать смутные сомнения, но в четкую мысль или убеждение формироваться они и не думали.       — Знаешь, — Его Величество старался смотреть Ричарду в глаза, однако взгляд его то и дело уплывал вниз, к губам, — мне никогда не доводилось узнать, насколько в действительности ты был хорош в том, что ты делаешь. Когда я взошел на престол, тебя уже не было и, в целом, мы и без тебя неплохо справляемся, как видишь.       Ричард резко отстранился назад.       — Я рад за вас, Ваше Величество. Ваш труд достоин похвалы.       Король промычал невнятно и стал поглаживать указательным пальцем губы, задумчиво глядя на Ричарда.       — И все же, мне не дает покоя вопрос.       — Какой? — бархатный голос Ричарда прозвучал ниже и тише положенного.       — Чем ты, черт возьми, был так полезен короне, что мой отец так долго держал тебя при себе? Потому что мне порой кажется, что ты не делал ничего.       Ричард застыл. Его выражение лица не изменилось, и странная полуулыбка никуда не исчезла. Однако взгляд его стал обжигающе ледяным.       — Вам не кажется, — вдруг очень мягко сказал он. — Я действительно не делал ничего. Когда во главе страны достойный правитель и все идет хорошо, мне нет нужды вмешиваться. Я нужен для того, чтобы решать проблемы. Если проблем нет, мне нечего решать.       — М-м-м, — протянул король понимающе. — Выходит, ты совершенно бесполезен для тех, у кого голова на плечах?       Я слышал разочарование в его голосе. Мне показалось, будто он потерял к Ричарду всякий интерес.       — Полагаю, что для тех, у кого более нет на плечах головы, я также бесполезен.       Король усмехнулся.       — Ты мне нравишься, — он ударил рукой по столу и откинулся назад, — да, ты мне нравишься.       — Благодарю, — Ричард кивнул.       — Все же, хорошо, что отец не казнил тебя. Иметь под рукой чародея удобно. Ты можешь быть полезен.       Я издал странный звук, тут же привлекая к себе излишнее внимание короля, и чтобы не выглядеть глупо, поспешно сделал вид, что пытаюсь отрыгнуть комок шерсти. Это очень по-кошачьи и не вызывает подозрений.       Совсем забыл, что коты не смеются. Улыбаются? Да. Разговаривают? Вполне возможно, что, как и я, на это способны, однако предпочитают хранить молчание. Смеются? Никогда. Почему-то именно эти звуки кошачьи голосовые связки не хотят издавать. А если попытаться, выйдет что-то уродливое и скрипучее, что даже смехом назвать нельзя. Потому мне всегда приходилось реагировать на смешные шутки словами или растягивать пасть в подобии улыбки. К сожалению, первое по понятным причинам я сейчас сделать не мог, а второе не выражало в полной мере смехотворности слов короля.       Ричард полезный? Черт возьми, да! Это настолько очевидная истина, что произносить ее вслух смешно. Он умеет и знает в разы больше, чем обычный человек. Когда это было бесполезным?       Но дело в другом. Ричард — палка о двух концах. Настолько же, насколько он полезен, он может быть и опасен. Меня до сих пор не оставляет в покое вопрос, почему нас всего лишь изгнали. Это, конечно, ужасно и порой невыносимо, но все мы прекрасно знаем, что отлученных от короны чародеев не оставляют в живых, особенно таких, как Ричард. Только потому, что он обладает силой и знанием, он способен доставить кучу проблем, если пожелает. Короне просто повезло, что он не перешел на сторону зла и продолжил играть по их правилам.       Этот мальчишка вообще представляет, сколько раз Ричард поднимал бунт или устраивал дворцовый переворот не на благо короны, а потому что ему в какой-то момент стало скучно? Он правду сказал: он полезен тогда, когда нужно решать проблемы. А если проблем нет, он может сам их создать. Иногда. Просто чтобы людям жизнь медом не казалась.       Его Величеству стоит получше думать, что он говорит. Он считает, что является абсолютной властью, и раз его задница прижата к трону, то ему море по колено. Но пытался ли он когда-нибудь посчитать, скольких королей Ричард пережил? А сколько из них умерло от его рук? Если прямо сейчас Ричард захочет убить короля, имевшего смелость явиться к нему без охраны, он это с легкостью сделает.       Не могу поверить, что Его Величество это не понимал. Потому мне кажется странным, что сейчас он сидел перед человеком, у которого была возможность и мотив его убить, и вел себя так, будто я не выцарапаю ему глаза за все его гадкие слова. Это оскорбительно!       Пусть я рад, что нас всего лишь изгнали к черту на рога, а не придали костру, но это не значит, что я не оскорблен почти в той же степени, что и злодей. Иногда мне кажется, что он предпочел бы гордо сдохнуть, нежели опозорить себя изгнанием.       Я до сих пор не знаю, почему нас изгнали. И почему это, а не костер. Ричард мне никогда не говорил, а я не допытывался. Мне это просто всегда казалось странным. Если Ричард совершил что-то настолько непростительное, что его лишили всех титулов и прав, почти объявив врагом народа, то почему не казнили? Ведь даже несмышленому ежу понятно, что оставлять в живых озлобленного врага дурная идея. Если же он не совершил ничего ужасного, то почему его вообще изгнали? Ему прощалось очень многое, и если даже перевороты не были причиной его казнить, то что могло послужить причиной для такого решения?       Все это очень мутно. Мне кажется, стоило уделять больше внимания тому, что происходило вокруг меня в последние годы. Знать бы, где упадешь... Я просто был настолько сыт по горло этой политикой, что у меня началась на нее аллергия. Мне не было интересно в сотый раз наблюдать, как разыгрывается один и тот же сценарий, только с другими актерами. Да и Ричард явно от этого подустал. Может, это и стало отправной точкой. Я не знаю. Мне просто кажется, что скука вновь толкнула его совершить что-то, что для прошлого короля было немного за гранью. Он это просто не принял, а может использовал как повод, чтобы убрать заскучавшего чародея с глаз. Отправил куда подальше думать над своим поведением и ожидать, когда понадобится короне в следующий раз.       Мне раньше думалось, что прежний король заменил казнь на изгнание из уважения к их дружбе и прежним заслугам Ричарда. Но сейчас, когда я вновь об этом задумываюсь, мне начинает казаться, что его не наказать пытались, а просто убрали до востребования. Это ведь правда, что в мирное время он практически бесполезен, и правда, что от скуки начинает лезть на стену и сам выдумывать проблемы, чтобы их решать. Какому правителю это нужно? Когда в королевстве тишь да гладь, меньше всего хочется, чтобы кто-то рядом мутил воду.       И в таком ключе все становилось гораздо обиднее. Когда тебя выбрасывают за борт, потому что ты больше не нужен, но не позволяют уплыть, потому что однажды можешь понадобиться, разве не обидно? Как ни крути, но не отнять того, что именно Ричард причина, почему сейчас все в королевстве хорошо. Конечно, король и его свита к этому приложили руку, и их заслуги я отрицать не стану. Однако если взглянуть на картину целиком, то станет ясно, что именно Ричард был тем, кто поставил у власти людей, способных обеспечить королевству долгие годы процветания и мира.       Так что когда сюда без предупреждения заявляется нынешний король и сыпет фразами о полезности, при этом ставя под сомнение весомость вклада Ричарда в дела короны, не дать ему в морду просто кощунственно. Чтобы он там о себе ни думал, мой злодей сделал для этого королевства куда больше. И меня уже начинало сильно злить то, как Его Величество смотрит на нас свысока, обесценивая все, что было нами когда-то сделано ради того, чтобы он жил и горя не знал. Пришел на все готовенькое и думает, что это исключительно его заслуга. Хамство в чистом виде. Может, стоит ему выцарапать глаз-другой, чтобы сбить немного спесь?       Если уж меня задели слова короля, то Ричард, скорее всего, был из-за них чертовски зол. Его они резанули с особой силой. Возможно, гораздо сильнее, чем я мог ожидать, но только потому, что он знал о причинах своего изгнания, а я нет.       Он тяжело вздохнул, на мгновение прикрывая глаза.       — Ближе к сути, Ваше Величество, — с нажимом произнес он, до побелевших костяшек обхватывая перекладину между ножками стула. Он отчаянно пытался сохранить самообладание и не наговорить лишнего. Ему наверняка было, что сказать новому королю.       Тот, однако, будто испытывая терпение Ричарда, непонимающе нахмурился, почесывая заросший подбородок.       — Зачем вы пришли? — на выдохе сказал злодей. — Была же какая-то цель. Я не поверю, что вы проделали весь этот путь в смехотворном виде и без охраны лишь для того, чтобы спросить меня, чем я был полезен короне. Вряд ли это когда-то волновало вас настолько, чтобы явиться сюда. Так зачем же вы пришли?       Король нахмурился еще сильнее и еще усерднее стал поглаживать подбородок, внимательно глядя на Ричарда. Было очевидно, что сейчас он усиленно раздумывает над тем, стоит ли оглашать причину своего визита или нет. Как будто он явился сюда, не вполне уверенный в том, что сможет получить желаемое.       — Вы хотите меня о чем-то попросить, так? — Ричард внимательно смотрел в зеленые глаза Его Величества. — Но вы не знаете, стоит ли. Ладно. Если вам интересно, могу ли я выполнить вашу просьбу, то ответ прост — скорее всего могу. Однако, чего это будет стоить и выполню ли я ее, вы не узнаете, пока не спросите.       Ричард наклонился вперед. Его голубые глаза вновь заискрились, а губы растянулись в загадочной улыбке.       — Итак, Ваше Величество, чего вы хотите?       Король застыл. Глаза его помутнели, лицо перестало что-либо выражать. Он погрузился в глубь себя, внимательно прислушиваясь к своим чувствам. Я видел, как он колебался. Отчаянно хотел честно обо всем рассказать, но каждый раз, когда открывал рот, невидимая сила одергивала его, заставляя молчать.       Его возвращение на бренную землю было неожиданным. Он будто опомнился и смущенно закашлялся, прижимая сжатую в кулак руку к губам.       — Могу я попросить твоего кота выйти?       — Нет, не можете, — отрезал я.       Мне совершенно не понравилось, что он обратился к Ричарду, а не ко мне. Он мог меня попросить или мог настоять, но все равно, здесь я решал где мне быть. Я мыслящее существо, и я требую к себе уважения.       — Это довольно деликатный вопрос. Мне бы хотелось обсудить его с глазу на глаз.       Его Величество смотрел прямо на меня, а значит сейчас говорил это именно мне, хотя все равно было ощущение, что он не воспринимает меня серьезно.       — Так я вам не мешаю. Хотите, не буду слушать, но с места не сдвинусь. Это и мой дом, а значит я сам буду решать, быть мне в нем или нет.       — Это мой дом, — поправил меня король, — который стоит на моей земле. Вам лишь позволено здесь жить, но ничего из этого вам не принадлежит. И раз так...       — Кон останется здесь, — резко оборвал его Ричард. — В противном случае, разговора не будет.       Король перевел на него испепеляющий взгляд.       — Не кажется ли тебе, что ты не в том положении, чтобы ставить мне условия?       — Не кажется ли вам, что вы не в том положении, чтобы их отвергать? Я свое слово сказал. Если желаете от меня помощи, вам стоит принять правила игры. Если нет, дверь в той стороне.       Ричард махнул рукой, указывая на дверь пальцем.       Король повернул голову и долго на нее смотрел, нервно щелкая пальцами. Раздумывал — сохранить достоинство или смиренно принять условия. Видимо, помощь была действительно нужна, раз он принял решение в пользу остаться.       — Хорошо, будь по-твоему.       Король вальяжно сполз по стулу, вытягивая ноги, и начал оглядывать пол вокруг себя. Ричард взмахнул рукой, и из угла вылетел сундук, проскальзывая к ногам Его Величества. Тот вовремя успел их поднять.       — Понимаешь без слов, — он усмехнулся.       — Такова моя работа, — спокойно согласился злодей.       Чтение людей не было его сильной стороной, однако долгие годы в окружении власть имущих научили его понимать без слов, что людям нужно.       Его Величество развалился на стуле пуще прежнего, как будто в горизонтальном положении терял форму и превращался в жижу. Говорить он не желал, лишь разглядывал Ричарда хмуро.       Злодею это было явно не по нраву. Он, может, и произведение искусства, которым хочется любоваться, однако в данной ситуации столь пристальное внимание скорее действовало ему на нервы. Он явно не наслаждался присутствием короля и желал поскорее от него избавиться.       Мне тоже совсем не доставляло удовольствия, что на мою территорию без предупреждения вторглись и отказываются ее покидать. К тому же, для нас с Ричардом это была ситуация, к которой мы не были готовы морально. У нас было много времени, но его оказалось недостаточно для того, чтобы расставить все по своим местам.       Не знаю, явись король днем позже, нам бы было гораздо проще. Ричарду бы было легче. Он, конечно, решил, что надо двигаться дальше, но это был всего лишь первый шаг. Ему предстояло разобраться со своими чувствами, решить, как он относится к этой ситуации и чего в действительности хочет. Пока что он понятия не имел, что чувствует и чего хочет. И в этом хаосе ему было сложно разобрать, как он относится к появлению в своем доме короля и решить, как себя с ним вести.       Я видел, как его штормит от «я к вашим услугам» до «не хочу иметь с вами никаких дел». Из-за этой неразберихи в его голове, было слишком много неопределенности в его поведении. Он как будто разом пытался усидеть на двух стульях, но не ради того, чтобы получить двойную выгоду, а потому что не знал, на каком из них сидеть хочет. И это его злило, а злость мешала здраво мыслить.       Это была та ситуация, в которую хотелось остановить время. Заморозить на пару минут, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок. Для человека, кто всегда знает, что делает и чего хочет добиться, это была критическая ситуация. Ведь у него не было плана, не было стратегии, не было цели. Он прощупывал почву и действовал наугад. Правильно ли он поступал, доверяя своим чувствам? Или нужно было подойти к происходящему здраво, обдумав все возможные выгоды, которые можно будет для себя извлечь?       Ричард был оторван от реальности двадцать лет. А теперь его вдруг заставляют принимать решение, которое может ему очень сильно аукнуться в дальнейшем.       Я сам понятия не имел, что нужно делать. И не мог придумать, пока король был здесь. Сейчас больше всего хотелось, чтобы он поскорее ушел.       — Мне вот интересно, — его величество склонил голову набок, задумчиво разглядывая лицо Ричарда, — у тебя на щеке... это кровь?       Я подавился воздухом, издавая странный булькающий звук, но никто не обратил на него внимания.       Я был уверен, что злодей вытер щеку, однако сказать точно не мог — он был повернут ко мне другой стороной.       По тому, что Ричард молчал чуть дольше положенного, я понял, что он и сам думать забыл о кровавом следе.       — Не задавайте вопросы, на которые не хотите знать ответ, — холодно произнес Ричард.       — Ну, — король пожал плечами, — кажется, я действительно хочу знать, иначе бы не стал спрашивать.       — Да, это кровь.       — И откуда?..       — Я ел младенца на завтрак, — резко оборвал его злодей. — Еще вопросы будут?       Король неопределенно покачал головой, подразумевая этим, что вопросы все же есть. Как минимум один.       — Тогда ближе к делу, Ваше Величество, — почти прошипел сквозь зубы злодей. — Какого рода помощь от меня вам нужна?       Он закинул ногу на ногу. В его напряженной фигуре угадывалось нетерпение.       Он был не из тех, кто любит долгие прелюдии. Ему не нравилось, когда человек ходил вокруг да около, подбирая нужные слова, чтобы о чем-то попросить. Для Ричарда это всегда было пустой тратой времени, не более чем раздражающая формальность, с которой приходилось иметь дело, ведь у людей так принято — начинать издалека. Правда в том, что откуда бы они ни начали и какие бы слова ни подобрали, суть от этого никогда не менялась, а раз так, то почему бы не сэкономить всем время? У Ричарда его, конечно, было навалом, зато обычным смертным следовало бы распоряжаться им грамотнее.       Король скорчил недовольную гримасу.       — А ты не тянешь кота за яйца.       Я фыркнул.       — Разумеется, нет. Я бы счел это личным оскорблением.       Ричард повернул голову и посмотрел на меня очень устало. Похоже, общение с королем его выматывало. Не только потому что приходилось продираться сквозь хаос в своей голове, но и потому что приходилось иметь дело с неразговорчивостью Его Величества. Тянуть из человека то, что он сам хочет сказать, но никак не решается, очень утомительное занятие. Я уже начинал задаваться вопросом, а действительно ли королю было нужно от нас что-то важное, если, проделав весь этот путь, он сидит тут и молчит. Какой в этом смысл? Создавалось ощущение, что нам больше всего это было нужно.       — Итак, Ваше Величество, — Ричард утомленно вздохнул, — давайте мы все же перейдем к делу. Моя жизнь длинная, но не бесконечная. Будет грустно, если я умру раньше, чем вы успеете меня о чем-то попросить.       — Как я уже сказал, — с нажимом произнес король, наклоняя голову так, что подбородок прижался к груди, — вопрос деликатный. И я не хочу обсуждать его в присутствии кота.       — Да что вам сделали коты? — задал я интересующий меня долгое время вопрос. — Они вас предали в прошлой жизни или что?       — Мне они не нравятся, — язвительно произнес Его Величество, выразительно глядя на меня.       — Что ж, вы нам тоже, но у нас хватает такта не гнать вас отсюда.       Ричард шумно вдохнул и чуть склонил голову набок, чтобы подпереть ее рукой. Он пустым взглядом смотрел на короля, массируя двумя пальцами висок, и явно пытался абстрагироваться от ситуации, потому что она начинала превращаться в цирк.       — Так вот что мы делаем? — заговорил он монотонно. — Ждем, когда мой кот отправится на тот свет? Что ж, дурные новости — не дождемся. У него девять жизней, а у вас только одна.       Король тяжело вздохнул. Я не стал его обнадеживать тем, что девяти жизней у меня в запасе нет. Я все равно его переживу, так какой толк?       — Дело в том, что...       Ричард уже приготовился слушать и внимательно вникать, как Его Величество вновь замолчал. Мы со злодеем разочарованно вздохнули в унисон. Я не знаю, что нам нужно было сделать, чтобы заставить его говорить. Может, стоило пропустить этап с разумными доводами и сразу перейти к пыткам? У Ричарда на этот счет было другое мнение.       — Хотите чаю? Или мне стоит заняться ужином? Очевидно, мы здесь надолго...       Король посмотрел на него недовольно.       — Чего ты пытаешься добиться таким образом?       — Я пытаюсь добиться от вас пояснений, — Ричард сложил руки, будто в молитве, и потер сухие ладони друг об друга. — Простите, Ваше Величество, но у меня нет времени на то, чтобы сидеть здесь, ожидая, когда же вы изволите перейти к сути дела.       — Уж чего-чего, а времени у тебя предостаточно.       — Ладно, время есть, — быстро согласился Ричард, — но желания нет. Вы мне сказали бросить все свои дела, потому что у вас ко мне что-то важное, но вот мы сидим здесь, бесконечно долго смотрим друг на друга и через силу ведем беседы. И я не скажу, что мне это нравится. Я бы с большим удовольствием занялся чем-то другим, понимаете? Так что если вы не заговорите прямо сейчас, я попрошу вас уйти и вернуться тогда, когда вы будете готовы говорить.       На лице короля появилось по-детски недовольное выражение лица, которое доставляло мне неописуемое удовольствие.       За два десятка лет мальчишка Гэвин, которого мы когда-то знали, вырос, возмужал, набрался опыта. Он явился сюда с высоко поднятой головой, явно гордый тем, какой путь прошел. Я уверен, он хотел показать, как сильно изменился и повзрослел с последней нашей встречи. Но что в итоге? Ричард отчитывает его, короля, как какого-то ребенка. По сути, ничего не изменилось. И это чертовски меня смешило.       — Я — твой король, — прошипел Его Величество злобно. — Если я скажу ждать, ты будешь ждать.       Ричард не сдержался и закатил глаза.       — Хорошо, давайте я вам обрисую расклад.       Он отодвинул в сторону мешающую вазу со свежими незабудками, и подался вперед, наваливаясь корпусом на стол. Я предчувствовал, что сейчас начнется серьезный разговор, раз он даже вазу отодвинул.       — У всего есть цена. И что бы вы там ни попросили, вы заплатите за это в два раза больше, потому что король. Это не обсуждается. Каждая минута молчания будет добавлять к цене пару золотых, а любое хамство — лишний ноль.       — К цене? — король вскинул брови.       — Да, — Ричард кивнул, — вы же не думали, что я добрая душа, которая помогает всем желающим за просто так.       — Не думал. Но был уверен, что королям полагается...       — Платить в два раза больше, — перебил его злодей, не давая договорить. — Не обсуждается.       Его величество задумчиво нахмурился.       — А вот я бы хотел это обсудить. С каких это пор корона платит в два раза больше? И с каких это пор она вообще должна платить?       — Ох, дорогой мой король, — вздохнул удрученно злодей, — напомните мне, сколько лет вы уже сидите на троне?       — Шестнадцать, — незамедлительно ответил Его Величество, но почему-то смутился своего быстрого ответа, — плюс-минус.       — И кто, позвольте узнать, заведует ныне казной?       — Какое это имеет значение?       Король очевидно напрягся. Он не понимал, к чему ведет Ричард, но, видно, заранее чувствовал себя дураком. И это правильно, на мой взгляд, потому что вне сомнений он дурак.       — В принципе, никакого. Мне просто интересно, как же так вышло, что за все эти шестнадцать лет вы ни разу не задались вопросом о том, кому, сколько и за что вы платите из казенных денег?       Его Величество заерзал на стуле.       — С чего ты взял, что я никогда не?..       — Тогда бы вы знали, с каких пор и сколько корона должна платить.       Король помрачнел. А я ликовал.       Нет, он и верно дурак, раз явился сюда, уверенный в том, что может попросить Ричарда о чем-то и не дать ничего взамен. Правда, что он имеет власть и возможность взять все, что захочет. Вот только мой злодей не вчера на свет появился. Он прекрасно знал себе цену, и знал, как получить то, что ему причитается. Можно его пугать костром, можно тыкать в него мечом, угрожать, запирать, изгонять, но вряд ли это повлияет на конечный результат. Он у меня гордый птиц, который и палец о палец не ударит, если не поимеет с этого никакой выгоды для себя. Расчетливый? Меркантильный? Да, возможно. Но, если честно, я в этом его поддерживаю. В конце концов, нет в этом мире уз сильнее, чем те, что приносят тебе материальную выгоду.       Конечно, потому что Ричард был в изгнании, нужды посвящать нынешнего короля в тонкости взаимоотношений короны и чародея не было, и потому вряд ли его величество знал настоящую причину верности злодея. Не любовь, не вера, не великая идея держали его подле трона короля все это время. Причина до банального прозаична — деньги и лояльность. Иметь чародея при дворе — дорогое удовольствие. Ричард жил полностью на казенные деньги и еще получал сверху. Не говоря уже о том, что на многие вещи корона предусмотрительно закрывала глаза. Так что сказки о красивой жизни были вовсе не сказками, и это одна из причин, почему Ричард так долго был при дворе, несмотря на всю его нелюбовь к тому сброду и их дурным интригам. Он там как сыр в масле катался, так что не удивительно, что очень грустил по былым временам.       — Послушайте, Ваше Величество, — мягкий голос злодея стал походить на мурчание, — я никогда в жизни не сделал для короны что-то за просто так. Так что не думайте, что мое изгнание на это повлияет. Если вы хотите моей помощи, я ее окажу, конечно. Но стоить вам это будет дорого.       «...потому что вы можете заплатить» — вот так всегда заканчивалась эта фраза, но злодей никогда ее не договаривал. Еще бы, если бы кто-то узнал, что он загибает цену только потому, что знает, что деньги есть, очень много людей были бы этим недовольны. Только это правда. Слишком много вещей в этом мире стоят в разы дешевле, чем за них просят. И вы бесконечно будете продолжать переплачивать только потому, что вы это можете.       — Я с этим не согласен, — отрезал король.       — Ну, — Ричард пожал плечами и откинулся на спинку стула, — тогда разговор окончен. Я ведь совсем не обязан вам помогать, а если буду, то не стану делать это за спасибо. У нас ведь не такого рода отношения...       Король глубоко задумался. Похоже, его всерьез терзал этот извечный вопрос: платить или не платить?       На мой субъективный кошачий взгляд, вопрос был глупый. Его Величество мог себе позволить выполнить любые условия Ричарда, и я почти был уверен, что много он не попросит. Ему много и не было нужно. В целом, ему и деньги сейчас были не сильно важны. Он как-то обходился без них. Пусть это был нечестный магический путь, но все же вопросы морали нас сейчас мало заботили. Мы были слишком испорчены той жизнью, которую вели. Она стерла границы дозволенного и приемлемого. Однако ничего не попросить Ричард попросту не мог. Это был вопрос чести.       Меня больше всего сейчас терзало другое: почему для короля этот вопрос встал так остро? Я имею в виду, вряд ли корона бедствует. Деньги в казне есть. И не было до этого случая, чтобы король не дал злодею того, что он хочет. Если вопрос был важен и вмешательство чародея действительно необходимо, мало кто пытался оспаривать цену. Когда прижмет, соглашаешься на любые условия.       Но, видимо, королю не настолько прижало, раз он раздумывал. Однако то, что он здесь, я могу расценить лишь как жест отчаяния. Если он пришел к Ричарду, значит искренне полагал, что никто другой с этим не справится, так? И что же это тогда за деликатное дело? Мне становилось все интереснее и интереснее.       — Ты это сделаешь, — вдруг сказал король, поднимая ясный взгляд на Ричарда. — Отказы не принимаются. Скажешь нет — пойдешь на костер.       — А если скажу да, то вы мне заплатите.       — Зачем мне платить тебе, если ты все равно сделаешь то, что я попрошу? Или смерть тебя не пугает?       — Она не входит в мои планы, — честно признался злодей, — но нет, не пугает. Вам в любом случае придется дать мне что-то равноценное. Таковы магические законы.       Нет, они были не совсем таковы. Правило равноценного обмена работало немного иначе. Впрочем, чародеи не славились своей честностью. Искажать факты в угоду себе было для них делом обычным. Я почти уверен, что злодей соврал ни на секунду об этом не задумавшись. Ложь у него в крови.       — Ладно, — его величество неохотно согласился. — Но ты получишь в два раза меньше, чем попросишь.       Это было глупо. Когда имеешь дело с чародеем, не стоит раскрывать свои карты, если не хочешь оказаться в дураках. Теперь Ричард просто попросит в два раза больше, чем собирался. Это же так очевидно, и мне странно думать, что Его Величество не мог этого понять.       Мне бы хотелось оправдать короля тем, что он чертовски честен и наивен, но я все больше убеждался в том, что он просто дурак. А дурака обмануть не преступление. Однако меня его дурость начинала настораживать.       — Видите, Ваше Величество, — Ричард улыбнулся. — Не так уж и сложно, правда? Мы можем прийти к компромиссу.       Короля, судя по его недовольной физиономии, и этот компромисс не устраивал. Я почему-то все больше убеждался, что дело совсем не в деньгах. Тут что-то еще, но что именно?       — Так что я должен для вас сделать?       Король вздохнул и опустил взгляд. Он почему-то не мог смотреть на Ричарда, и все свое внимание отдал собственным пальцам, перебиравшим ткань плаща.       — Как я уже сказал, это деликатный вопрос. И мне бы хотелось, чтобы это осталось только между нами. Никто не должен знать, что я о чем-то тебя просил или вообще был здесь...       Он почему-то посмотрел на меня.       — Я — могила, Ваше Величество, — заверил его я. Мне было настолько интересно, что же там за дело такое, что я был готов поклясться собственным хвостом, что унесу этот секрет в могилу.       — Ты чертов болтун! — обозленно прорычал король. — Тебе пасть нужно зашить, чтобы ты ничего никому не рассказал. У меня нет веры в тебя и твои клятвы.       — Прошу прощения? — оскорбленно переспросил я.       Мне хотелось добавить что-то язвительное, но слова вдруг застряли в горле. С чего он вообще взял, что я болтун? В смысле, да, болтун, но это не так очевидно, как может показаться. И видит бог, даже сейчас я сидел и помалкивал в тряпочку, хотя мне было что сказать и очень много. Однако я избавил короля от своих неуместных ремарок, так почему же...       И тут меня осенило. Точнее, возникло у меня смутное предположение. Могли ли быть слова короля отсылкой к чему-то из прошлого? Честное слово, не могу вспомнить, когда разбалтывал кому-то чужие секреты, но могу допустить, что такое было. Иногда сложно запомнить, кто и о чем знает, потому и сложно понять, кому и что можно говорить. Я, в отличие от Ричарда, не мог похвастаться хорошей памятью. Он хорошо ее натренировал, запоминая всю свою ложь. А я редко врал, потому и запоминать ничего не было нужды. Вот и стала моя голова дырявой.       Мог ли я?.. Да. Но хоть убей, не припомню. Что важнее, если речь идет о короле, я почти уверен, что не знал ни одного его секрета, а значит не мог ничего разболтать.       — За него не переживайте, — отмахнулся Ричард. — Он и своих секретов не помнит, что уж говорить о чужих. К тому же, ему просто некому о них рассказать. Если вы не заметили, мы живем весьма уединенно.       Злодей обвел рукой дом. А я согласно закивал.       — Значит, только между нами? — его величество посмотрел на Ричарда жалобно.       — Только между нами, — подтвердил он мягко. И его словам верилось. Уж кто-кто, а он точно ничего не разболтает. Страшно было думать, сколько страшных тайн короны он знал, и сколько своих у него было. Однако, никто о них не узнает и посчитать не сможет.       — Дело в том, что... — начал король нехотя.       Он опять замолчал на том же месте, и я на секунду испугался, что и в этот раз мы не сможем преодолеть этот рубеж. Однако Его Величество сделал глубокий вдох и продолжил.       — Мне вроде как жениться надо...       Мы с Ричардом вдохнули и не выдохнули.       Мне было сложно описать все те эмоции, что табуном пронеслись через меня. Морда моя не была способна отразить и половины из них. Что касается злодея, то он застыл каменным изваянием и немигающим взглядом смотрел на короля.       В любой другой ситуации, я бы сказал, что он сохранил невозмутимое лицо. Однако я был почти уверен, что разочарование его было настолько сильным, что душа, не стерпев, покинула тело. Мне кажется, прежде чем продолжать, стоило бы потыкать его палочкой. Вдруг он того? В таком случае, не было смысла продолжать разговор.       — Я уже не очень молод, — пояснил король. — Да и престолу нужен наследник. Потому...       Он замолчал, переводя на меня взгляд.       — Мне кажется или твой кот меня осуждает?       — Что вы, Ваше Величество, — сладко протянул я. — Вам совсем не кажется, я действительно вас осуждаю.       — Ты... — зашипел король, шаря рукой по столу в поисках чем бы в меня запустить.       — Полно, — злодей порывисто махнул рукой, остужая пыл Его Величества. — Не обращайте внимание. Осуждать людей — его хобби.       Я хихикнул, но прозвучало это как кряхтение.       — Не волнуйтесь, как только вы скажете что-то глупое, я перестану вас осуждать и стану над вами насмехаться.       — Еще одно твое хобби? — кривясь, поинтересовался король.       — Скорее жизненная позиция.       «Грех не насмехаться над дурачьем», — добавил я про себя, но вслух этого предусмотрительно не сказал. Побоялся, что его величество нащупает вазу с незабудками и таки кинет ее в меня.       — Возвращаясь к теме обсуждения, — голос Ричарда был опасно напряжен, — что вы от меня хотите? Чтобы я нашел вам невесту?       — Нет, — помотал головой его величество, — с этим двор справится. Уверен, у них уже есть целый список моих потенциальных жен.       — Тогда чего вы от меня хотите? Чтобы я разложил карты и узнал вашу совместимость? Или на кофейной гуще погадал, чтобы узнать, с кем будет самый счастливый и долгий брак? Или что? Хотите, чтобы я вас обвенчал по старым традициям?       Ричард болезненно изогнул брови. Я слышал в его голосе отчаяние. Дела «сердешные» были совсем не по его части. Что уж сказать, сам факт наличия у него сердца был под сомнением.       — Нет, — Его Величество мягко улыбнулся и помотал головой. — Если честно, мне на такое плевать. От договорных браков любви и семейного счастья не жду.       — Тогда что?..       Ричард развел руками. Он уже даже не пытался скрыть своей растерянности.       — Тут немного другое дело...       — Какое другое? — злодей насторожился, и я вместе с ним.       — Дело в том, что у меня есть некие проблемы. Ну, знаешь, по мужской части.       Ричард недоуменно покачал головой, прося пояснений. Он не очень понимал, что за «мужская часть» и какие с ней могут быть «проблемы». А вот я начал догадываться.       — С исполнением супружеского долга у меня могут возникнуть проблемы...       Импотент! — пронеслось в голове. Ричард вдруг повернул ко мне голову. Я грешным делом решил, что сказал это вслух, но судя по тому, что только злодей обратил внимание, я, скорее всего, просто громко подумал.       Боже, с каждым витком эта история становилась все занимательнее. Я, конечно, ждал совершенно другого, но я ни капли не разочарован.       — Какие проблемы? — тихо спросил Ричард, поворачиваясь обратно к королю.       Тот удивленно округлил глаза. Ему казалось, что он ясно дал понять, какие у него проблемы. Я начал сомневаться в том, что Ричард и сам не был дураком.       — Не стоит у него! — восторженно крикнул я, забыв, что в столь деликатных вопросах нужно быть чуть сдержаннее.       Ричард снова повернулся ко мне, чтобы одарить меня пристальным непонимающим взглядом. Лицо его сморщилось. Нет, он прекрасно меня понял еще с первого невербального раза. Он скорее не понял, как это вообще возможно. И дело не столько в его неосведомленности в подобных вопросах, сколько в другом взгляде. Стоит отдать злодею должное, у него никогда таких проблем не возникало. Если он хотел секса — у него стоял, а если не стоял — значит он не хотел секса, все просто. Поэтому, возможно, сталкиваясь с подобными проблемами у кого-то другого, он не рассматривал вариант «просто не работает». Он оправдывал это тем, что человек не хочет секса и закрывал тему. Так что сейчас, наверно, настало время открыть ему глаза на суть вещей.       — То есть, — осторожно начал Ричард, — вы хотите, чтобы я починил при помощи магии ваш неработающий детородный орган?       — Нет, нет! В смысле... не все так плохо. Он работает, конечно, но с перебоями.       Король незамедлительно нахмурился, делая по-детски растерянное лицо суровым, чтобы в данной ситуации не растерять остатки своей мужской гордости. Все встало на свои места. Теперь мне было ясно столь длительное его молчание и нежелание озвучивать причину визита. Это очень постыдная часть личной жизни, в которой признаваться не хочется. Королю было в разы сложнее, ведь он же король.       У нас в обществе было принято полагать, что у тех, кто носит на голове корону, не должно быть подобного рода проблем. Они — лицо королевства, а значит обязаны быть идеальными во всех отношениях. Если прознают, что это не так, то народ не поймет и человечество осудит.       Должно быть сложно жить с такими проблемами, да еще и под гнетом народного осуждения. Предрассудки и заблуждения, на которых базируются ложные ожидания, копают под нашими ногами глубокие ямы, в которые мы, рано или поздно, упадем.       — Просто эта работа... — начал оправдываться Его Величество. — Королевские штуки, обязаловка, тыры-пыры, знаешь, очень выматывают. Я в постоянном напряжении и это сказывается. Так что я переживаю, что это отразится на том, что я, ну, знаешь, просто не смогу... и что тогда обо мне подумают?       Ричард долго смотрел на короля. Долго и очень недовольно. Я слышал, как что-то с хрустом ломается, как будто кости в его теле, но, кажется, это было его неиссякаемые бочки с терпением и пониманием. Похоже, он был сыт по горло.       Сквозь тонкую белую рубашку на сутулой спине стали проглядывать неестественно острые лопатки. Злодей сжался, будто готовясь к прыжку, и я было подумал, что он действительно на короля бросится, однако дойдя до точки кипения, он внезапно расслабился.       — Не получится один раз, попробуйте второй, — посоветовал он. — Дарю. Совет бесплатный. Можете взять его и уйти.       Ричард откинулся на спинку стула, вытягивая перед собой руки, будто потягивался, как кот.       — Нет, ты не понял. Мне нужна помощь.       — Да, должно быть так и есть, — Ричард со скрипом отодвинулся на стуле, резко выпрямился и уверенно направился к двери. — Вот только совсем не моя. Просто попейте травок, смените рацион, возьмите пару свободных дней, погуляйте по лесу, подышите воздухом, отдохните. Подгадайте момент и...       Он широко распахнул входную дверь и махнул рукой, предлагая Его Величеству немедленно проваливать.       — Ты слышишь меня? — король развернулся на стуле, с грохотом ставя ноги на пол. — Это не поможет! Если бы все было так просто, ехал бы я сюда?       — Мне кажется, именно за простым решением вы сюда и явились. Но знаете что, Ваше Величество? Не все проблемы требуют магического вмешательства и не все они магически решаются. Это обычная житейская проблема, которая решается вполне житейским способом. И если ваше мужское достоинство функционирует, пусть и с перебоями, моего вмешательства ситуация не требует. Просто устраните причину проблемы, и проблема исчезнет, понимаете?       — Я не могу, — эхом отозвался король. — К сожалению, устранить причину проблемы невозможно. Это не от меня зависит. Так что я просто не могу.       И тут меня осенило. Теперь по-настоящему. Я вдруг понял, что же значило то странное чувство. Картинка в моей голове стала складываться потихоньку.       — Злодеюшка, он и правда не может, — тихо произнес я. — Думаю, ему нужна твоя помощь.       Я не знаю, почему это сказал. Наверно, пожалел беднягу. Сейчас он мне казался еще меньше и слабее, чем когда пришел сюда. Вся его напускная грозность улетучилась, и я вновь узнал в нем того мальчика, каким он мне запомнился.       Не скажу, что мне или злодею подобные проблемы близки. Точно так же, как зрячий никогда не поймет слепого, мы не сможем осознать всю тягостность ситуации, в которой оказался король. Однако умом я понимал, что дело куда серьезнее, чем может показаться с первого взгляда.       В какой-то момент король окажется в той точке, когда наследник станет для него важным ресурсом и гарантией спокойствия. Тот факт, что ему будет попросту некого посадить на трон, значит, что для правящей ныне династии подошел конец. И в момент, когда ближайшее окружение это осознает, королевский двор придет в движение. Резко первостепенной задачей для всех станет не процветание королевства, а поиск достойного приемника для короля. Выиграет тот, кто протолкнет на престол свою марионетку. Мы уже это проходили и, если честно, такой неразберихи снова нам не нужно. А главное обидно за короля, ведь он, по сути, уже отработанный материал.       Ему ни в коем случае нельзя говорить никому о своей проблеме. В противном случае, это могут и обязательно будут использовать против него. Он лишится головы и короны, и все наши с Ричардом усилия пустятся мне под хвост. А мы ведь так старались посадить на трон нужных людей.       Ричард смотрел на меня, явно обдумывая мои слова.       Я знаю, что он все прекрасно понял про короля задолго до меня, просто не посчитал это действительно важной проблемой, требующей вмешательства. Были способы решить это и без него, однако, полагаю, они требовали даже минимальной огласки, чего король себе позволить не мог. И один только этот факт настораживал меня вдвойне. Похоже, мои худшие опасения начинали оправдываться.       Тут уже не было выбора. Пусть мы не добрые феи-крестные, которые спешат на помощь, но есть ситуации, которые способны из мелочи всего за два шага превратиться в катастрофу. Сейчас была именно такая. Даже если тот, кто меньше всего желал впутываться в эти политические игры вновь, не мог оставить все как есть и хотел, чтобы Ричард вмешался, значит, дело дрянь.       Причина здесь не в жалости к королю, который нам не настолько симпатичен, чтобы ради него начинать все заново. Просто если ситуация выйдет из-под контроля, ее последствия затронут не только его, но и нас, а этого нам меньше всего хотелось.       Ради собственного спокойствия, я считаю, мы можем сделать для короны малость, дабы сохранить то хрупкое равновесие сил, что сейчас существует.       Ричард тяжело вздохнул.       — Ладно. Хорошо. Будь по-вашему. Я помогу.       Король облегченно выдохнул, прикрывая глаза. Я почувствовал, как с его плеч упал тяжелый камень. Даже обладая почти абсолютной властью над Ричардом, имея возможность поставить ему жесткие условия, при которых нельзя ответить отказом, его величество все еще не был уверен, что бывший придворный чародей согласится ему помочь. И, в принципе, обоснованно. Я бы даже сказал, что к концу разговора ему бы стоило переживать в десятки раз больше, чем в начале.       — Спасибо, — выдохнул король, поднимаясь.       Он проковылял к Ричарду, подходя неприемлемо близко, чтобы заглянуть в глаза. Мне не было видно, что выражало его лицо, однако по взгляду злодея, с которым он смотрел на Его Величество, я понимал, что видел он явно не благодарность.       — Я с вас за это три шкуры сдеру, — пообещал Ричард почти шепотом.       Король покачал головой.       — Сделаешь почти за даром. Ты мне должен, если помнишь.       — Я всегда думал, что дела обстоят немного иначе.       — А я всегда рад тебе напомнить, что в любой момент могу сделать то, на что мой отец так и не решился.       Ричард наклонился к уху короля и прошипел сквозь зубы:       — Вот только не надо мне угрожать, когда я протягиваю вам руку. Ваша жизнь значит для меня гораздо меньше, чем вы себе придумали. И если решили, что я стану вас спасать просто потому, что честь, долг, старая память и прочая дребедень, то сильно ошиблись. Я могу просто умыть руки, и посмотрим, кто из нас первый умрет.       Он отстранился, чтобы многозначительно и высокомерно посмотреть на короля, который, ни к его чести, был ниже злодея на полголовы.       — Дайте мне семь дней.       — Три, — воспротивился его величество.       — Пять, — отрезал Ричард.       Король закивал согласно.       — Ладно, тогда жду тебя через пять дней. Надеюсь, дорогу до замка ты не забыл.       — К моему глубокому сожалению...       Ричард замолк, так и не закончив фразу. Король какое-то время ожидал ее окончания, но быстро понял, что никакого конца там и не подразумевалось.       — Хорошо, тогда через пять дней... — Его Величество резко понизило голос, будто не желая, чтобы я услышал, чем заканчивается фраза, — в моих покоях.       Ричард кивнул.       Король окинул его взглядом и двинулся прочь, не одарив меня даже кивком головы, но бросив на прощание:       — Пока, несносный кот. Будешь жив к следующей встрече, непременно тебя казню!       — И вам хорошей дороги! — крикнул я в ответ.       Сквозь окно я наблюдал, как король неуклюже взбирается на свою лошадь и медленно уходит по заросшей тропинке прочь. Скоро синева безоблачного неба поглотит его черную фигуру, однако случится это не так скоро, как мне бы хотелось.       Я смотрел ему вслед и думал, что больно уж он примечательно выглядит для человека, который не желает, чтобы о его визите сюда кто-то узнал. Были и другие мысли в моей голове, однако все их мне пришлось отогнать прочь, ибо игнорировать более прожигающий взгляд злодея я не мог.       Стоило мне повернуть голову, как Ричард демонстративно захлопнул дверь, сотрясая этим стены дома.       — Ну, — почти зарычал он, злобно поджимая губы, — ты доволен?       Я инстинктивно прижался к комоду, пугаясь исходящих от Ричарда сигналов. Пусть я знал, что мне он не причинит вреда, легче не становилось. Ни его криков, ни погрома в доме я не желал. И хуже всего, что в данной ситуации не мог подобрать подходящих слов для ответа, ведь что бы я ни сказал, это взбесит его.       — Злодеюшка, — позвал я осторожно и тут же пожалел.       Ваза с незабудками разбилась о стену позади меня. И хорошо, что только она. Сейчас сил у Ричарда было достаточно, чтобы перевернуть одним махом половину дома, не сходя при этом с места.       — Не называй меня так, — дрожащим голосом произнес Ричард, указывая на меня пальцем.       Я нашел в себе силы отлипнуть от комода и ровно сесть. Мое испуганное блеяние ни в коем случае не поможет остудить пыл злодея. Чем больше я буду его бояться, тем вероятнее он станет использовать мой страх себе в угоду.       — Чего ты разнервничался? — спросил я, на удивление легко возвращая себе привычную небрежность. — Дело плевое. Быстро разберемся и будем жить дальше.       — Не хочу, — покачал головой Ричард, глядя на запыленные носки ботинок. — Не хочу я ему помогать.       — А ты не ради него это делаешь, слышишь? Ты делаешь это ради себя. Ради меня. Ради нашего с тобой спокойствия.       Злодей скривил недовольно губы и скрестил на груди руки.       — Не хочу, — он замотал головой. — Хоть убей, не хочу. Мне претит даже мысль сделать что-то, пусть даже рукой взмахнуть, ради этого...       — Почему? — эхом отозвался я. — Ты в своей жизни и не таким помогал. Чем он хуже?       — Он избалованный мальчишка, который не знает своего места, — отрезал Ричард. — Помощь ему моя нужна, видите ли! Не с того он, сука, начал...       Он подхватил с деревянного столика у двери горшок с иссохшим давным-давно растением сомнительного происхождения и со всей силы запустил им в сервант. Стеклянная дверца с дребезгом осыпалась сотней осколков на пол вместе с посудой, которая разлеталась на куски.       Ричард не просто вышел из себя, он буквально выскочил, даже не обувшись. Уж больно быстро он от сквернословия перешел к разрушению. Обычно ему требовалось чуть больше времени, но сейчас...       Он подхватил трехногий деревянный столик и хотел было запустить его следом, однако вовремя одумался и откинул в сторону с грохотом.       — Полегчало? — спросил я.       — Немного, — покачал головой Ричард, переводя дух.       Мне это совершенно не нравилось. Я чувствовал себя дураком. Как ни крути, реакция Ричарда на происходящая была далека не только от адекватной, но и от ожидаемой мной. Я мог бы списать это на его нестабильное душевное состояние, ведь он еще не пришел в норму после внезапного «пробуждения», однако в остальных аспектах он был очень даже похож на себя прежнего, и только в одном выдавал совершенно несвойственные ему реакции.       В чем же дело? Мне это не давало покоя. И было у меня стойкое ощущение, что это что-то очень личное и очевидное, между ним и королем, что лежит на поверхности. Только как бы я ни старался, я не мог этого разглядеть.       Не удавалось мне найти в своих воспоминаниях хоть что-то более или менее примечательное, что могло бы свидетельствовать о личном конфликте между ними. Если бы было что-то, наверняка, я бы об этом узнал. Пусть Ричард и скрытный, пусть многое мне не рассказывает, но разглядеть его явную неприязнь к наследнику я бы мог. Однако все, что у него к мальчишке было — равнодушие. Он никогда не показывал ни капли заинтересованности в нем, даже когда дела касались престолонаследия. Ричард просто принимал Гэвина как факт. Вот он существует и с этим нужно считаться, не более.       Мне даже с трудом верится, что Ричард был способен испытывать хоть сколько-нибудь глубокие чувства к мальчишке, будь то симпатия или антипатия. Представить, что мальчишка сделал что-то, что надолго засело в Ричарде обидой и неприязнью, для меня было практически невозможно.       Впрочем, я уже ни в чем не был уверен. Сейчас-то я знаю, что Ричард создание весьма нестабильное и хрупкое. Может, и не нужно было мальчишке делать чего-то поистине злодейское и ужасное, чтобы надломить Ричарда настолько, что он это до сих пор забыть не может.       Мне просто казалось это странным. Я не помнил, чтобы раньше подобное случалось. Было много ублюдков, вызывающих только ненависть одним своим существованием. Ричард был к ним безразличен. Были люди, которые презрительно смотрели, пускали слухи, говорили гадости, унижали и всячески пытались подгадить. Ричард и к ним был безразличен. Его обманывали, предавали, подставляли и даже пару раз почти казнили, но и тогда ему было плевать. Он всегда был выше этого. Его отношение к людям не менялось, потому что и отношения никакого не было. Они для него всегда были не более, чем фигуры на доске, которыми он управлял. Он их и за людей-то иногда не считал и тем более не питал к ним никаких чувств.       В этом была вся его чародейская суть. Те, кто живут дольше положенного, стараются не сильно привязываться к окружению, потому что оно всегда временно.       У чародеев есть золотое правило: «не влюбляться и не строить семью». Оно, разумеется, не абсолютное и не обязательно к выполнению, за соблюдением никто не следит. И многие по молодости и глупости его нарушают, не понимая, что оно существует вовсе не для того, чтобы превратить чародея в бесчувственную машину, запретив ему наслаждаться маленькими радостями. Оно есть для того, чтобы оградить их от боли, с которой они непременно столкнутся, когда все, кого они больше всего на свете любят, будут на их глазах увядать.       Частенько случалось, что все чародеи в той или иной степени это правило нарушали, бывало и не единожды, ведь любовь — чувство, от которого нельзя сознательно отказаться. Оно просто возникает, и ничего ты с ним сделать не можешь, кроме как перетерпеть и не дать разрастись.       Ричард же был исключением. Не знаю, каким именно образом ему удалось не нарушить это правило, но он успешно справился с поставленной задачей, прожив юные годы без даже смутного намека на влюбленность.       Чем старше он становился, тем меньше была вероятность того, что когда-нибудь это светлое чувство вообще посетит его. Ведь когда живешь уже не один век, внезапно оказывается, что мир — всего лишь повторения одних и тех вещей и событий с минимальным изменением и в произвольном порядке. И люди всего лишь набор строго определенных черт, которые ты учишься легко распознавать с первого взгляда.       Уникальность — миф. Мы все похожи между собой гораздо больше, чем нам этого хочется. Чем дольше живешь, тем чаще замечаешь повторения одного и того же узора. Порой начинаешь ощущать пустоту мира, который заполняют одинаковые элементы. И в итоге твоя жизнь всего лишь повторение одних и тех же сценариев, в которых ты встречаешь одних и тех же людей.       Если Ричард не нашел в кого влюбиться за прошедшие пару веков, то скорее всего и не найдет, ведь возможные варианты уже были им отработаны и забракованы. И точно так же он вряд ли встретит кого-то, кого всей душой сможет возненавидеть, ведь ничего нового жизнь ему не подкинет.       Сложно было поверить, что какой-то мальчишка ворвется вдруг в жизнь Ричарда и превратит в ничто все, чем он жил долгое время, особенно если предпосылок для таких крушений не было.       Я осознавал, что упустил из виду что-то очень важное, случившееся прямо у меня под носом. Был уверен, что ничем этот мир меня уже не способен удивить и никаких сюрпризов уже точно не подкинет, а оно вот как оказалось.       Корил себя, конечно. И в то же самое время задавался вопросом, не усложняю ли я происходящее? Точнее, наоборот, не пытаюсь ли упростить, ища легкий ответ где-то вне. Возможно, все было проще пареной репы, и мы ходили вокруг да около одной и той же ситуации, которая ветвилась, всплывая совершенно неожиданными последствиями.       Ричарда выгнали после стольких лет службы, посчитав более ненужным — вот корень всего зла. И его это очень сильно задело. Стать ненужным тем, кому ты верно служишь, самое большое оскорбление. Это сильно ударило по его гордости. И сделало больно хотя бы потому, что с королем тогда он преступил границу отчужденности и сократил расстояние, чего прежде не делал. Пусть не влюбился юношеской первой любовью и не привязался сильно, как к члену семьи, но подпустил очень близко. И единственный раз, когда он позволил завести с кем-то теплые отношения, ему это аукнулось таким образом. Не осужу его, если он счел это настоящим предательством.       Его обида и злость на короля мне вполне ясна и понятна. Вот только сейчас не на того короля он злится. Не Гэвин с ним поступил так. Хотя, учитывая, что он сейчас на престоле, отец его давно почил. Не напрямую, но Ричард задал правильные вопросы, чтобы развеять все сомнения на этот счет.       Выходит, что мести, которую он так жаждал, не суждено найти адресата. Однако эмоции от этого никуда не делись, желание облачить обиду в понятную форму, вернуть обратно все, что мучило его, да еще в пятикратном размере, все еще при нем. Нужно было найти нового адресата, прежде чем его сожжет изнутри невозможность выплеснуть свои переживания. И он нашел. По наследству от отца Гэвин получил и озлобленность придворного чародея, с которой ему придется что-то сделать, ведь Ричард прощать не умел.       Такое объяснение кажется правдоподобным, но почему-то оно слишком сложное, чтобы быть правдой. В жизни все гораздо проще, и потому меня не покидало чувство, что здесь кроется что-то еще. Это и вправду начинало сводить с ума.       — Не трать нервы на дураков, Ричард, — посоветовал я.       — То-то и оно, что дурак, — он обреченно рухнул на стул, где совсем недавно восседал король, и в сердцах пнул сундук. — Знаешь же, что это значит...       — Когда на троне сидит дурак, королевством управляет...       — ...кто-то другой, — кивая, закончил за меня злодей.       Это была истина, не подлежащая сомнению. Ричард лучше других знал ее правдивость, и обычно выступал в роли того, кто сажает на трон дурака, чтобы управлять королевством. В кризисных ситуациях, когда нужно было срочно взять власть в свои руки законным путем, это был лучший выход. И дело в том, что в отличие от многих других, никаких корыстных целей Ричард не преследовал.       Люди стремились к власти ради собственного обогащения, и зачастую делали это в ущерб интересам большинства. Куда важнее было прожить свою короткую жизнь в достатке, а после них хоть трава не расти. Для Ричарда, чья продолжительность жизни была очень неопределенной, такие цели были мелочными. Он, находясь полностью на содержании у короны, прекрасно понимал — в процветающем королевстве он и сам процветал. И потому, ставя в приоритет интересы большинства, он, на самом деле, старался на благо себя любимого.       Пусть такая концепция многими не принималась, ведь на благо других можно было трудиться только самоотверженно и бескорыстно, а если ради себя стараешься, то ты треклятый эгоист. Впрочем, любой, кто пытался сделать этот мир лучше, делал его таковым в первую очередь для себя. И лично я не вижу в этом ничего плохого, пока все довольны. Однако сейчас всеобщее благополучие, когда у руля стоял вовсе не Ричард, меня немного напрягало. Как и его, наверняка, ведь мы оба понятия не имели, чего ждать от власти, чьи мотивы нам непонятны.       — Выходит, мне совсем не показалось. И что же? Мы собираемся вмешиваться?       — Нет, — отрезал Ричард. — Все это дела минувших дней, нас это не касается.       — А что если касается, Ричард?       — Каким чертовым образом? — злодей всплеснул руками. — Королевство хорошо поживает, все живы-здоровы и нам ничего не угрожает. Нет никаких причин для вмешательства. К тому же, мне искренне казалось, что ты сыт по горло политическими играми и не желаешь возвращаться обратно в ту змеиную яму.       — Так-то оно так, — согласился я, — мне это действительно не нравится. Однако текущую ситуацию я расцениваю как потенциально опасную. Сам посуди, Ричард, мы живы и здоровы только благодаря той власти, которой сами корону на голову и надели.       Ричард хмыкнул и скрестил на груди руки. Видно, ему не понравилось то, как я построил предложение. Стоило ли мне сказать, что мы были преданы теми, кого вскормили? Думаю, с этой формулировкой он бы согласился.       — Только потому, что вся власть сейчас у этого мальчишки, который с уважением и пониманием относится к решению отца, мы в безопасности, разве нет? Как только власть сменится, у нас будет выбор: либо примкнуть к ней, либо гордо сдохнуть. Вот только я не уверен, что чародеев возвращают из изгнания.       — А я не уверен, что они о нас помнят. Сам посуди, Кон, прошло... сколько? Пятнадцать? Шестнадцать?       — Двадцать, — поправил я.       — Да, двадцать лет, — Ричард взмахнул рукой, как будто точные цифры не имели значения, — и это довольно много для человека. Подозреваю, что большинство из тех, кто нас застал, уже давно не здесь. И есть вероятность, что только нынешний король и знает, что мы живы и находимся под боком. А если так, у меня есть больше сотни причин собрать вещи и сбежать отсюда куда подальше, пока о нас внезапно не вспомнили. Если мы хотим спокойной жизни, нам не стоит показываться им на глаза...       Я презрительно фыркнул.       — Ты превратился в позорного труса, Ричард. Годы здесь не пошли тебе на пользу. Где мой злодей, который ничего не боялся и шел на костер с гордо поднятой головой?       — Нет его больше, — буркнул Ричард.       — Только посмотрите на него! Один раз воткнули в спину нож, и вот нам море уже не по колено, а по грудь! И мы внезапно вспоминаем, что не умеем плавать, да?       — В прошлом. Все это в прошлом, Кон. Закончилась моя безумная молодость и кидаться грудью на копья более нет желания.       — Теперь ты мерзкий брюзжащий старик. И что дальше, Ричард? Станешь жить мирной стариковской жизнью? Разобьешь перед домом огород и будешь выращивать кабачки? По вечерам станешь предаваться воспоминаниям о былых временах, наглаживая меня перед печкой?       Я раздраженно вцепился когтями в вязанную салфетку, сминая ее под лапами.       — Ты сам хотел новой жизни, так вот, получай. Чем ты недоволен?       Меня это почему-то очень сильно разозлило. В его словах была правда, только он так ее выворачивал, что я казался непоследовательным засранцем, который вечно всем недоволен. Я не был таким. По крайней мере не всегда. Сейчас точно нет.       Негодование переполнило меня, и я понял, что не могу более смирно сидеть. Мне нужно было двигаться, чтобы растрясти эмоции, иначе они выльются в крик, а кричать я совсем не хотел. Это бы значило, что я потерял контроль над собой и более не способен вести диалог.       Я соскочил с комода, позабыв совсем о том, что там, куда я собираюсь прыгать, более нет трехногого столика. К счастью, кошки не просто так считаются грациозными созданиями, и мне очень изящно удалось избежать знакомства пола и моей морды.       — Я говорил, что хочу другой жизни, это так. Но я никогда не говорил, что желаю жить в изгнании, как какой-то преступник или ненавистное всем чудище.       Я с разбегу запрыгнул на диван, стоящий прямо за входной дверью, пролетел над пустыми горшками и корзинами, падая животом прямо на подушки, которые на деле оказались не такими мягкими, как я думал. Они тут же полетели прочь с дивана.       — Ты говорил не противиться переменам, ты говорил их принять. Искать хорошее в них и учиться жить заново, — напомнил мне Ричард.       Я гневно набросился на лежащую на полу подушку, как будто бы это был злодей, и впился зубами в ее расшитые бока, пока мне не полегчало, и чаша терпения не опустела до половины.       — Говорил, все верно, — согласился я совершенно спокойно. — Я действительно просил тебя примириться с текущей ситуацией, но знаешь почему? Потому что выбора не было.       — Был.       — Не было того, который не включал в себя приумножение совершенных нами преступлений, — чуть повысил голос я, вновь теряя душевное равновесие. — Сейчас у нас есть такой выбор. Совершив всего одно незначительное действие, мы можем добиться лояльности короля и сохранить власть в нужных нам руках, понимаешь?       — Незначительное действие? — фыркнул Ричард, чуть поворачивая ко мне голову. — Одно? Я понятия не имел, что ты оптимист.       Я обошел его сзади на цыпочках, осторожно ступая по битому стеклу, и впрыгнул на кухонную тумбу, заваленную утварью, чтобы вновь оказаться на уровне его глаз.       — Я всегда был оптимистично настроен, если ты не заметил. Разочароваться в жизни я могу в любой момент, а вот понадеяться на лучшее надо успевать.       — Как же ты не понимаешь, Кон. Не бывает одного раза и все. Если я уступлю ему сейчас, за первым разом последует второй, за вторым третий, и я снова окажусь на побегушках у короля, не имея и половины того, что у меня было до этого.       — Придет второй раз, требуй помилования. За третий не меньше, чем свою землю с замком. За четвертый...       Ричард горько усмехнулся.       — Не мне тебе объяснять, как за свою работу вымогать, — разозлился я. — Ты можешь выманить у него все, что угодно.       — А он может отправить меня на костер, — развел руками Ричард.       Я с грохотом уронил на пол кастрюлю и побрел дальше, через печку на другую тумбу, чтобы поймать взгляд злодея, который он от меня так старательно прятал.       — Не отправит он тебя никуда! — рявкнул я. — Ты совсем дурной? Ты ему нужен, Ричард. Это ясно, как день.       Ричард не ответил. Он и сам это знал, но отчего-то не желал признавать очевидного. Или сомневался. Я не знаю.       — Послушай, он пришел к тебе, а не к кому-то другому. Ты же понимаешь, что это значит?       — Что он искренне верит, будто магия способна исцелить его тягу к мужчинам?       — Глупостей не говори, — я с раздражением ударил задней лапой по чайнику, скидывая его с печи, — дураку же понятно, что магия этого не может.       — Он дурак, но ему не понятно, — Ричард улыбнулся.       — Значит, он понижен до тупицы. И тем не менее, дело сейчас в другом.       Ричард подпер рукой щеку и посмотрел на меня утомленно.       — Давай, вещай.       Я хотел кинуть в него чем-нибудь, но поблизости ничего, что можно было подцепить лапой, не оказалось.       — Ты прекрасно знаешь, чем обернется его страсть к мужчинам, если о ней кто-то прознает.       — Ага, — Ричард зевнул, — его выведут на площадь и закидают тухлыми помидорами под раздражающее улюлюканье толпы.       — Для тебя это шутки, да? — злобно прошипел я. — Конечно, для тебя это шутки. Тебе никогда за твое мужеложство ничего не было. Все просто закрывали на это глаза. Но ты и не чертов король, Ричард. Ты просто чародей со странными причудами.       — Как будто я один в этом королевстве такой.       — В том-то и дело, что не один. Но ты единственный, кому не надо это скрывать. Впрочем, и трубить об этом на каждом углу тоже не стоит...       Ричард самодовольно усмехнулся. Конечно, для него это повод для гордости. Ему же закон не писан. И он никогда не сталкивался с серьезными гонениями из-за своих сомнительных пристрастий.       Пусть времена, когда мужеложство считалось страшным грехом, за которое можно было убить жестоко и кроваво, уже были давно позади, но в головах больших масс это все еще было чем-то непростительным, мерзким и неправильным, достойным если не презрения, то как минимум осуждения.       Отрицание реальности никогда не меняло ее сущности. Мы продолжали делать вид, что этого нет, вместо того, чтобы принять все, как есть, и этим сильно усложняли себе жизнь.       Даже для верхушки власти, которая могла себе позволить сокрыть свои секреты в дорогих борделях или за закрытыми дверями собственных имений, разглашать эту информацию не стоило. Ее могли и обязательно бы использовали против.       И королю стоило помалкивать вдвойне, ведь злопыхателей у него в разы больше, чем у любого в замке. Если узнают, заклеймят позором, и можно будет не рассчитывать, что он, презренный мужеложец, удержит корону на голове или голову на плечах. А злодею все бы шутки шутить...       — Ричард, подумай. Он пришел к тебе, изгнанному с позором чародею, явно точащему зуб на корону, не потому даже, что верит в магическое исцеление, а потому, что только тебе он может доверять. И это много говорит о текущем положении дел в замке...       — Вот как, — пробурчал Ричард, вырисовывая пальцем на столе бессмысленные знаки, похожие на руны. — Не тому он свой секрет доверил.       Я заскрежетал зубами. Упертость злодея стачивала мои нервы в ноль. Я перестал понимать этого упрямца. Что ему еще нужно было?       Он ведь ждал столько времени, что кто-то придет и попросит его вернуться или объявит хотя бы о такой возможности. И, буду честен, я совершенно не был рад той призрачной вероятности, что это случится, потому что знал, что Ричард, пусть в свойственной ему высокомерной манере, но примет предложение и вернется. Или же, воспользуется любой возможностью вернуть себе тот уровень комфорта, что был утерян.       Я не хотел возвращаться обратно ко двору и начинать заново проходить круги ада. Для меня это был изведанный, давно пройденный путь, на который ступать вновь не хотелось. Я всей душой желал смены обстановки и, поначалу, мне даже казалось, что изгнание это именно то, чего я желал. Но казалось так недолго.       Уже и не знаю, когда я тоже начал желать, чтобы кто-то постучал к нам в дверь. Со временем мои надежды угасли, ведь умом я понимал, что если не пришли раньше, то никогда и не придут. И пусть в глубине души я все так же не хотел, чтобы это случалось, я понимал, что все лучше, чем здесь. Если будет хотя бы шанс, что можно вырваться отсюда, им стоит воспользоваться.       И мне казалось, что в этом мы с Ричардом были солидарны. Похоже, я ошибся.       Кто знает, может, приди король двумя днями ранее, он и застал бы тот момент покорного ожидания на грани отчаяния. Но сегодня утром Ричард подвел черту.       Я знаю, он ждал слишком долго. Для него было унизительно признавать, что он нуждается в короне гораздо больше, чем она в нем. И если он сказал себе «хватит», гордость не позволит ему просто так отказаться от своих слов.       Он дал короне достаточно времени, чтобы одуматься, и не его вина, что они опоздали.       Я все это понимал, но...       — Послушай, я не прошу тебя вернуться обратно на службу или стать ему доверенным лицом, я просто говорю тебе... почему бы не попробовать?       — Не попробовать что? Помочь ему заделать наследника?       Ричард надул губы и поднял на меня скучающий взгляд.       — Какой ты аморфный, — недовольно фыркнул я. — Мне больше нравилось, когда ты злился.       — Я устал злиться, — вздохнул Ричард. — Все, что я делал последние годы, так это злился. Это чертовски выматывающее чувство, Кон, которое, конечно, поддерживает твою волю к жизни, но еще и выжигает тебя изнутри. И когда оно прогорает... — он взмахнул рукой неопределенно, — не остается ничего.       Отлично, злодей иссяк. И что теперь делать?       Я знаю, мне стоило предусмотреть. На смену бурным эмоциям всегда приходит апатия, и нужно время, чтобы выбраться из этого состояния. Просто мне казалось, что этот этап мы давно прошли. Разве его лежание сутками на пролет в постели, глядя в потолок, не было апатией? Разве то, что к нему вернулись силы, не значило, что он из этого состояния вышел?       Я уже не понимал, что происходит.       У меня у самого в голове была каша. Чего я хочу? Как я к этому отношусь? Да черт его знает. Я запутался.       Мы в этом доме с ума сходили. Варились в собственных негативных эмоциях, как в котле. Нам нужно было отсюда поскорее выбраться, пока мы не превратились в тех, кем никогда быть не хотели. Я уже от себя не в восторге, и меня это сильно разочаровывало. Ричард больше не походил на себя прежнего, и мне все сложнее было находится с ним рядом. Если так и дальше продолжится, мы точно друг друга поубиваем. Нам нужно чуть больше пространства друг для друга и для самих себя, иначе совсем озвереем, и не останется в нас ничего разумного.       — Возьми себя в руки, Ричард, — в приказном тоне сказал я, хмуро на него глядя. — Ты совсем расклеился. Это не дело.       — Я просто устал, Кон, — злодей уткнулся лицом в ладони. С его губ сорвался обреченный вздох.       Он слишком часто вздыхал в последнее время. Такое чувство, будто хотел перевести дух. Что поделать, он ведь всю свою жизнь бежал без оглядки и только сейчас остановился.       — Меньше всего я сейчас хочу во все эти дворцовые интриги впутываться. У меня не осталось на это сил.       Знаете, иногда ты достигаешь предела своего терпения и понимания. Вот и я своего достиг. Все это время я старался быть на стороне Ричарда, считаться с его чувствами, быть понимающим и терпеливым котом, но хватит с меня. Такое чувство, что чем больше я с ним сюсюкаюсь, тем сильнее он превращается в мямлю и неженку, что не играет на руку ни мне, ни ему.       Раздражает.       Я столкнул с тумбы один из флаконов, вдребезги разбивая его об пол.       Теперь я понимаю. Мне хотелось превратить этот дом в хаос с кучей битого стекла, потому что именно так ощущалась моя голова, с ворохом разрозненных мыслей и неясных противоречивых чувств.       — Скажу тебе так, Ричард. Нет у нас времени на твое нытье.       Я неспешно стал прохаживаться по краю тумбы, мягко ступая лапами по деревянной поверхности. И каждый раз, когда в зоне досягаемости оказывалась очередная склянка, я ронял ее на бок и подталкивал к краю. Она катилась с тихим громыханием, а затем падала вниз, разбиваясь. Этот звук был усладой для моих ушей. Успокаивающая мелодия, которая дарила облегчение.       — Нам выпадает отличный шанс перевернуть игру, и я не позволю тебе его профукать только потому, что ты, видите ли, устал. Уж на небольшую единовременную помощь у тебя найдутся силы.       — Я ведь уже сказал, что это не закончится одним разом.       — Но до следующего раза у тебя найдется время прийти в себя и все хорошенько обдумать.       — Кон, ты...       — Замолчи! — огрызнулся я. — Не хочу слышать твои жалкие отговорки. И жалеть тебя не стану. Нажалелся уже, хватит! Что бы ты сейчас не чувствовал, это пройдет. Если мы сейчас упустим прекрасную возможность вернуть все на круги своя, потом локти будем кусать.       Ричард покачал головой.       Может, он и хотел мне рассказать о том, что он испытывает и, может, это бы помогло мне его лучше понять. Однако в данной конкретной ситуации мне его понимать не хотелось.       — Вот только кот мне еще морали не читал.       — Тебе-то самому не стыдно, что кот тебя нравоучает? Мне бы было стыдно. Но что поделать, иногда наступает момент, когда котам приходится быть гласом здравого смысла, раз никто другой им быть не может.       — Слушай, Кон, я понимаю, что ты совсем заскучал здесь и хватаешься за любую возможность вырваться хоть на денек, но, поверь мне, помогать королю-мужеложцу неблагодарное дело.       — Ой, как будто ты впервые это делаешь, — мерзко протянул я, недовольно помахивая хвостом.       — Нет, но в том-то и дело, — Ричард развернулся ко мне. — Сейчас ситуация иного толка. Этот мальчишка не хочет играть по правилам реального мира, в котором нужно скрывать правду и изыскивать окольные пути, чтобы добиться желаемого. Он хочет, чтобы я сотворил чудо, понимаешь? — злодей принялся ударять ребром ладони о стол, обозначая этим конец каждого предложения. — Щелкнул пальцами и на одну ночь переключил его влечение с мужчин на женщин. Или не на одну ночь. Зависит от того, сколько раз ему придется кончить в свою жену, прежде чем она от него понесет.       Ричард поджал губы.       — Этот мальчишка не был рядом, когда я был в Совете. И он понятия не имеет, как работают чародеи. Ему кажется, что если я могу наколдовать цветные огоньки или наполнить его стакан элем лишь к нему прикоснувшись, то я могу решить при помощи магии любую проблему, глобальную или нет. Но мы то с тобой прекрасно знаем, что не всякую проблему можно магией решить, лишь сымитировать ее решение.       Если бы у меня были плечи, я бы непременно ими пожал. Мне было не ясно, что именно хочет объяснить мне Ричард. В смысле, я понимал, о чем он говорит, только для меня в этом не было никакой беды.       — Да, мы не можем избавить его от влечения к мужчинам, но ведь об этом и речи не шло, так? — я выразительно посмотрел на Ричарда, чуть опуская голову. — Нам всего лишь нужно сделать так, чтобы в назначенный час его детородный орган был в боевой готовности, правильно?       Ричард развел руками и покачал головой из стороны в сторону, соглашаясь.       — Дело-то плевое, — хмыкнул я. — Двойной коктейль чего-нибудь стимулирующего, приправить сверху чем-нибудь одурманивающим, чтобы голову затуманило, но не сильно. Можно добавить каких-нибудь травушек, чтобы стрелял не вхолостую. И готово! Дело сделано. Его проблема решена, а мы молодцы. Разве нет?       Ричард скрестил на груди руки. Он был настроен скептически.       — Что такое, злодеюшка? — взвыл я от отчаяния. — Почему у меня такое чувство, что ты намеренно все пытаешься усложнить?       — А может это ты все пытаешься упростить? — Ричард вскинул бровь.       — Да куда уж еще проще, дорогой? — вскрикнул я. — Ты единственный, кому он сейчас может доверять в весьма деликатных вопросах. Сделай малость, докажи ему, что ты действительно достоин доверия. Убеди его в том, что ты на его стороне. Пусть думает, что ты его единственный друг. Как только он в это поверит, он в твоей власти. Сделает для тебя все, что ты попросишь. Ты умеешь убеждать, Ричард!       Он развел руки в сторону, проглаживая ладонями столешницу. Я видел, как под его руками заплясал синеватый огонек, тут же растворяясь в воздухе.       — Он не видит во мне союзника. И пусть мне претит вести с ним дела, ему это не нравится еще больше моего.       — Выходит, он в глубоком отчаянии, Ричард. А это значит, что уже у нас на крючке. Ты же знаешь, что люди в отчаянии...       — Как только проблема будет решена, он более не будет в отчаянии. Я потеряю всякую ценность. Но это вовсе не значит, что он оставит меня в покое. Нет предела человеческой наглости, Кон. Он захочет сделать меня своим карманным чародеем, заставляя выполнять смехотворные просьбы, и будет пугать костром, если я не изволю плясать под его дудку. Вот какой он. Тупой несносный идиот, который обязательно захочет показать, кто же здесь главный. Я протяну ему руку, а он плюнет мне в лицо.       Что ж, он прав. Гэвин именно такой.       Мне кажется, его комплекс неполноценности я мог учуять еще до того, как он зашел в дом, хоть ветер и не в мою сторону дул.       Он из тех, кто отчаянно пытается казаться сильнее, храбрее, властнее и важнее, чем есть на самом деле. Он петушится и выпендривается, доказывая всем кругом, что он весь такой-растакой, но сыпется, стоит слегка до него дотронуться. На проверку он оказывается слабым, жалким, ни на что не годным человеком, желающим быть чем-то большим, чем он есть. Но в том-то и дело, что «быть» он не может, ведь как ни крути, выше головы не прыгнешь. Приходится притворяться, и в своем притворстве такие как он часто переходят мыслимые и немыслимые границы, не понимая, что те, кем они так сильно хотят быть, не только внешняя атрибутика, но и образ мысли, который сымитировать, увы, невозможно.       Все неудачники ведут себя одинаково раздражающе. И я понимаю, почему Ричард не хочет иметь с ним дел. Но иногда ради блага приходится идти на жертвы. Сейчас именно такой случай.       — Ты можешь со мной не согласиться, но я искренне считаю, что для нас с тобой лучше всего будет не помогать ему.       Я застонал.       — Знаю, он мерзкий тип, но потерпи, Ричард. Не впервой. С другими дураками справлялся, справишься и с этим. Чего тебе стоит? Ты выиграешь гораздо больше, чем проиграешь. Ты уже дал ему согласие, сейчас нет смысла давать заднюю, ты лишь ухудшишь ситуацию. Но если поможешь, да, если ты поможешь, перед тобой откроется масса возможностей, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу так, как тебе этого хочется. Всего-то и надо разок наступить гордости на горло.       — Не хочу, — одной короткой фразой Ричард уничтожил мою пламенную речь. Он сказал это так уверенно, как будто все было решено.       — Чего? — удивился я.       — Я не хочу, Кон, — вкрадчиво повторил Ричард. — Ты разглагольствуешь о том, что нам нужно пойти на небольшие жертвы ради смены текущего положения дел, как будто это само собой разумеющееся. Но что если я не хочу ничего менять? Ты хочешь. И с такой легкостью подменяешь мои желания своими, не утруждая себя даже из вежливости поинтересоваться, чего желаю я.       — Ты?.. — я не мог поверить его словам. — Ты серьезно?       — Да, я серьезно. Абсолютно серьезно.       Голос Ричарда зазвучал эмоциональнее и звонче. И этот звук был непривычен моему уху, потому что, казалось, что он впервые за все это время говорил искренне и был заинтересован в том, что говорит.       — Меня вполне устраивает текущее положение дел. Один лишь ты им недоволен. Но знаешь что? Ты непостоянное животное, которое вечно недовольно тем, что имеет. Ты пятьдесят лет мне ныл о том, как осточертел тебе замок и как сильно ты хочешь убраться оттуда куда подальше, на свежий воздух. И вот мы здесь, — Ричард обвел руками дом. — Прошло двадцать лет, ты завел свою шарманку «давай вернемся обратно, Ричард, мне там было хорошо». Но я клянусь, как только мы вернемся, тебя хватит лет на десять, не более, и тебе снова захочется сменить обстановку. В этом весь ты. Тебе никогда не будет достаточно того, что у тебя есть. Тебе вечно будет хотеться чего-то большего, чего-то недостижимого. Просто чего-то другого, потому что ты искренне веришь, что не здесь, но где-то там ты обретешь покой и будешь счастлив. Но ты не будешь. Как только ты получаешь желаемое, ты разочаровываешься и начинаешь хотеть чего-то другого, опять веря в то, что получив это будешь счастлив. Я не против твоих поисков лучшего места, но когда же ты поймешь, что для тебя его нет? И пока ты это не поймешь, мы будем скакать туда-сюда, в надежде, что хоть где-то ты обретешь гармонию с собой.       Вот оно значит как? Это я тут главный злодей, который приписывает собственные желания другим, как само собой разумеющееся. Ясно-ясно, Ричард.       Нет, мне не обидно. Хотя, вру, конечно обидно. И больше всего за то, что он меня обвиняет в том, что сам делает постоянно. Но ему ведь простительно, потому что он чародей, а я всего лишь его кот, который не имеет собственного мнения и даже права чего-то хотеть. Все, что я могу, так это смиренно принимать как должное любое его решение, нравится мне оно или нет. Только он здесь решает за нас двоих.       Я говорил, что мне это нравится? Да, мне так было спокойнее. Всегда казалось, что ему виднее, ведь он смотрит далеко вперед, а я вижу только то, что перед носом лежит. Но, может, не стоило ему позволять думать, что он лучше знает, что хорошо для меня?       — Послушай, нравится тебе это или нет, но мне достаточно того, что есть сейчас. И я не собираюсь рвать жопу ради неблагодарного засранца лишь для того, чтобы вернуть тебе тот уровень комфорта, к которому ты привык. Тебе это очень быстро осточертеет вновь, а я буду связан по рукам и ногам обязательствами, которые не смогу так легко отбросить. Так что нет, Кон. Я не хочу ему помогать. Не потому даже, что он неблагодарная идиотичная сволочь, а потому что пути назад не будет. Мы не сможем просто сказать «хватит» и вернуться к тому, что было. Поэтому я не хочу в это ввязываться. Мне и так хорошо. А он пусть со своими проблемами сам разбирается. Нас это не касается.       Я стиснул зубы.       Мне хотелось кричать, все крушить и ломать. В груди бушевала огненная буря.       Я был не согласен. И больше всего меня раздражало то, что он опять принимал решение, руководствуясь своими личными интересами, но подавал это так, как будто все это делается ради нашего с ним блага. Пусть я был не прав, решив, что он, как и я, хочет отсюда вырваться, но обвинив меня в том, что я приписываю ему свои прихоти, он следом же открытым текстом сказал, что ставит свои желания выше моих. Для него они приоритет, а я могу перетерпеть.       Какая же он, все-таки, свинья. Эгоистичная, мерзкая свинья.       Я даже не могу подобрать слов, чтобы описать свои чувства. Я негодовал? Обижался? Злился? Ненавидел его?       Мне кажется, все вместе. Это перемешалось, превращаясь в новое чувство, чертовски сильное и агрессивное, которое требовало от меня насилия. Не важно какого, мне просто было очень обидно и больно, и я хотел вернуть ему это в двойном размере.       Его слова меня обесценивали. Не в первый раз, скажу я вам. Но впервые это ударило по мне с такой силой. Я был в ярости. Представьте, что единственный, кто у вас есть, вами горячо любимый и обожаемый, относится к вам как к какой-то игрушке. Я всего лишь раздражающий голос на фоне. Меньше, чем домашнее животное. Настолько незначительный и неважный, что мое мнение даже можно не учитывать. У меня его все равно нет.       Что ж, тогда все, что я скажу дальше, не будет иметь значения, потому что этих слов не должно существовать.       — Вот оно как? — я растянул пасть в подобии кривой усмешки. — Хочешь сидеть здесь, как в клетке, до конца своей сраной жизни? Предлагаешь, просто довольствоваться этим? Знаешь, пусть я и сказал тебе смириться, но я никогда не верил, что ты это действительно сделаешь. Потому что для меня ты был тем, кто не довольствуется малым. А оно вон как оказалось...       Я не был уверен, что действительно ошибся. Трудно поверить, что это именно та жизнь, которой Ричарду достаточно. Он, трудяга и деятель, не способный провести и дня в безделье, выбирает тихую и размеренную жизнь, полную бесконечной скуки? Он, привыкший к бешеному ритму, к постоянно сменяющимся событиям, лезущий на стену, когда ничего не происходит, говорит мне, что жизнь в изоляции его устраивает? Нет, это даже звучит смешно. И мне просто интересно, как долго он сможет продержаться, прежде чем начнет сходить с ума от того, что не может найти себе занятие.       Я просто не верю в это. Мне кажется, что дело тут в другом. Он просто боится. Ему стыдно за то, что его выгнали, но возвращаться обратно страшно. Он более не так уверен в себе, как был раньше. Проиграв однажды, он боится, что это может повториться, и потому предпочитает сдаться сразу, чтобы не потерпеть поражения вновь.       — Ты трус и слабак, Ричард. Я сильно ошибался в тебе. Мне казалось, что ты из тех, кто падает, а затем встает и идет дальше с гордо поднятой головой, но ты опустил руки после первой же неудачи. Ты не боялся поражений, только потому, что никогда не проигрывал. Я думал, что все твои победы результат твоих упорных стараний, но сейчас вижу, что ошибался. Ты просто никогда не встречал достойного сопротивления. Все это время тебе просто везло. Если ты не прикладываешь усилий, если не превозмогаешь, то в чем же проявляется твоя сила? В смиренном принятии удачно складывающихся для тебя событий?       Я сказал это так холодно и четко, что сам себе удивлялся. Думал, что тело будет сводить от злости, заставляя голос дрожать, и ничего путного и связного не придет в мою затуманенную голову. Однако я был чертовски спокоен, и будто бы декламировал все, что давно накипело.       Меня это даже испугало. Никогда раньше, казалось, я не чувствовал такой ясности, как сейчас. Все стало предельно просто и понятно.       Куда подевалась моя ярость? Я говорил так легко, как будто мне было совершенно плевать, но что-то зудело в груди, намекая, что меня это все еще волнует. Вот только недостаточно сильно, чтобы замолчать или подбирать нужные слова, как я делал все это время, чтобы не дай бог не покоробить хрупкое душевное равновесие Ричарда.       Наконец-то я мог просто отпустить вожжи. Мы достигли той точки, когда нужно просто высказаться, чтобы вскрылось реальное положение вещей. Когда мы молчим и думаем себе что-то, терпим и ждем, что однажды все наладится, ничего не меняется.       — Я думал, что не смогу разочароваться в тебе сильнее, но вот он я, исследующий новые горизонты моих разочарований. Похоже, время надежд на лучшее я упустил.       На лице Ричарда было легкое недоумение, но глаза его были абсолютно пусты. Казалось, он и не слушал меня вовсе. Витал в своих мыслях, опять пропуская мой бубнеж мимо ушей, как постоянно это делал раньше. И мне стало обидно. Захотелось надавить побольнее, чтобы быть услышанным, но в то же время захотелось все бросить и уйти, потому что пытаться достучаться до человека, который с тобой не считается, абсолютно бессмысленно.       — Продолжай упиваться своим горем и жалеть себя, как делал это двадцать лет. А с меня хватит. Я больше не хочу тебя жалеть и понимающе ожидать, когда ты, наконец, встанешь на ноги. Очевидно же, что никогда этого не случится.       Весь пол подо мной был усыпан острыми осколками. Чтобы не рисковать лапами, я перепрыгнул через рукомойник на угловую тумбу, рядом с дверью в умывальню, а оттуда одним большим прыжком на кресло в углу. Заскрипели по полу ножки, затряслись опасно полки рядышком. Я перебежал по сундуку на соседнее кресло, а оттуда взобрался на любимый комод. Мне всего один прыжок оставался до свободы, но прежде чем уйти, я повернулся к застывшему злодею, и бросил язвительно:       — Рожденным ползать, Ричард, не следует забираться высоко, изображая из себя птиц. Падать будет больно.       Я выпрыгнул в окно. Лапы ощутили траву, клочьями прорастающую через мягкую землю.       Под окном было изрядно мной вытоптано. За столько лет, конечно, трава здесь уже нормально не росла. Я никак не мог приучить себя заходить через дверь.       Я пробежал вдоль поросшей плющом стены. Под ним прятались сгнившие бревна, заменить которые никогда не дойдут руки. Пока дом не разваливается, все сойдет. Главное, чтобы выглядел обжито и аккуратно, на остальное плевать.       Прямо за домом с редких деревьев начинался лес. Загадочное место, изведать которое не представлялось возможным. Не знаю, насколько далеко он простирался вширь или насколько был глубок, у меня никогда не было желания проверить.       От Ричарда я слышал много баек о нем, и не могу сказать, что не верю в правдивость хотя бы половины. В конце концов, кто знает, что кроется в чаще. Туда я никогда не забредал и, если честно, не горел желанием. За много лет блужданий, я очертил для себя безопасную зону, за которую никогда не выходил. Не считал себя трусом, но все равно боялся. Задницей своей кошачьей чуял, что не стоит одному заходить слишком далеко — есть огромный шанс не вернутся.       Но сегодня я не хотел возвращаться. Мне хотелось потеряться в густой тени деревьев, потому что я ощущал себя потерянным. А леса, особенно такие как этот, всегда манят заблудшие души, чтобы ими вдоволь насытится. Потеряшки и обреченные отличная почва, из которой, правда, ничего хорошего не может прорасти.       Я не боялся этого леса. Не в той степени, в которой должен, по крайней мере. Я ведь и сам порождение магии, хоть и не чистое ее творение. Впрочем, ничто в этом мире не является таковым.       По законам магии нельзя из ничего создать нечто, но можно с ее помощью деформировать и видоизменять уже сущее.       Магия — всего лишь незримая материя, обуздав которую, можно творить чудеса. Однако стоит понимать, что «чудом» называется исключительно нечто возможное при определенных условиях, но никак не нечто невероятное, сотворить которое не дано никому, даже великому держателю вселенной.       Я — настоящее магическое чудо. Не каждый может сотворить подобное мне создание. Но, по правде, я понятия не имею, зачем кому-то вообще это делать и кто решил, что это имеет смысл.       Процесс создания такого, как я, весьма труден и опасен для всех сторон, но на мой субъективный взгляд совершенно не оправдан. Я всего лишь болтливый кот с чрезмерно долгой жизнью, конца и края которой не видать. И если кто-то искренне думает, что я несу какую-то пользу, имею практический смысл или являюсь атрибутом магии, спешу вас разочаровать. В магическом смысле я бесполезен.       По правде, я всего лишь экзотическое домашнее животное, не более. И нужны такие как я, скорее всего, для того, чтобы скрашивать одиночество долгожителей, чье близкое окружение имеет свойство быстро умирать. Согласитесь, когда вокруг вас люди мрут, как мухи, построить с кем-то длительные отношения не представляется возможным. Познакомиться не успеете, как уже хоронить надо. И чтобы в одиночестве чародеи крышей не ехали, наверно, мы и нужны. Хотя черт его знает, может, у этого есть какой-то другой смысл. Не знаю, не спрашивал. А если бы спросил, вряд ли бы кто-то сказал. Вся эта акция «каждому чародею по домашнему любимцу» длится так долго, что уже никто и не помнит, с чего и почему она началась. Просто всегда так делали и останавливаться страшно. Вдруг есть в этом какой-то смысл, а они прекратят и все — баланс пропадет, мироздание рухнет.       Я начинал сводить себя с ума. Мне совершенно противопоказано оставаться одному. Когда это происходит, я усиленно думаю всякие глупости. Самому от себя тошно.       Лес становился мрачнее с глубиной. У самой кромки еще ничего, вполне светло и кроны не такие густые. Небо не видать, но свет просачивался.       А дальше кроны становились гуще, и уже не различить где ночь, а где день. Как только увижу голые стволы, пора будет поворачивать назад. За ними только кромешная темнота, в ней обитает страшное. Не материальное, но потаенное. И чувства обостряются в разы, все тело превращается в голый нерв, и мир ощущается совсем по-другому.       По правде, я понятия не имею, что там за этой незримой линией, которую я никогда не пересекал. Не могу даже предположить. Возможно, за чертой есть вещи, которые мое воображение просто не может выдумать, потому что ни с чем подобным доселе не сталкивалось. Это будоражит меня и в то же время страшит. Я очень хочу выйти за пределы безопасной зоны, но здравый смысл меня останавливает.       Здесь в общем-то нечего делать, кроме как бесцельно бродить, любуясь местной флорой и фауной. Все здесь такое необычное и интересное, однако только для тех, кто никогда здесь не был. А я постоянно сюда заглядываю, для меня все здесь стало обыденным.       Помнится, на границе есть овраг с целой поляной маре. Такие ярко-голубые цветы с широкими волнистыми лепестками. Мне доводилось видеть их раньше, но не в таком количестве. Когда их много, они походят на море в лунную ночь.       Есть здесь еще странные деревья с красными вулканическими прожилками. Если приглядеться, можно увидеть, как они пульсируют, и очень походят на вены, по которым течет огонь.       Ричард говорил, что это не огонь, а древесный сок и он очень даже вкусный. У меня, однако, ни разу не возникало желания попробовать. Думаю, что те, кто решился на это, либо были в отчаянии, либо дураки. Впрочем, иногда это одно и то же.       Все же этот лес красивый. И только зайдя достаточно глубоко можно оценить его красоту по достоинству. Здесь, в полумраке, все иначе. Питаясь светом солнца, луны и звезд, лес превращает его в нечто иное, поистине волшебное — в свой собственный свет, многоликий и многогранный.       Лес живой. Он будто обладает разумом, пусть и примитивным. Он одна большая сущность, сложившаяся из множества других. И он поглощает все, что в нем оказывается.       Иногда, когда я провожу здесь много времени, я начинаю ощущать, как сливаюсь с ним. Не телом, но разумом своим. Это очень странное ощущение, но оно не пугающее, пока ты его в полной мере не осознаешь и не начнешь сопротивляться. Напротив, пребывание здесь опустошает голову и успокаивает нервы.       Быть частью чего-то большего, чем ты есть, на самом деле прекрасно и умиротворяюще. За пределами этого места я ощущаю себя маленьким и беспомощным, совершенно неспособным существовать в огромном мире. Но здесь все иначе. Я просто растворяюсь в этом воздухе и обретаю гармонию, а когда возвращаюсь домой, чувствую себя еще меньше и слабее, чем когда уходил.       Не хочу возвращаться. Хочу остаться здесь навсегда. Здесь мне спокойнее. Все кажется таким мелочным и ничтожным. Во многом даже смехотворным. Когда ты часть чего-то настолько всеобъемлющего и вечного, как этот лес, нет желания уделять внимание условностям и заковыркам человеческого мира. Все это так бессмысленно, на самом деле.       Но знаю, стоит отсюда выйти, как мир обрушится на меня всей своей невыносимой тяжестью. И все, что кажется бессмысленным и неважным сейчас, внезапно обретет смысл и важность. Я слишком мал, чтобы существовать где-то там, за пределами здесь.       Не хочу возвращаться в тот дом. Для меня вынужденное присутствие там — почти добровольное заключение. Я сыт по горло этими стенами, полом и потолком, столами, комодами, тумбами и сундуками. Мне там теснее, чем в замке. И если честно, я больше всего в этом мире хочу вырваться из этого дома навсегда.       Говорит ли во мне непостоянство? Я не знаю. Но быть привязанным к одному единственному месту, не имея возможности его покидать, это точно не для меня.       Может, Ричард прав. Я не могу усидеть на одном месте, потому что нет покоя в моей душе. Я все стремлюсь к чему-то, а может, от чего-то бегу.        Если дело и вправду во мне, то мои скитания не имеют смысла. Я не обрету покой ни в этом мире, ни в том. Это чертовски удручает.       Да, должно быть Ричард прав. Я непостоянный. Но мое непостоянство лишь от того, что я не могу никак понять, что я такое и чего же в самом деле хочу. Я чувствую, как будто мне чего-то очень сильно не хватает, и все мое существо стремится восполнить нехватку. Вот только я понятия не имею, что же это такое. Просто ощущаю пустоту внутри себя, которая разрастается с каждым годом, и меня это очень сильно пугает. Мне кажется, что однажды она проглотит меня, ничего не оставив.       К ночи я оголодал, и стало мне совсем грустно. Не только пустоту в моей груди, но и пустоту в моем желудке заполнить мне было нечем. С горя стал жевать грибы, растущие у корней деревьев. Они были яркими, а значит ядовитыми. Да и у меня было сугубо саморазрушительное настроение. Все так удачно совпало, что я объелся ими и завалился на подушку из мха ожидать прихода смерти.       Мой идеальный план, полный драматизма и трагичности, оказался не таким идеальным, как я думал. Я все ждал и ждал, когда же придет костлявая, протянет свою ручку, но то ли у меня в запасе были еще жизни, то ли грибы оказались не настолько ядовитыми, чтобы меня убить, и случилось совсем не то, что я планировал.       Я ждал прихода смерти, а получил просто приход. Меня стало плющить, при чем в прямом смысле этого слова. Было ощущение, как будто что-то очень тяжелое вдавливает меня в землю, не давая пошевелиться. Я лежал на спине, прижав лапы к туловищу, и глядел ввысь. Не в небо, его здесь видно не было, но в черноту, которая находилась над моей головой. И в этой черноте плавало что-то маленькое и светящееся, похожее на звезды, но вряд ли это они. Не могут они настолько быстро и хаотично перемещаться по небосводу. Не уверен, были ли «звезды» представителями местной фауны или моими галлюцинациями, да и какая разница? В том состоянии, в которое меня погрузили грибы, сложно было думать мысли. Голова была совершенно пустой. Все, что я мог, это завороженно наблюдать за светящимися точками, пока сам лес вокруг меня вибрировал яркими красками.       Я ощущал себя овощем. Не мог шевелиться, думать и даже дышал как-то неуклюже. Попытался что-то сказать, но смог лишь промычать.       Это походило на сильное опьянение. Я начал понимать всех тех деревенских пьяниц, которые топили в алкоголе свои проблемы. Когда ты в таком состоянии, действительно о проблемах совсем не думается. Хочется просто лечь и слиться со вселенной, пропуская через себя ее вибрации.       Может, действительно стоило начать пить? Что еще делать в этой дыре, кроме как спиваться? Когда твоя реальность такова, хочется сделать все, чтобы от нее абстрагироваться. И, если честно, не могу осуждать более никого, кто так делает. Я был неправ, но сейчас прозрел.       Должно быть, я гораздо больше человек, чем сам думал. Стойте, что за вздор? Я ведь и есть человек. Пусть в измененной форме, но все с тем же неизменным содержимым. Разве нет?       Господи, что я вообще такое? Полноценным человеком быть не могу, да и кота нормального из меня не вышло. И вот оно. Старый добрый кризис личности.       Я был сейчас непривычно беспомощным, но это совсем не пугало. Напротив, было совершенно плевать. Я совсем ничего не чувствовал. И если так выглядит и ощущается приближение смерти, подумал я, то и ладно, и черт с ним. Пусть будет так.       И меня окутала темнота.       Наверно, я просто уснул, а может потерял сознание, не в силах выносить какофонию звуков и мешанину красок, в которую в конце превратился мой бред.       Сколько я спал или сколько пролежал под грибами — сказать было сложно. Определить день или время суток даже примерно не представлялось возможным. Впрочем, я даже не стал пытаться. Мне было очень плохо.       Голова гудела, в животе разливалось неприятное тошнотворное чувство, очень сильно хотелось пить. Такое пробуждение только врагу и пожелаешь. Выходит, что я сам себе враг, раз решил обречь на такое.       Я еле смог перевернуться на живот и встать. Лучше бы этого не делал. Меня сразу стошнило, однако, вопреки ожиданиям, легче не стало.       Все очарование леса куда-то испарилось. Больше не было той романтичной атмосферы, побуждающей тебя закопаться в мох и уснуть навечно. Хотя нет, от этого я бы не отказался. Действительно хотелось лечь и сдохнуть, но без красивого трагизма. Просто сурово и реалистично.       Теперь мне очень хотелось домой. Наверно, стоило пережить это отравление лишь для того, чтобы осознать, что мне может быть где-то гораздо хуже, чем там.       На ватных лапах я побрел домой. Глаза еле различали дорогу. Я не был уверен, что мне хватит сил или желания преодолеть весь этот путь назад. Мне просто хотелось упасть на землю и плакать, пока не придет Ричард и заботливо не унесет в постель.       Очень сложно быть сильным и независимым, когда тебе плохо. Хочется, чтобы обязательно кто-то был рядом и обнимал твое изможденное тельце. Готов был простить злодея лишь для того, чтобы он позаботился о бедном больном мне. Но в то же время не хотел его прощать, потому что он засранец. И не желал его видеть, потому что велика была вероятность, что вместо того, чтобы меня пожалеть, он станет читать мне проповеди. Нет уж, увольте. Пусть только попробует, я точно ему что-нибудь откушу. Или драматично выброшусь из окна. Зависит от того, на что хватит сил.       Дорога у меня заняла бесконечно много времени. Я был почти уверен, что никогда из леса не выберусь. Не хотел возвращаться и вот, как говорится, пожалуйста. Это мне за все мои грехи наказание.       Когда стало светлеть, я понял две вещи: я почти выбрался и сейчас чертов день. Может, не так уж и долго я блуждал. Сейчас окажется, что меня не было всего пару часов, а для меня прошел целый день.       Уже тогда мне резало глаза от света, и я морщился недовольно, прикрывая один глаз, потому что двумя смотреть не мог. Однако, когда я вышел к дому, оказалось, что я сильно недооценил мощность солнца. Оно не просто светило, оно пыталось меня испепелить.       После прохладного темного леса, находиться в реальном мире было невыносимо. Оказалось, до этого мне было не так плохо. Сейчас я буквально был готов содрать с себя шкуру, в ней было невыносимо душно и жарко. Голова болела с удвоенной силой, каждый вдох обжигал горло, от этого тошнило сильнее и реальность почему-то стала плыть. Я еле держался на ногах и преодолел оставшийся путь исключительно на волевых, с мыслью о том, что сейчас впорхну в прохладу дома, улягусь на мягкие подушки, обняв свое Чучело, и буду драматично страдать до тех пор, пока злодей не решит прекратить мои мучения.       Окно было по-прежнему нараспашку. Такое бывает редко, и я почти уверовал, что недолго отсутствовал, однако учуяв странный тошнотворный запах, который сочился на улицу из дома, понял, что окно призывно распахнуто вовсе не для меня. Я бы даже обиделся, если бы мне не было так дурно. Возвращаться в дом резко расхотелось, но я взял себя в... лапы, собрался с силами и решительно прыгнул в окно, надеясь, что комод все еще стоит там, где я его оставил, и мое тощее тельце сможет до него долететь.       — С возвращением, Кон, — послышалось сразу же, как моя тушка плашмя упала на комод.       Больших усилий мне стоило поднять взгляд.       — Я дома.       Ричард порхал у круглого столика, полностью заставленного склянками, пустыми и не очень. Там же, на краешке, поверх видавшей виды скатерти, небрежно наброшенной, чтобы не изгваздать стол, была агатовая ступка с пестиком, какие-то бутылочки и коробочки с порошками, а между ними воронка.       Я перевел взгляд и обнаружил, что близлежащие поверхности тоже завалены. На одном стуле, самом ближнем, опасно кренясь, была стопка книг, на втором — бочонок с неизвестным содержимым. Все кухонные тумбы были завалены какими-то травами, магическими кристаллами, плоскими камнями — скорее всего обычными — и грязной посудой, которую явно использовали совсем не по назначению. На чугунной кривоногой печке стоял котел, который еще во время переезда был заброшен в самый дальний угол и больше не доставался. В нем что-то неприятно булькало и, судя по всему, именно от этого варева и шел тот самый тошнотворный запах.       — Чего это ты тут с утра пораньше кашеваришь? — поинтересовался я, недовольно морщась.       — А? — Ричард поднял на меня недоуменный взгляд. — Уже глубоко за полдень. Совсем ты загулял, приятель.       Я тяжело вздохнул и пополз к краю комода, чтобы уронить себя на одно из кресел, подальше от испепеляющего солнца. От кошачьей грации, которой я так гордился, не осталось и следа. Все, что я мог, это ползать, падать и перекатываться, как мешок с картошкой. Именно это я и сделал — перекатился и упал в объятие подушек — о чем незамедлительно пожалел. Пусть приземление и было мягким, от таких резких перемещений в пространстве моя голова чуть не взорвалась, потому я уткнулся мордой в подушки и прижал лапами голову. Казалось, что ее распирает, и это было чертовски больно. Меня сильно мутило. Несмотря на это, пустой желудок издал протяжный вой. Я страдальчески застонал.       От мыслей о еде меня тошнило с удвоенной силой. Как бы я ни был голоден, есть мне не хотелось совершенно. Только разве что водички попить, чтобы желудок к позвоночнику не прилип. От остального я бы предпочел отказаться.       Как только голова успокоилась, я перевернулся набок, растопыривая лапы, и, недовольно помахивая хвостом, стал созерцать злодея, ожидая, когда же он обратит на мои страдания внимание. Он совсем не торопился это делать. У него, как и в то утро, было излишне приподнятое настроение, что в контексте всего происходящего казалось мне странным вдвойне.       А разве не странно? Он вел себя так, будто ничего не случилось. Будто не было ни вчера, ни двадцати лет беспросветной задницы. Словно мы только-только переехали сюда и все у нас хорошо. Это странно.       — Я оставил тебя всего лишь на сутки, и ты превратил наш дом в логово истландских ведьм? Этому есть какое-то объяснение?       — О каких сутках идет речь? Тебя не было три дня.       — Три дня? — настороженно переспросил я, приподнимаясь.       Мне как-то с трудом верилось, что я мог отсутствовать так долго. Мои внутренние часы, интуитивно угадывающие время, твердили мне, что прошло не более дня. Да и когда я вернулся, мало что кардинально изменилось. В смысле, вытащить из укромных мест свои магические принадлежности и захламить ими дом Ричард мог и за пару часов. Неужели грибы? А может сам лес исказил мое восприятие времени? Там, в темноте, где никогда не светит солнце, время очень условно и не имеет смысла. Легко можно сбиться и пропасть на много дней. Но я ведь и раньше там подолгу гулял и не было ни разу, чтобы я потерял счет времени. Мог ошибиться на пару-тройку часов, но не дней.       Впрочем, откуда бы мне знать? Если бы Ричард не сказал, я бы сам не почувствовал, что отсутствовал дольше положенного. Вполне могло статься, что я и раньше пропадал на дни, просто некому было мне об этом сказать.       — Именно, — подтвердил спокойно злодей. — Тебя не было три дня. Поверь, я знаю, о чем говорю. В отличие от тебя, я умею смотреть на часы.       Я лишь недовольно хмыкнул.       — Простите, Мастер, но у котов не водится карманов, чтобы носить в них часы, а таскать с собой те, — я еле дернул лапой, указывая на огромные часы с кукушкой, что стояли в углу рядом со спальней, — я и вовсе не могу.       Ричард мягко улыбнулся, покачивая головой.       — Так что же, прошло три дня, и ты совсем не волновался?       — А был повод? — Ричард вскинул бровь удивленно.       — Да! Меня не было три чертовых дня, злодей. Это повод переживать! — не сдержался я.       — М-м-м, — задумчиво протянул он, — если бы ты не явился сегодня, я бы забеспокоился. Но вот ты здесь, а значит причин для волнения нет, разве не так?       Я фыркнул.       — Тебе совсем на меня плевать. Где я, с кем я, что со мной — тебя не волнует. А ведь со мной могло что-то случиться! Неужели и на это плевать?       — Нет, но что с тобой могло случиться? — Ричард развел руками.       — Меня могли похитить или съесть, а еще я мог травмироваться или съесть чего-то не того.       Злодей упер руки в бока и посмотрел на меня укоризненно.       — Ты ведь не маленький, Кон. Я уверен, что ты можешь о себе позаботиться сам. К тому же, в этих местах ты — огромный дикий кот, в два раза больше своих сородичей, — самый большой хищник. Так что вряд ли кто-то может тебя съесть. По крайней мере точно не целиком. Разве что чуть-чуть покусать.       — Но меня все еще могли похитить! — не унимался я.       — И мгновенно бы вернули с искренними извинениями. Ты даже мертвого заболтаешь так, что он из гроба поднимется, чтобы попросить тебя заткнуться.       — Ну спасибо, — я недовольно надулся.       — Это был комплимент, — Ричард одарил меня сияющей улыбкой. — Твоя болтливость — лучшая сторона и сильнейшее оружие. Не всем, знаешь ли, дано так складно и много болтать.       Я даже немного смутился.       — Спасибо, — буркнул я, утыкаясь мордой в подушку.       — Всегда к твоим услугам, Кон.       Ричард взмахнул в воздухе рукой и отвесил мне поклон. Он что, совсем на меня не злился? Я, впрочем, тоже на него не злюсь. И в порядке вещей жить дальше, позабыв о сказанном, ведь мы оба прекрасно понимали, что в порыве чувств позволили себе лишнее и озвучили то, что никогда не думали. Злость и искренность редко бывают совместимы. Потому, ко всему, что сказано в пылу ссоры, нужно относиться скептически.       Мы просто высказались, выслушали друг друга и сделали выводы. Нам не нужно таить обиды или обсуждать сказанное, чтобы расставить все точки над «ё». Наши отношения не настолько хрупкие, чтобы их могла поколебать такая малость. Хотя, признаюсь, недосказанность и скрытность часто им вредит, а вот возможность накричаться и выговориться, напротив, очень хорошо способствуют.       От того, что мы просто приняли случившееся и двинулись дальше, я чувствовал облегчение. Здорово, когда не нужно возвращаться к уже пройденному. Мне даже немного стыдно, что я мог усомниться в злодее, и на секунду допустил, будто он просто так это не оставит.       Все же, он у меня замечательный и временами очень понимающий. Сейчас, глядя на него всего такого прекрасного, я очень остро ощущал, как же скучал по нему. Пусть для меня это были всего лишь сутки, но мне его действительно не хватало. Без него все было каким-то не таким, уж больно неправильным. Может, я слишком привык к его постоянному присутствию и более не могу представить жизни отдельно от него, а может я и не хотел вовсе. Мне с ним хорошо во всех аспектах. И даже когда плохо, это все равно лучше, чем без него.       Наверно, я и впрямь очень сильно его люблю. Так сильно, что порой это даже больно. Но это приятная боль. Мне нравится ее чувствовать, потому что она делает меня целостным и преисполняет мое существование смыслом.       Если честно, я уже и не против остаться здесь навсегда. Пусть для меня это клетка, но быть запертым в ней вместе с Ричардом не так уж и страшно. Если он хочет остаться здесь, так тому и быть. Я не против совсем. Уверен, он придумает, как сделать мое пребывание в этом доме не таким удручающим.       Сейчас, когда он снова на ногах, я верю, что жизнь с ним в этом захолустье будет иной. Как минимум, он сможет составить мне компанию. До этого он был настолько погружен в себя, что львиную долю времени я был предоставлен себе. Если в замке, пока Ричард был занят своими делами, меня занимали другие люди, то здесь мне даже поговорить было не с кем. И это сильно печалило. Теперь же, как представлю, сколько всего мы можем сделать вместе, пребывание здесь не кажется таким уж ужасным. Может, и вправду начнем кабачки выращивать?       — Скажешь, чем это ты занят?       — А ты как думаешь? — Ричард снова развел руками, непонимающе вскидывая брови.       — Я думаю, ты сходишь с ума от скуки...       — Не без этого, — согласился он, усмехаясь. — Без твоей болтовни здесь и правда скучно. Поэтому меня, кхм, немного занесло...       Ричард прижал сжатую в кулак руку к губам, смущенно оглядывая безобразие, которое учудил.       — «Немного» — это еще мягко сказано, — подтвердил я. — Тебе совсем заняться было нечем?       — Ну, — Ричард откинул назад волосы, — было чем, просто немного увлекся. Знаешь же, как бывает. Начинаешь всегда с малого, но тебе это кажется слишком простым и недостаточным, потому ты усложняешь и усложняешь, пока не теряешь контроль и не находишь себя посреди вот этого беспорядка.       — У тебя просто слишком много свободного времени, — заключил я.       Ричард лишь нервно засмеялся.       Я совсем не хотел его смутить или оскорбить. Мне нравилось то, каким он был увлекающимся. Хотя иногда это действительно походило на помешательство или полную потерю контроля, но в то же время это было очень мило.       — Это не плохо, — тут же исправился я, чтобы он не чувствовал себя виноватым, — так и должно быть. Хорошо, что у тебя есть на это больше времени.       Ричард смущенно улыбнулся.       — У меня просто слишком много свободного времени, — вздохнул он. — Потому меня так сильно и заносит. Я вообще не собирался заходить настолько далеко, но когда есть время... я имею в виду, много времени, которое нечем занять, ты не можешь выполнить простую задачу, не усложнив ее.       — Да, ты любишь все усложнять, — прохрипел я. Попытался растянуть пасть в улыбке, но морда моя почему-то онемела.       — Экспериментировать! — вскрикнул Ричард, вскидывая руку. — Я люблю экспериментировать. В том, чтобы просто усложнить себе жизнь нет никакого практического смысла! А эксперименты открывают для тебя много новых возможностей...       В этом был весь злодей. Хотя, по правде, он сильно лукавил, говоря, что не усложняет себе жизнь. Еще как усложняет. Он был перфекционистом, а это значит, что по определению тратил в разы больше сил и времени, чем это требовалось. Не умел он тяп-ляп и быстро, ему нужно чтобы все было правильно и по красоте, а если занятие его еще и увлекало, он мог уйти в это с головой.Прямо как сейчас.       — И какие же возможности ты открыл для себя на этот раз?       — Не для себя, — покачал головой злодей. — Для короля.       Я сильно удивился, но по моей онемевшей морде вряд ли можно было это сказать. Неужели он все же ко мне прислушался? В кои-то веки. Впрочем, мне уже не очень-то и хотелось. Правда говорить об этом я не стал. Опять назовет меня непостоянным.       — Так ты все же решил ему помочь?       — Ну-у-у, — протянул Ричард неуверенно, — я же уже согласился это сделать...       Я одарил его тяжелым, как груда камней, взглядом. И чего он тогда мне мозги парил, если в итоге мы пришли к этому? Зуб даю, он с самого начала собирался ему помочь, но просто захотел повыкобениваться немного. А что, не одному мне всем нервы трепать. Пусть тоже потреплет.       — Не смотри на меня так, — предупредил Ричард. — Я действительно не собирался.       — Но передумал? — саркастично переспросил я, не веря ему от слова совсем.       — Решил, что лишним не будет. Ты ведь прав. Чего бы мы ни хотели, не стоит категорически отказывать, лишая себя запасного варианта.       — О, так я снова прав? Интересная такая статистика вырисовывается...       — Да ну тебя, — засмеялся Ричард и бросил в меня скомканной тряпкой, которая почему-то пахла полынью.       Тряпка упала мне на голову, уголком прикрывая один глаз, но я даже не пошевелился. Плевать. Кто я,по-вашему, чтобы терзаться из-за таких мелочей.       Знаете, я начинаю считать это отвратительное состояние очень философским. Находясь в нем, ты смотришь на мир как-то совершенно иначе. Очень похоже на то, что происходит с тобой после длительного пребывания в лесу, просто вместо спокойствия и гармонии ты чувствуешь раздражение и ненависть ко всему сущему. А еще тебя мутит. Но это здесь не главное. Куда важнее, что ты начинаешь правильно расставлять приоритеты и перестаешь переживать из-за мелочей. Впрочем, в этом состоянии все что угодно кажется мелочью, недостойной твоего внимания. Даже если прямо сейчас грянет война или мир начнет кончаться, я не сдвинусь с места и даже ухом не поведу. Ведь паниковать и пытаться что-то сделать с тем, что от тебя совершенно не зависит, нет никакого смысла. А принять любой исход я могу и в лежачем положении.       Ричард продолжил суетиться. Мешал между собой все, что близко лежало, принюхивался, пробовал на язык, кривился недовольно. За этим процессом было интересно наблюдать. Но еще забавнее было думать, что никто кроме меня не увидит его таким. Все же Ричард в окружении людей и Ричард один на один со мной — два совершенно разных человека. С ними он глыба льда, а со мной живой и улыбчивый. Настоящий.       Мне греет душу, что только я могу его таким видеть. Пусть я не собственник, но кажется, если кому-то иному он покажет эту сторону себя, я буду очень ревновать. Хотя бы потому, что не смогу поверить, будто с кем-то другим он может достигнуть того единения, что достиг со мной. А потому доверять безоговорочно и показывать слабости кому-то еще не способен. По крайней мере мне это так видится. Не хотелось бы ошибаться.       Но разве это не собственник во мне говорит? Очень бы не хотелось, чтобы было так. Пусть умом я понимаю, что желать безоговорочно обладать Ричардом и тем более присваивать его одному себе плохо, я не хочу делить его с кем-то другим. Это очень эгоистично. Но мне просто обидно знать, что я могу быть для него не настолько важен и значим, как он для меня. Ведь сейчас Ричард для меня весь мир и никого другого мне не надо. Не верю я в то, что смогу встретить кого-то, кого полюблю также сильно и самоотверженно, как злодея. Он для меня первая и единственная любовь. Даже если бы я мог, я бы наотрез отказался любить кого-то другого. Никто не будет и в половину так же хорош, как Ричард. Просто потому что он весь такой невозможный и прекрасный даже в самых дурных и жалких своих проявлениях. И мне бы хотелось, чтобы он чувствовал ко мне то же самое. Очень бы хотелось. Иначе я буду разбит, понимая, насколько я ничтожен и насколько глуп, отдавая себя всего без остатка тому, кому это даже не нужно.       Как-то даже взгрустнулось. Нет, мне совершенно не нравится это философско-мерзкое состояние. Оно заставляет меня думать вещи, о которых думать мне бы хотелось в последнюю очередь. Не то чтобы я без него таким не занимался, просто сейчас в разы гаже от дурных мыслей и самокопаний. Заставлять себя страдать, когда ты в порядке, всего лишь способ немного взбодриться, но делать это, когда тебе плохо, истинный мазохизм, а я таким не страдаю. Или просто не хочу этого признавать. Как не погляди, но заставлять себя страдать на всех уровнях я умею как никто и только этим и развлекаюсь.       Но это в обычные дни, скучные и долгие. Сейчас же день совсем не рядовой и мне хочется комфорта. Мне хочется любви и ласки, а Ричард так некстати увлечен делами короля.       Кто-нибудь в этом доме обратит внимание на страдающего кота или ему нужно начать орать, чтобы привлечь внимание?       — Злодей, мне плохо...       Это был не крик в буквальном смысле, но вопль отчаяния. Пусть совсем немного, но это задело мою гордость. Не могло так случится, что мои муки не были видны невооруженным глазом. Впрочем, не начни я болтать, было бы куда яснее, что я при смерти.       — Что случилось? — Ричард вскинул голову и взволнованно посмотрел на меня.       — Я наелся грибов, — честно признался я. Однако про то, что это были токсичные грибы, я уточнять не стал. Ричард и так хорошо знал, что съедобных в этом лесу не растет. В нем вообще мало из того, что выглядит съедобным, на самом деле можно есть.       — Зачем? — на лице злодея появилось недоумение.       — Очевидно, чтоб сделать себе хуже, чем уже есть! — захныкал я на своем, на кошачьем. Походило это больше на предсмертные хрипы.       — Очень странный способ себя наказать, — заметил злодей.       — Хитро выдуманный, с подковыркой.       — Что ж, будет для тебя уроком на будущее.       Ричард пожал плечами.       Не знаю, чего я от него ожидал, но разве не должен был он проявить чуть больше участия? Да, я наелся грибов и с этим ничего не поделаешь. Три дня прошло, их уже не выплюнуть обратно. Но мне же плохо, черт возьми. Разве не должен был он озаботится тем, чтобы дать мне какой-нибудь микстуры или поколдовать немного над моей головой?В конце концов, мог бы хоть обнять. Неужели я многого прошу? Разве так об умирающих котах заботятся? У него сердца нет!       — Что? И ты даже меня не пожалеешь? Не приласкаешь? Спать не уложишь?       Ричард долго на меня смотрел, не шевелясь и не моргая, а затем, будто отойдя от оцепенения, помотал головой и продолжил делать то, что делал.       — Нет, ты слишком грязный.       — Это не я такой, это мир такой! — вскрикнул я, злобно. — Нельзя быть чистеньким в мире, полном грязи!       — Какая философская мысль...       — Да, потому что у меня настроение страдательно-философское. И все, что я делаю, это страдаю и философствую!       — Для страдальца ты довольно много болтаешь, — заметил Ричард.       Мой рык перешел в стон отчаяния. Забудьте все, что я думал. Этот человек для меня никто. Он бессердечная глыба льда, которая не способна на такое чувство, как любовь. Изверг! И как я только мог такого полюбить? Как жил-то с ним все это время? Говорила мне мама, не разговаривай с сомнительными незнакомцами и не бери у них конфет. Мудрая была женщина. Надо было ее слушать. Тогда бы и не узнал никогда Ричарда, и не случилось бы со мной того, что случилось. Жил бы себе спокойную человеческую жизнь и сейчас был бы уже давно мертв. А оно всяко лучше, чем жить долгую жизнь с человеком, который тебя не любит и не ценит.       — Пожалей меня! — закричал я. — Немедленно! Я требую жалости к себе!       — Бедный-бедный Кон, — покачал головой Ричард, но мне он ни капли не сопереживал.       — И это все? А где любовь? Где ласка?       Ричард чмокнул воздух, посылая мне поцелуй. Думал, что коту при смерти этого будет достаточно.       — Вот ты как, — вздохнул я разочарованно, — а я-то думал ты меня действительно любишь. А ты, оказывается, козел.       Ричард задумчиво поглядел на меня, видимо пытаясь отыскать взаимосвязь двух этих вещей.       — Ладно, вот какой план. Я дам тебе опохмелиться, — он поднял в воздух пузырек, — если ты сможешь пережить ванну.       Я простонал. Сейчас мне мыться вообще не хотелось. В принципе мысли о том, чтобы шевелиться, доставляли мне одни лишь страдания. Я знал, что если я поменяю положение в пространстве, мне станет еще хуже, чем сейчас.       — А можно мне сразу опохмелиться, а потом в ванну?       — Н-н-нет, — протянул Ричард, — потому что я не знаю, как это подействует на кота. Лучше, чтобы ты уже был чистым, когда оно подействует.       Я прищурился. Меня терзали смутные сомнения, что этот отвар подействует на меня совсем не так, как грибы. В смысле, не заставит меня лежать без движения и пялиться в одну точку. Вероятно, что я буду гиперактивен или совершенно неадекватен. Впрочем, если от этого мне станет лучше, то какая разница, да?       — Ладно, — сдался я. — Давай сюда свою пенную ванну с пузыриками!       — А обычная тебе не подойдет? — спросил меня Ричард, скептически обозревая мое тельце.       — Хочу с пеной! — заверещал я, растягиваясь на подушках и растопыривая лапы. — Хочу, чтоб пузырики летали! На меньшее не соглашусь!       Ричард тяжело вздохнул.       — Ладно, хочешь пузыриков, будут тебе пузырики. Обожди немного.       Я обмяк, тело снова скукожилось до привычных кошачьих размеров. Какое-то время я еще лежал, глядя пустым взглядом в потолок, слушал, как рядышком гремит склянками Ричард, что-то бормоча себе под нос, и просто ни о чем не думал. Когда в голове пусто, ей было как-то легче.       Глаза мои потихоньку слипались, потом разлипались и снова слипались. Иногда звуки внезапно пропадали, и я проваливался в пустоту, а затем выныривал из нее, будто из воды, и все возвращалось на свои места.       Мне не хотелось принимать ванну. Я бы предпочел остаться, как есть. Отоспаться немного и только потом с новыми силами заняться своим внешним видом. В такие моменты как этот, на него особенно плевать. Не так уж это и важно в масштабах вселенной.       И пусть мне было плевать, я знал, что нужно себя превозмочь. Наверно, мне станет легче, когда я отмоюсь от всей этой грязи прошедших дней. С этими мыслями я и уснул.       — Кон, — нежно прошептал Ричард в самое ухо. Я поежился от его голоса и лениво приоткрыл один глаз.       Не знаю, сколько времени я провел в небытие, должно быть не так много, но определенно куда дольше, чем для меня это ощущалось. Я будто только-только закрыл глаза и вот уже их открывать.       — Ванна готова, — Ричард мягко улыбнулся мне, чуть склоняя голову набок.       Я протянул к нему лапы, позабыв о том, что он меня, грязнулю, трогать и не желал, но он бережно подхватил меня на руки и, прижав к себе трепетно, будто я был его драгоценным ребенком, понес меня на улицу. Я уж и забыл, каким он может быть заботливым.       Надеюсь, не топить меня, как котят, он собирается, подумал я лениво, но сказать это не смог. Я был слишком сонным, чтобы издавать любые звуки, кроме мычания, потому просто сдался и уткнулся мордой Ричарду в плечо. Ему придется придерживать мою голову, чтобы я не утонул.       Он осторожно опустил меня в воду, и все, что я мог сделать, это сесть, потому что стоять на ногах мне было в тягость. Знал, что в какой-то момент мне все же придется встать, но думал об этом с неохотой. Я еле сдерживал свое желание упасть мордой вперед и захлебнуться.       Пена щекотала мне нос, с ней Ричард явно переборщил. Впрочем, я сам ее попросил, так что все, что мне оставалось, это просто наслаждаться. Хотя сложно наслаждаться чем-то, когда ты одной ногой еще в объятиях Морфея.       Мыльные пузыри отделялись от пены и летели вверх, к небу, как воздушные шары, вопреки законам сущего. Это была магия, такая простая и незатейливая, специально для меня, кота, который никогда не любил принимать ванну.       Никогда не полюблю быть насквозь мокрым. Моя шерсть становится слишком тяжелой и неприятно липнет. Если вам когда-нибудь захочется испытать подобный опыт, залезьте в воду в шубе на голое тело, а потом ходите в ней, пока она не высохнет. Уверен, вам не захочется повторить, но у меня выбора нет. Иногда мне приходится через это проходить, потому что как бы я не старался, нет у меня возможности содержать себя в идеальной чистоте не прибегая к водным процедурам.       Я клацнул зубами, ловя очередной мыльный пузырь. Он лопнул в пасти еще до того, как я успел его коснуться, оставляя странный сладковатый привкус на кончике языка. Они никогда не были мыльными на вкус. Поверьте, я знаю. Я ел мыло. Совсем не то.       Ричард все еще был в приподнятом настроении. Сегодня он прямо лучился счастьем. Я мог видеть, как он сияет. Очаровательное зрелище, хотя смотреть на это сложно. Глаза слепит и в груди все сдавливает. Мне хорошо, когда ему хорошо. Смотреть на его страдания мне хочется еще меньше, чем страдать самому. Такое не перетерпишь и не спрячешь, можешь только сидеть рядом и чувствовать себя совершенно бесполезным котом, который даже не справляется с такой простой задачей, как утешение.       И все же, что за проклятие такое. Почему мы никак с ним не можем синхронизироваться и вечно находимся в диаметрально противоположных состояниях?       Злодей сейчас наслаждался куда больше меня. В то время, как все, что я мог, это покорно сидеть, пока меня намыливают, он сооружал на моей голове сложные конструкции из пены и хихикал, как мальчишка. Не знаю, что в конечном итоге осталось на моей голове, но по манипуляциям могу предположить, что это был либо рог, либо детородный орган. Ни того, ни другого мне не было нужно.       Кажется, Ричарду действительно нравилась такая мирная жизнь и незначительные мелочи в ней. Может, я все же был неправ, решив за него, что такая жизнь ему не подходит. Откуда мне было знать, ведь он толком и не жил ею. Возможно, она ему подходила куда больше, чем мне. Я устал гадать. Пусть он сам выберет то, что ему больше по нраву, а я просто приму это. Мне, который не способен привязываться к месту, куда проще, чем ему.       Ричард мылил меня изо всех сил, опять напевая себе под нос незатейливую песенку. В этот раз, пусть не с первых нот, но я мог ее узнать. Она была почти так же стара, как и мы, и когда-то была очень популярна. Не удивительно, что он ее запомнил. Впрочем, не удивительно это еще и потому, что в ней пелось про короля-дурака, над которым потешалось все королевство.       — Почему? — вдруг задал вопрос я еще до того, как успел его осмыслить.       — М-м-м? — Ричард непонимающе склонил голову.       — Ты ведь решил ему помочь совсем не потому, что я об этом попросил. Так почему?       Злодей чуть нахмурился. Его сияние, которое слепило мне глаза, внезапно стало угасать. Я пожалел о том, что задал этот вопрос. Наверно, не стоило об этом заговаривать.       Ричард пожал плечами.       — Сложно сказать. Наверно, у меня просто не было выбора.       — Как же это не было?       — Послушай, — злодей обхватил мою голову руками и наклонился близко-близко, чтобы заглянуть в глаза. Все, что я мог видеть, это сверкание голубых искр, пляшущих вокруг его зрачков. Это завораживало. — Я действительно не хочу возвращаться ко двору и вновь служить короне, мне от этого балагана тошно не меньше твоего. И мне не нравится этот мальчишка, у него всегда был мерзкий характер. Я еще тогда с неудовольствием думал, что мне придется ему служить, но...       Он поджал губы. У меня сердце на мгновение замерло. Не так уж часто злодей мне открывался, а это был именно тот момент, когда он честно и искренне говорит мне о том, как он думает и чувствует на самом деле. Я рад, что это стало происходить чаще. Когда он молчит, мне приходится все додумывать самому и, как показала практика, я в этом не так хорош, как полагал.       — Если бы на этом все, мне было бы гораздо проще, понимаешь?       — Но? — прошептал я.       Ричард жалобно изогнул брови. Он смотрел на меня так, как будто собирался сказать что-то совершенно иррациональное и нелепое, но очень надеялся, что я смогу это понять.       — Гэвин его сын, — еле слышно произнес он, — непутевый, глупый и раздражающий, но все же не чужой. Так что когда он приходит ко мне за помощью, хочу я этого или нет, это проклятое чувство долга просто не оставляет мне шанса. Я не могу стоять в стороне.       Должно быть, я сильно недооценил привязанность Ричарда к королю. Из-за того, что он раньше никогда не пересекал в отношениях с другими людьми эту черту отчуждения, я почему-то был уверен, что и в этот раз он не мог далеко зайти. Не в его это характере, но, кто знает, возможно, он просто дал слабину. Невозможно держать с людьми дистанцию так долго. Рано или поздно ты захочешь к одному из них подойти.       Мне не было важно, какие между ними в действительности были отношения. Все это дела минувших дней, вряд ли сейчас имеет значения. И даже если бы это не было в прошлом, мне кажется, мое отношение не изменилось. Я бы не стал ревновать или переживать, ведь, в конце концов, я тоже это чувствовал. Я безмерно уважал и любил короля, пусть не в той же степени, что и Ричарда, но по-своему, по-особенному, какой-то совершенно другой любовью. Он был мне не то очень близкий друг, не то семья. Он ведь рос прямо у меня на глазах, я был частью его взросления, а он был довольно весомой частью моей жизни. И Ричард наверняка чувствовал то же самое. Ведь это впервые, когда мы настолько сильно участвовали в чьей-то жизни. Обычно мы этого избегали, но...       В этот раз все просто было иначе. Мы поняли это еще в тот момент, когда он родился. Хватило одного взгляда, чтобы понять — он то самое, что мы давно искали. И мы вложили все свои силы, чтобы вырастить из него достойного человека, вопреки стараниям его родителей и придворных нянек.       Правильно ли будет так о нем сказать? Он был нашим проектом, в который мы вкладывали очень много сил и времени, чтобы потом они окупились сполна. Так и случилось. Он был лучшим королем на нашей памяти. Ричард, сам того не подозревая, вырастил человека, который в нем совершенно не нуждался, как в слуге короны, но нуждался как в человеке, как в друге и наставнике.       Так что я понимаю Ричарда. И я уверен, будь Гэвин кем-то другим, не его сыном, я бы недолюбливал его в два или три раза сильнее, точно так, как он этого заслуживает. Но из любви и уважения к его отцу, как ни старайся, я просто не могу относится к нему плохо. Это чертовски раздражает. Ричард прав, не будь они связаны кровью, все было бы гораздо проще.       — Мы с самого начала знали, что роль короля Гэвину не подходит. Так что я чувствую себя обязанным за ним присматривать.       — Это не наша ответственность, — разумно заметил я, сам не веря своим словам, — Его Величество Король сам отлучил нас. Мы сложили все свои полномочия и удалились. Мы ничем ему, его сыну или короне не обязаны. Очень глупо нас выставлять, а потом ждать, что мы будем нянчить его непутевое дитё, так ведь?       Ричард изменился в лице. Теперь оно ничего не выражало. Словно чистый лист из свинца — пустое, но тяжелое.       Он отстранился, убирая руки. Отсутствующим взглядом вцепился в меня и с трудом смог его отвести.       — В любом случае, — холодно сказал он, становясь в миг серьезным и властным чародеем, каким представал только перед другими людьми, — в мои планы не входит возвращаться обратно на службу. И быть его ручной собачонкой тоже. Я не стану оказывать ему помощь в делах, которые не имеют серьезных последствий для него или короны. Но если ему нужна моя посильная помощь в этих делах, я не откажу.       — Не бесплатная, — уточнил я, хотя это и было очевидно.       — Разумеется не бесплатно! — вскрикнул вдруг Ричард. — За кого ты меня держишь? Я никогда не стану помогать за просто так, особенно таким, как он. Он будет платить в три раза больше. За все мне заплатит...       Я закряхтел, выражая крайнюю степень настороженности. Я знал, что речь шла о деньгах или любой другой материальной выгоде, но все равно было ощущение, что у Ричарда какие-то особые планы на нынешнего короля. Неужто он снова вернулся к мыслям о мести?       — Готов вылезать? — спросил Ричард.       — Всегда готов! — вскрикнул я и торопливо подпрыгнул, вставая лапами на край ванночки.       От моего прыжка вода вышла из берегов. Она с брызгами ударилась о стенку, откатилась, чуть не снеся меня обратно и, превратившись в одну большую волну, выплеснулась на землю.       Злодей недовольно поморщился, заслоняя рукой лицо, чтобы спасти глаза от мыльной воды. Однако спасать надо было совершенно другое. Волна хлынула ему прямо на ноги, вмиг пропитав насквозь тряпичные штаны.       — Что же ты за катастрофа такая, Кон, — посетовал он. Я лишь неловко хихикнул.       Ричард прекрасно знал, что нельзя помыть меня не намокнув самому. И мне казалось, что он был к этому готов, раз уже пожертвовал своей белой рубашкой, на которой виднелись грязные следы в том месте, где я к нему прижимался. Однако чудилось мне, что в этот раз он планировал пожертвовать только ей. В конце концов, насколько мне известно, других таких удобных и в меру просторных штанов в его гардеробе не водилось.       Он с неудовольствием встряхнул мокрые руки, поглядел на закатанные до локтя рукава, которые все равно пропитались насквозь и теперь неприятно липли к коже, и перевел на меня раздраженный взгляд.       — В этот раз ты переборщил.       — Зачем ты вообще моешь меня в одежде, если знаешь, что намокнешь? В следующий раз просто лезь в ванну со мной, — промурчал я.       — От ванн с тобой я становлюсь только грязнее, — буркнул злодей, потянувшись к стойке с полками за полотенцем.       Я засмеялся, — точнее, стал издавать скрипучие хрипы, — усмотрев в его словах немного пошлого подтекста. Ричард, не будучи дураком, быстро понял, что меня так рассмешило и отвесил подзатыльник.       — Выпрыгивай.       Он развернул передо мной полотенце, будто какой-то флаг, и я незамедлительно прыгнул на него, как мне и было велено. Ричард ловко подхватил меня еще в воздухе, заворачивая в полотенце.       Я уткнулся ему мокрой мордой в ключицу и замурлыкал. Кажется, мне тоже начинает нравится такая жизнь, но страшно к ней привыкать. Как будто если я отдамся целиком и полностью чему-то, меня этого тут же лишат.       Ричард занес меня в дом и, усадив на кресло в углу, принялся интенсивно натирать полотенцем.       — Нежнее, злодей, нежнее! — скомандовал я, блаженно прикрывая глаза.       Совсем уже отвык от того, что со мной так носятся. А когда-то меня холили и лелеяли, как какое-то чудо неземное. Ох, хорошие были времена. Вот бы их вернуть. Хочу снова в те прекрасные годы, когда говорящие коты еще никому не приелись, а восторгали. Тогда вовсе не злодей со своими фокусами, а именно я был главным действующим лицом на всяких праздниках. А как я пел! Отвратительно, на самом деле. Мои завывания больше походили на скрежет металла по камню, и даже обладая чутким слухом, музыкального я напрочь был лишен. Потому людям с любовь к прекрасному слушать меня было невыносимо, однако таковых на попойках не водилось.       После пары-тройки кружек эля совсем не важно исполнение. Главное эмоции, чувства, которые ты в свое пение вкладываешь. Главное, чтоб душевно.       — Все штаны мокрые, — сетовал Ричард, нервно блуждая по дому, пока я сидел и обсыхал.       — Долой штаны! — прокричал я, будто это был какой-то лозунг. — Свободу!..       — Тихо! — гаркнул Ричард, не позволяя закончить фразу.       — Долой штаны! — тише крикнул я.       Злодей посмотрел на меня, прищурившись.       — Ты в своем доме, зачем тебе вообще штаны? Снимай! Все свои!       — Я не стану ходить по дому в одном исподнем, даже не уговаривай, — отрезал Ричард.       Я знал, что он серьезно к этому относится. И я знал, что шутки над его ультимативной позицией касательно приличий его очень нервируют. Дело было совсем не в приличиях. Я это прекрасно знал, но никак не мог понять.       — Снимай, — протянул я, — не будешь же ты в них спать.       — В мокрых? — спросил Ричард. — Не буду.       И в сухих не станет. В постель влезет голым, уж мне ли не знать.       — Высушу, — буркнул он, вспоминая, что вообще-то и так может.       — Меня суши! — крикнул я, потому что мне сейчас было нужнее. В доме было в разы прохладнее, чем на улице, и мое мокрое тельце стало замерзать.       Злодей посмотрел на свои штаны, потом на меня, потом снова на штаны. Думал, ясное дело.       — Переоденусь, — заключил он и побрел в спальню.       — Высуши меня! — закричал я ему вслед.       Он, даже не обернувшись, лениво начертил по воздуху символ двумя пальцами и исчез за шторкой. Передо мной тут же возникла воронка, искрящаяся по краям, и в морду ударила сильная струя теплого воздуха. Я прикрыл глаза, наслаждаясь ощущениями.       Из спальни слышалась возня и позвякивания металла — злодей перебирал гардероб. Я усмехнулся. Не найдет он там ничего, ясное дело. Вся его одежда исключительно для замка, на выход. Там нет ничего домашнего и удобного. Если он хочет остаться здесь, ему стоит полностью гардероб обновить.       Моя морда сейчас, наверно, выглядела излишне довольной. Если подумать, я очень долго ждал момента, когда злодей наконец-то обзаведется нормальной одеждой, которую я смогу носить. Ничего из того, что есть сейчас в его шкафу, мне не подходило по идеологическим соображениям.       Ричард появился передо мной спустя несколько минут и, как ожидалось, все в тех же мокрых штанах, но уже без рубашки. Я пробежал взглядом по его голой груди и тут же отвернулся. Нельзя его разглядывать, он это не любит.       — Я почти высох. Можешь подставлять свой мокрый зад.       Злодей вскинул бровь.       — Не мне, — уточнил я. — Ветродую.       — Вот как раз зад у меня и не мокрый, — вкрадчиво произнес Ричард, внося ясность.       — Тогда ладно, подставляй мне.       Ричард лишь покачал головой.       Нет, его не смущала моя пошлость. Да я и не был пошлым. Я был простым невоспитанным котом. А чего еще от меня ожидать? Я же деревенский ребенок, из обычных. Меня не учили манерам и образования мне толкового не дали. Всему меня научил злодей, и если бы не он, быть мне до конца дней необразованным деревенщиной, который даже имя свое писать не умеет. И пусть меня вывезли из деревни, но, как говорится, деревню из меня вытравить уже не представляется возможным.       — Послушай, Кон, — Ричард сказал это так тихо, что из-за ветра я его даже не сразу расслышал. Он отчего-то резко впал в задумчивость. Его стремительная смена состояний меня никак не радовала, потому что становилась непредсказуемой, и я не знал, к чему готовиться в следующий раз.       — Чего такое?       Злодей, прижимая пальцем пузырек, стоящий на столике, принялся раскачивать его из стороны в сторону.       — Я дам тебе его, — он перевел на меня взгляд, — но мне нужно, чтобы ты стал человеком. Ты сможешь?       Мое игривое настроение резко испарилось. Я уже и забыл, что у нас был такой уговор. После того, как я немного проспался и принял ванну, мне действительно стало полегче. Голова уже не болела, и тошнота прошла, но все равно ощущалась тяжесть бытия, с которой я, в принципе, мог справиться и без всяких сомнительных отваров.       Я понял, это был очередной его эксперимент, и я в нем подопытный кролик. Опять. Только потому, что не так устойчив к магии и травам, как он.       Я никогда не имел ничего против. Знал, что Ричард не станет подвергать мою жизнь опасности, и если он что-то предлагает мне испытать, то уверен, что это для меня безопасно. И все же, мне совершенно не нравилась эта идея. Не знаю, почему.       У меня не было веских причин отказываться. Я мог превратиться в человека, мог это выпить и дать ему то, чего он хочет. Вот только что-то внутри меня очень противилось этому.       Мои метания не укрылись от Ричарда.       — Я не стану тебя заставлять, если ты не хочешь. Мне просто нужно узнать, работает ли это.       — Для короля? — хрипло спросил я.       Ричард кивнул, а у меня ком в горле встал. Нет, мне не было дела. На самом деле, плевать для кого это. Была совершенно другая причина, почему такая простая и безобидная просьба, которая никогда прежде не встречала во мне сопротивления, вдруг вызвала отторжение.       Наверно, дело в неподходящем моменте. Он все разрушил, когда заговорил об этом снова. Вот были мы двое, нам было хорошо, и тут влез этот король со своими проблемами. И у меня сразу появилось такое ощущение, что вся эта сраная злодейская забота не более чем способ меня умаслить, подготовить, и нет в ней никакой искренности, только сухой расчет. Как будто если бы он мог попросить меня об этом с порога, сразу же, как только я вернулся, он бы это сделал, а не обхаживал, приводя в чувства, чтобы я был достаточно собран для превращения.       Как будто моя вера в лучшее, вера в искренность, вера в то, что я значим, в очередной раз разбилась о камни реальности. Это что, все, для чего я ему нужен? Единственная причина, почему он ждал моего возвращения? Подло, больно и обидно.       — Что оно делает? — тихо спросил я.       — Ничего особенного, — Ричард пожал плечами, — просто вызывает галлюцинации. Не сильные. Не волнуйся, плохо не будет.       — А как будет?       — Хорошо, я надеюсь, — он слабо улыбнулся. — Оно не сильное. Ты просто будешь видеть не то, что есть на самом деле, но, клянусь, это не страшно. И совершенно безопасно для тебя. В конце концов, я буду рядом, так что ничего с тобой не случится. Ты же мне доверяешь?       — Да, — удрученно выдохнул я.       Я действительно ему доверял, хотя, думалось мне, что не стоило. Он не подводил меня ни разу, это правда, и всегда выполнял обещанное, но при этом я никогда не мог ему верить и доверять его словам. Чародеи редко говорят правду, а если и говорят, то только потому, что им так выгодно. Если нет нужды ни в том, ни в другом, они молчат.       — Ты сделаешь это? Ради меня.       Я стиснул зубы.       — Да, Ричард, я сделаю.       Он снова улыбнулся мне, на этот раз мягко и нежно.       — Спасибо.       Да не благодари ты, сволочь. Кто же говорит спасибо за самоотверженную глупость. Ее принимают, как нечто должное.       — Тогда выпей, как превратишься. Я буду там, — он махнул рукой в сторону спальни и, окинув меня оценивающим взглядом, удалился.       А я остался. Наедине со своей глупостью.       Таким дураком себя чувствую каждый раз. Ведь головой понимаю, что он со мной делает, но все равно поддаюсь ему. И какой тогда смысл в моем понимании? Я будто марионетка в его руках, и он вертит мной как хочет.       Пусть я понимаю, что в природе его заложено искать во всем выгоду, и это вовсе не значит, что я для него ничто, если не способен ничего дать, я просто не могу... не быть ему полезным? Даже если я прекрасно понимаю, что он мной пользуется и нужно прекратить это, дабы выйти за рамки полезной вещи, я все равно с готовностью соглашаюсь на все, потому что хочу быть ему нужным. Даже если как вещь, как подопытный кролик, как... я не знаю, как кто. Мне просто страшно, что если не будет от меня какой-то выгоды, он потеряет ко мне всякий интерес. И мне больно об этом думать, ведь я всегда хотел искренне верить, что я значу для него гораздо больше.       С другой стороны, если вдуматься, все человеческие отношения, от деловых-партнерских до романтических построены на взаимной выгоде. Да, она может быть нематериальна, но она все равно существует. Получать любовь, заботу, понимание и поддержку от близкого человека — разве это не та выгода, которую все ищут в отношениях? Если человек ничего тебе не дает, даже неосознанно, пусть в виде эмоций, то он тебе безразличен и бесполезен, не так ли? Для того, чтобы хотеть что-то отдавать, нужно и что-то получать, а если ничего не получаешь, то и к черту все это.       И если я прав, то нет сценария, в котором я буду Ричарду бесполезен, ведь я даю и получаю, а значит все не зря. Мне даже не нужно быть ему практически полезным, помогать с экспериментами и все такое. Достаточно того, что я с ним рядом, я поддерживаю, я на его стороне. Нет смысла бояться. Двести лет моим страхам, пора бы от них отказаться.       Теперь мне ведь не обязательно потакать ему. Не обязательно превращаться, не обязательно пить это не пойми что. И все же...       Ненавижу себя за это, но всегда делаю то, о чем он меня просит. И, по идее, нет в этом ничего страшного, ведь это вполне нормально и совсем не обременительно, но если я думаю об этом с нежеланием, значит есть повод переживать. Значит, я чувствую, что отдаю гораздо больше, чем получаю взамен, и почему-то меня это очень сильно волнует. Получается, совсем не так слепа и всепоглощающа моя любовь, как я о ней думал.       Мне потребовалось все мое мужество, чтобы сменить форму. Нет, это не было болезненно, однако было неприятно и не так быстро, как мне того хотелось. Пусть на это требуются секунды, но ты все равно меняешь свое тело по клеточкам, по маленьким кусочкам, заставляя его выглядеть иначе. И почему-то на душе от этого всегда так паршиво поначалу. Чувствуешь себя самозванцем, но не из-за того, что прикидываешься кем-то другим и испытываешь вину, а потому что как ни крути, это не ты.       Те, кто способны принимать любую форму, как правила потеряли себя. Их бесконечные смены сущности больше похожи на поиск потерянного. Они перебирают, в надежде вспомнить, кем они были и каково этим «кем» быть.       Я с неудовольствием посмотрел на свое отражение в помутневшем от времени зеркале. Старая привычка всегда проверять смену формы. Правда, если раньше я смотрел с гордостью или любопытством, сейчас я все больше разочаровывался в том, что видел.       Мне уже не интересно, во что я превратился, потому что я знаю во что — в Ричарда. Это единственная человеческая форма, которая мне ныне подвластна. И та только потому, что у меня со злодеем сильная связь. Не будь ее, навсегда застрял бы в теле кота. Впрочем, судя по результатам, мне это в скором времени светит. Я уже не могу превратиться в Ричарда полностью.       Раньше единственное, что мне было неподвластно, так это цвет глаз. Он всегда оставался моим — карим. Не важно, в кого бы я не превращался, глаза всегда были моими. Когда-то мне это казалось большой проблемой. Сейчас же есть проблемы куда важнее — уши и хвост.       Как бы волосы Ричарда не отрастали, они все равно были слишком коротки, чтобы прикрыть кончики моих ушей. Те заострялись кверху и покрывались шестью. Очень бросалось в глаза. И, что обиднее всего, я не помнил, чтобы в последние разы так было. Хотя, я не особо смотрелся в зеркало. Так, бросал взгляд, чтобы убедиться, что я отдаленно похож на человека, а приглядываться я всегда боялся. Как минимум с тех пор, как хвост перестал исчезать. Он больше всего меня злил. Слишком уж он большой и пушистый, его не спрятать незаметно в штаны, особенно злодейские. В них даже свои ноги можно с трудом просунуть, не то что хвост. В таком виде на людях явно не покажешься. Я сейчас еще большее чудо, чем просто говорящий кот. Таких на ярмарках вместе с медведем показывают.       Должно быть я, непостоянная по своей натуре сущность, слишком долго провел в кошачьей шкуре и так к ней прирос, что она накладывает отпечаток на любую форму, какую бы я не принял.       Меня это пугает. Пусть мне и нравится быть котом, пусть это та форма, в которой я чувствую себя максимально комфортно, я не готов остаться им навсегда. Я все еще человек, черт возьми. Я просто не могу отказаться от этой части себя, как не могу навсегда лишиться возможности принимать человеческую форму, даже если не свою. По правде, я даже не помню, как выглядел раньше. И очень обидно знать, что никогда не узнаю, как бы выглядел в двадцать пять или в тридцать. В моих воспоминаниях я всегда мальчишка, которому никогда не суждено стать взрослым. От этого грустно и страшно вдвойне. Подумать только, сколько страхов в одном только маленьком хрупком мне.       Что ж, выпьем же за мою храбрость. Отличный тост, как мне кажется.       Я задержал дыхание и опрокинул в себя весь пузырек, стараясь проглотить вязкую жижу как можно скорее. Она, что удивительно, оказалась не так плоха на вкус, но неприятно ощущалась во рту. Я как будто проглотил слизь. Гадость.       Пузырек выскользнул у меня из пальцев и чуть не разбился о стол. Я в последний момент успел его поймать. Все же как непривычно иметь руки. С пальцами. И как же непривычно держать ими вещи.       Я сжал и разжал пальцы. Странно, это после превращения так? В теле слабость. Каждый раз, когда я шевелю пальцами, я будто встречаю сопротивление. Наверно это скоро пройдет.       Я побрел на ватных ногах в спальню, старательно прислушиваясь к своим ощущениям. Наверно было рано. Вряд ли сразу подействует. Пока все, что я чувствовал, это последствия смены формы.       Ричард лежал на кровати, скучающе полистывая книгу. Должно быть я заставил его долго ждать, раз он схватился за нее. Однако стоило мне перед ним появиться, как он ее тут же откинул. Не такой уж интересной она была, но все лучше, чем плевать в потолок, ожидая меня.       — Выпил? — спросил Ричард.       Я кивнул.       Он оглядел меня с ног до головы недовольным взглядом. Почему-то вид собственного обнаженного тела вызывал у него только отвращение. Странное дело, я считал его тело очень красивым.       — Я действительно так выгляжу? — морщась, поинтересовался он.       — Нет, — покачал головой я, — у тебя нет хвоста и проблем с ушами.       — Но этот обрюзгший живот... — Ричард неопределенно покрутил пальцем в воздухе, прикрывая глаза.       Я непонимающе нахмурился.       — Мы точно видим одно и то же? — усомнился я, потому что, клянусь, только что в зеркале я отчетливо видел кубики пресса. Или зеркало меня обманывало?       Нет, оно точно не врало. Я ведь своими глазами видел обнаженного Ричарда. Не было там никакого «обрюзгшего живота». Он это себе придумал.       — Когда оно подействует? — спросил я, прикрывая то один, то другой глаз. Почему-то все стало расплываться.       — Почти сразу.       — И как мне понять, что оно подействовало?       Я прикрыл уже оба глаза и стал массировать веки пальцами.       — Ты станешь видеть не то, что есть на самом деле.       Я открыл глаза и принялся оглядываться. Нет, стало только хуже. Теперь все расплывается, как будто пелена какая-то на глазах. Я стал интенсивно моргать.       — И как я пойму, что вижу не то, что есть на самом деле?       Мне пусть и не видно было, что сейчас выражает лицо Ричарда, но я ощущал его выразительный осуждающий взгляд. А мне всего лишь хотелось знать, как это должно на меня подействовать.Пока я ничего не чувствовал, и это самое дурное, если подумать.       Разве не самое страшное, когда ты не понимаешь, что твое собственное сознание тебя подводит? Не ощущая, что со мной что-то не так, я не видел и подвоха, а потому безоговорочно доверял своим чувствам. Так что мне бы хотелось немного больше конкретики в том, что касалось действия отвара, чтобы я знал, чему доверять могу, а чему нет.       Пелена перед глазами начала спадать. Я щурился, будто от яркого света. В комнате был полумрак, но мне все равно резало глаза.       Ричард придвинулся на край кровати, протягивая ко мне руки. Издалека он был для меня всего лишь размытым пятном, но когда он оказался ближе, мне удалось его разглядеть. Я отшатнулся.       — Что ты видишь? — спросил он возбужденно. — Меня?       Нет, Ричард, это совсем не ты и меня это пугало.       Это кто-то совершенно мне незнакомый, но в ком я узнавал знакомые черты. Я знал, что никогда не встречал этого человека и никогда не встречу — его не существует. Чем внимательнее приглядывался, тем яснее становилось, что голубые глаза и тонкие губы у незнакомца явно от Ричарда, но вот кому принадлежат другие черты не имел понятия. Чье это лицо? Оно принадлежало одному человеку или разным людям?       Острые скулы, курносый нос, густые брови и золотые локоны. Я даже видел как проступает потихоньку щетина и еле заметные шрамы на лице — я знал, кому они принадлежали, но не хотел об этом думать.       Кого я, черт возьми, видел перед собой? И почему именно его?       Хотя я начинал понимать, догадываться о смысле. Если отвар этот для короля, тогда вполне очевидно, что именно творилось с моим сознанием. Оно просто мешало в кашу лица всех тех, кого я когда-либо находил привлекательными, и сочетало их черты в такой странной вариации, в которой я бы никогда не стал, потому что не счел бы, что это может быть красиво. Но это красиво.       Бывает такое, что видишь перед собой человека, чьи отдельные черты кажутся непривлекательными, но вместе так гармонично сочетаются, что ни прибавить, ни убрать. Вот и это был тот самый случай. Передо мной был очень красивый человек, но красив он был именно сочетанием, а не отдельными элементами.       — Ты в порядке?       Это был совсем не голос Ричарда. Он был звонче и легче, как будто даже чуточку моложе. И совсем не такой ровный и сдержанный.       Я отшатнулся.       Нет, я понимал головой, что именно происходит. Я прекрасно знал, что сейчас я смотрю на Ричарда и именно Ричард со мной разговаривает. Здесь нет никого другого. Просто мое сознание играло со мной злую шутку. Я испытывал диссонанс от того, что видел совершенно не то, что было на самом деле. Мое сознание реагировало не на доводы разума, а в первую очередь на то, что видит и слышит. А видело и слышало он совершенно другого человека.       Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли, что на какое-то время Ричард теперь выглядит так и говорит таким голосом. Но все же я привык воспринимать его определенным образом, и мое представление о нем не было отделимо от его внешности. Если он выглядел не собой, я не мог принять, что это в действительности был он, а не кто-то другой.       Как же это сложно.       Ричард коснулся моей груди, и я съежился, инстинктивно отшатываясь. Переубедить сознание в том, что сейчас передо мной незнакомый человек, не представлялось возможным. Оно уверенно стояло на своем. И сколько бы я не повторял себе, что я сейчас с Ричардом и все хорошо, я не мог перестать ежится от чужих прикосновений. Казалось ли мне или они действительно ощущались как-то иначе?       Мы пусть не клялись в верности друг другу и были свободны от обязательств, мне было сложно представить себя с кем-то другим. Мне даже не хотелось кого-то другого, я думаю. За все это время в голове не разу не промелькнуло мысли найти себе любовника. Я либо с Ричардом, либо никак.       Не настолько мне были интересны плотские утехи, чтобы растрачивать на них свои силы. Это Ричарду вечно нужно было удовлетворения и новых ощущений, а мне и так хорошо. Для меня физическая близость лишь проявление любви и глубокой привязанности. Никаких других значений, кроме сакральных, я в этот акт не вкладывал.       Ричард выпрямился. Как так вышло, что он оказался ростом выше меня. Или это я уменьшился?       Все же поразительную работу проделывало это зелье. Оно так незаметно меняло реальность, что если бы я не имел ни малейшего понятия о том, что его принял, я бы не распознал в увиденном галлюцинацию. Спасибо, злодей, что подарил мне еще один страх. Теперь вечно буду тревожиться, что все кругом мне мерещится.       Только когда моя спина уткнулась в дверцы тяжелого деревянного шкафа, я осознал, что все это время пятился. Когда Ричард делал шаг ко мне, я отступал на два назад. Это выходило непроизвольно. Мне просто не нравилось, что кто-то чужой нарушает мое личное пространство. Близкие люди потому и близкие, что их и только их ты подпускаешь к себе на расстояние вытянутой руки, а то и совсем вплотную.       — Все в порядке, Кон, — успокаивающе прошептал Ричард, однако его незнакомый голос меня совершенно не успокаивал. — Ты в безопасности. Бояться нечего. Это всего лишь я.       Он взял меня за руки, переплетая свои пальцы с моими. Вот ведь какая нежность, вы только поглядите. Когда ему надо, он становится таким образцово-показательным, прям идеал — хоть сейчас с ног до головы облизывай.       — Знаешь, а вот мои глаза и уши с тобой не согласны.       Уголки губ Ричарда дрогнули. Он прижался ко мне вплотную. Я чувствовал его кожей. Он был горяч во всех смыслах.       — И кого ты видишь, Кон, — прошептал он мне в самые губы.       Я завороженно глядел в его голубые глаза, затуманенные желанием.       — Кого-то, кто не ты.       С одной стороны мне очень сильно хотелось поддаться моменту, с другой, я был совершенно недоволен той ситуацией, в которой оказался. Однако Ричард, даже будучи совсем не собой, оказывал на меня поразительно сильное влияние. Я просто не мог сопротивляться, он давил меня насмерть своим обаянием.       — И что в этом плохого? — тонкие губы растянулись в знакомой пошлой улыбке. — Иногда нужно вносить разнообразие.       — Разнообразие, говоришь? — усмехнулся я криво.       Сказать, что моя жизнь была полна разнообразия, значило нагло соврать. Такое чувство, что вся она была сосредоточена вокруг парочки монолитных вещей, и Ричард был одной из них. Я бы даже сказал самой большой, самой монолитной и важной.       Он для меня аки Светило, вокруг которого вертится весь мой мир. Наверно, совсем нехорошо быть зависимым от кого-то настолько, что не представляешь в его отсутствие свое существование. Однако, как бы сильно я не повторял себе насколько я самодостаточен, я уже давно перестал воспринимать себя как отдельное целое, самостоятельную единицу, и больше думал о себе, как о важной части Ричарда и его жизни. Я не был частью его как рука или нога, но как некое неотделимое приложение к нему, которое необязательно, но всегда вот оно.       — Расслабься, — то ли посоветовал, то ли скомандовал Ричард. По этому голосу не понять. Я узнавал в нем знакомые интонации, но почему-то они не производили на меня того эффекта, что раньше.       Голос Ричарда, его настоящий голос, был прекрасным и по-настоящему волшебным. Одно его звучание делало меня слабым, и любое слово, произносимое этим голосом, имело будто бы больше смысла и веса. Все, что он говорил, было значимее.       Я почувствовал его пальцы на своих бедрах и инстинктивно привстал на цыпочки. А может и не его это были пальцы. Я не знал, мне уже сложно было разобрать. Почти уверен был, что не мои. Но если не мои и не его, тогда чьи? Нас здесь только двое.       У меня в голове была жижа. Она заполняла черепную коробку, мешая думать. Если мысли и были, то как одна все сплошь глупые. За них было даже стыдно.       Я тонул в голубых глазах Ричарда. Как хорошо, что они остались неизменными. От того, что я узнавал в этом лице знакомые черты, мне становилось в разы легче. Кажется, я действительно стал привыкать и расслабляться. А может, отвар начал действовать в полную силу и не просто путал мне реальность и вымысел, но и хорошенько дурманил голову.       Становилось жарко. Наверно, я слишком прижимался к Ричарду. Он был такой горячий, что я плавился.       — Сколько оно действует? — прошептал я.       Я с удивлением обнаружил собственные руки обнимающими незнакомца за шею. Когда это я успел?       — Пару часов, — прошептал Ричард мне на ухо.       Меня это успокоило. Я, конечно, знал, что бесконечно на меня действовать этот отвар не мог, однако, мне бы хотелось знать рамки собственной тревожности. Мог бы я просто отоспаться и, проснувшись, быть уверенным в правдивости реальности, которую наблюдаю? Не нравилось мне не доверять себе.       — Хорошо, — выдохнул я, путаясь в происходящем.       Мне было сложно понимать, что творится и что именно я делаю. Вот губы Ричарда почти касаются моих, и как мне реагировать? Почему-то казалось, что я должен что-то сказать, но рациональная часть моего мозга попискивала о том, что это неуместно и тут нужно какое-то другое действие. А какое? Я будто разом забыл, как вообще люди ведут себя, когда случаются подобного рода интимные моменты.       К счастью, мне не было нужды понимать, что происходит. Ричард был здесь, чтобы снова принимать решения за меня.       Он поцеловал меня очень медленно и нежно, с осторожностью, как будто боялся напугать. Сначала я принял это как должное, а потом вспомнил, что обычно он таким не страдал. У него было только две крайности — либо страсть, либо лень. Никакой золотой середины для нас. Приходилось мириться с тем, что есть и подстраиваться. Но сегодня... Сегодня он подстраивался под меня. Даже удивительно, что ему было дело.       Мне казалось, в делах постельных моей прерогативой было терпеть и мириться. Секс всегда был больше про него, потому что я не казался ему очень заинтересованным, а значит и привередливым не был. Почему-то он думал, что если ему больше всего надо, то я должен был идти ради него на жертвы. Как ни крути, о близости у Ричарда всегда были странные представления.       Его губы на моей шее и чертово пятно на потолке, кажется, последнее, что я отчетливо помню. Дальше все было как в тумане. Слова, прикосновения, поцелуи. Я помню это урывками, больше эмоциями и ощущениями, нежели событиями. Они всполохами ярких искр выскакивали на меня из темноты, заставая врасплох, потому что я их понимаю, но описать не могу. Это так же сложно, как облечь в слова абсурдность сна. Ты видел его, ты помнишь смутно все, что в нем происходило, и ощущения от него все еще свежи, но когда ты пробуешь его пересказать, выходит очень нескладно и неправильно, как будто не может быть у таких вещей вербальной формы и их нужно просто прочувствовать.       Когда я вновь вернулся в реальность, то лежал в постели в объятиях пухового одеяла, отчаянно прижимая к себе свое Чучело.       Мне требовалось слишком много усилий, чтобы держать открытыми глаза, поэтому я просто окинул взглядом комнату и снова их закрыл. Осознание того, что я снова кот, пришло ко мне не сразу. Только после того, как я сопоставил размеры Чучела с человеческими, все для меня встало на свои места.       Было по-прежнему светло. У меня даже возникло ощущение, что меня каким-то образом возвращало в одно и то же время одного и того же дня, может быть на пару часов вперед. Как будто один день растянулся для меня почти на неделю. Я не помню, чтобы за эти дни хоть раз видел закат.       Однако в том, что это не тот же самый день, в котором я засыпал, у меня не было сомнений. Уж больное мое тело чувствовало себя ослабевшим и обессиленным. Конечно, это могло быть следствием отвара — я чувствовал легкое головокружение даже с закрытыми глазами, — однако мне казалось, что дело в том, что я слишком долго спал. При этом просыпаться мне совсем не хотелось. Напротив, я хотел вернуться в теплую пустоту сна и проспать еще несколько дней.       Уснуть вновь для меня не составило труда. Я провалился в пустоту спустя пару мгновений после того, как закрыл глаза. Морфей не желал отпускать меня из своих объятий, впрочем, я и не желал уходить. Они у него такие уютные.       Я еще несколько раз просыпался и тут же засыпал. Если открывал глаза, то только по одному и на несколько секунд, лишь чтобы разведать обстановку. Впрочем, чтобы там мой глаз не увидел, мой мозг из-за сонливости не мог понять, потому я проваливался в сон так и не узнав, что происходит.       Когда я проснулся в последний раз, время уже явно клонилось к вечеру. Пусть у меня было навязчивое желание продолжить спать, мне показалось это невежливым. Я уже и так проспал без задних ног сутки, а значит мне хотя бы ради приличия нужно на пару часов пробудиться.       Что ж, пробуждение далось мне очень трудно. Не знаю, сколько прошло времени. По ощущениям я бесконечно долго лежал, зарывшись в одеяло, тихонько мял онемевшими лапками Чучело и смотрел пустым, ничего не понимающим взглядом, в дом, на фигуру злодея, выделяющуюся на фоне всего прочего безобразия своей возвышенностью.       Ричард стоял у окна, вглядываясь в горизонт. В руках его была чашка с уже давным-давно остывшим кофе. Я мог поклясться, что он стоял так несколько часов, потому что, просыпаясь пару раз, видел краем глаза эту неизменную картину. Что с ним такое? Это действительно тревожно.       Живот заурчал. Я обреченно подумал, что нужно встать. Мне этого не хотелось, но иногда нужно было делать вещи через «не хочу». Я и так вел слишком вольную и расслабленную жизнь. Иногда нужно себя пересиливать, а то совсем разболтается моя сила воли.       — Злодей, — позвал я, сонно бредя к нему.       — М-м-м? — Ричард вздрогнул от моего хриплого голоса и сразу ожил. — Что такое?       — Я голодный, — протянул я, страдальчески, прижимаясь к его ноге. Мне нужна была опора, иначе я не устою на своих четырех.       — Сейчас, — бросил Ричард безэмоционально и пошел готовить мне есть. Я видел, как он на ходу вылил холодный кофе в пустой горшок с землей. Мне казалось, когда-то там что-то росло.       Я привалился к комоду, прикрывая глаза.       Злодей обещал, что плохо не будет, однако я чувствовал себя разнузданным. От грибов было, конечно, в разы хуже, но и это непонятное состояние тяжести мне тоже не приходилось по нраву. Как будто из меня выгребли все внутренности и заменили их камнями. Я чувствовал сосущую пустоту внутри, однако она была неподъемной. Меня тянуло к земле.       Ричард поставил тарелку с едой на комод. Я поднял жалобный взгляд. С такой силой тяготения, как я должен был взобраться так высоко? Я еле мог оторвать лапы от пола.       Ричард все понял и, подхватив меня под грудь, усадил рядом с тарелкой. Я благодарно промычал, а он погладил меня по голове, пробормотав невнятное пожелание то ли смерти, то ли приятного аппетита, и скрылся в спальне.       Я смотрел на свою еду с недовольством. Мне чертовски сильно хотелось есть и желудок сводило от голода, но в то же время я не хотел есть именно эту еду. Она выглядела неприятно, пахла странно и от одного ее вида меня начинало подташнивать. Однако и выбирать мне не приходилось. У нас здесь, знаете ли, не королевская кухня, готовящая по тысяче блюд, чтоб король все мог понадкусать и бросить. Здесь готовят только один вариант и жрут его полностью.       Впрочем, он только выглядит плохо. На вкус очень даже ничего. Ричард, конечно, не повар, но это не значит, что с готовкой у него не складывалось совершенно. В конце концов, магия делала большую часть работы за него.       Я жевал так интенсивно, что у меня челюсть свело. Как будто я совсем отвык есть твердую пищу и теперь мне это давалось с большим трудом. Не знал, что это возможно.       Черт побери, сколько же времени я не ел? Я понятия не имел.       Выходило, что несколько дней, — если они действительно были, — попросту выпали из моей жизни, потому что я был под чем-то. И что именно я творил в этом состоянии одному всевышнему и Ричарду известно. Я ведь совершенно не помню, что было после того, как мы...       Да и то, что было во время. И довольно много из того, что было до. Я лишь интуитивно мог догадаться, как сложились обстоятельства того дня. Восстановить же последовательность событий, припомнить какие-то детали — нет, это невозможно.       На самом деле, могло ведь быть что угодно. Мы могли украсть младенца и принести его в жертву. Я был в таком состоянии, что, уверен, вполне бы мог на это согласиться. При чем, я бы прекрасно понимал, что поступаю ужасно и буду за это в следующей жизни наказан, но при этом все равно бы в этом участвовал.       Просто эти травы... они не только вызывают галлюцинации. Они будто запирают тебя в клетке собственного сознания и берут контроль над твоим телом, вынуждая быть всего лишь сторонним наблюдателем и невольным участником, но никак не кем-то, кто может влиять на ситуацию.       Сначала это не кажется странным или пугающим. Ты думаешь, что действительно тебя всего лишь посещают галлюцинации, которые совершенно безобидны и никоим образом не могут на тебя влиять. Тебе не кажется ситуация настораживающей, потому что ты уверен, что контроль в твоих руках, однако в одни прекрасный момент ты осознаешь, что твое тело и твой разум разошлись во мнениях, и ты делаешь то, что делать совершенно не хочешь. И хуже всего, что ты не можешь на это никак повлиять.       Я поэтому никогда и не был особым любителем хмельных напитков и дурманящих веществ. Они забирают у тебя контроль над собой. Говорят, что они раскрепощают тебя и делают честнее, потому что ты перестаешь задумываться о том, что правильно, а что нет, и начинаешь делать то, что хочешь. Ты становишься свободным, говорят люди. Но я, если честно, не чувствовал себя свободным. Напротив, я будто был подавлен бесконтрольными желаниями и мыслями, давать волю которым совсем не желал.       Мне жаль тех людей, для кого это единственный способ позволить себе быть свободными. Я даже представить не могу, в каких рамках они живут, раз без всей этой мишуры не могут веселиться, чувствовать себя счастливыми, говорить и делать то, что они хотят. Такие люди несчастны, я могу лишь пожалеть их.       — Как себя чувствуешь?       Я еле оторвал взгляд от бледнеющего горизонта.       Ричард стоял передо мной в полном обмундировании: черная рубашка, застегнутая до самого горла, жилет на ремнях, эти ужасные кожаные штаны, обтягивающие ноги, и тяжелые ботинки. В руках он держал свой лучший черный плащ с меховой оторочкой.       — Уже лучше, — соврал я.       Еда, которую я жадно проглотил, тяжестью осела в пустом желудке. Не стоило мне так торопиться.       — Скоро стемнеет, — спокойно сказал Ричард, поправляя рукава рубашки. — Пора выдвигаться.       Ах, вот оно что. Все сразу встало на свои места.       Признаться, после сна даже простые рассуждения давались мне с большим трудом, не говоря уже о том, чтобы складывать факты и делать выводы.       Значит, это сегодня? То-то он с таким сложным лицом в окно смотрел. Ожидание действительно парализует.       Не хотел бы я говорить, что он излишне серьезно относится к этому или переживает по пустякам, потому что у меня самого сердце заходилось в панике от мыслей о посещении замка.       — Пойдешь со мной или останешься? — сухо поинтересовался Ричард.       Я посмотрел на него с недоверием.       — Пойду с тобой.       Это разве обсуждалось?       Хоть мы и не были привязаны друг к другу физически, вполне могли быть порознь, я никогда еще не был от злодея настолько далеко. Даже не знал, возможно ли такое и не отразится ли это на нас. Может, в какой-то момент связывающая нас магическая нить натянется настолько, что притянет друг к другу, дабы не порвалась связь. И когда я говорю нас, я имею в виду притянет меня, как самого легкого из двоих, к самому тяжелому. Пусть это быстрый способ, но не хотелось бы мне лететь до замка без крыльев и надежд на мягкую посадку.       Ричард посмотрел на меня странно и долго. Он будто бы не был уверен, что брать меня с собой хорошая идея.       Я мог понять его опасения, но не хотел. Да, в таком состоянии как это, меньше всего хотелось куда-то идти, однако еще меньше мне хотелось оставаться здесь, в неведении. Я хотел пойти с ним, чтобы если что-то случится, я мог хоть как-то повлиять на ситуацию. Это гораздо лучше, чем гадать, в порядке он и вернется ли.       — Хорошо, — кивнул Ричард, — хорошо. Пятиминутная готовность.       Я бы попросил чуть больше пяти минут, но знал, что время не станет меня ждать. И злодей, в общем-то, тоже. Он и так потратил весь сегодняшний день, ожидая, когда сможет все поскорее закончить и вернуться снова к своей размеренной жизни, в которой он никому ничего не должен.       Мне бы тоже хотелось с этим разобраться. Когда впереди тебя ждет что-то волнительное и очень непредсказуемое, ты откладываешь все в сторону и начинаешь жить исключительно ожиданием того рокового момента, который расставит точки в правильных местах.       Нас словно парализовало на пять дней. Не важно, что мы делали или говорили, о чем думали или, напротив, предпочитали не думать, это все так или иначе касалось именно этого момента.       Сколько бы мы не прокручивали в голове возвращение и не представляли возможные сценарии, мы все равно шли в неизвестность. Как все это будет? Вроде бы такая простая задача — прийти, отдать, уйти, — а сколько же в ней недосказанности, подводных камней и поводов для волнений.       Что нас там ждет? Что нам говорить и что делать? Как мы сделаем то или это? Столько вопросов было, и я знал, что Ричарда это очень нервирует. Он наверняка предусмотрел все возможные варианты развития событий, но все равно понятия не имел, что может случиться.       Сейчас, наверно, как никогда раньше было важно просто отпустить и плыть по течению. Нет смысла предвосхищать события. Пусть мне тревожно и волнительно, но это малость. И не с таким справлялись.       Я просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Хотел, чтоб все волнения и терзания остались позади, и мы бы смогли уделить время самим себе, не оглядываясь на короля.       Нам нужно просто пойти и сделать. Пойти и сделать, и все будет кончено. Вот так просто. Нечего бояться, ничего не случится, все под контролем.       Я повторял это своему обезумевшему сердцу. Оно билось слишком быстро, посылая по телу неприятные вибрации. Внутри все сжималось.       Ричард, накинув уже дорожный плащ, торопливо ходил по дому, проверяя, все ли взял, а я нервно переминался с лапы на лапу и вертел хвостом. Теперь мне очень хотелось поскорее пойти, потому что ожидание меня нервировало. Срочно нужно было перенаправить куда-то свое волнение, пока оно не разорвало меня изнутри.       Черт, неужели он не мог сделать этого раньше? У него был целый день, чтобы собраться, так почему он все делал в последнюю минуту?       Впрочем, я прекрасно знал, почему он откладывал все на последний момент. Если бы стал готовиться заранее, это бы значило, что он отдает происходящему слишком много внимания.       — Ты готов? — спросил Ричард, напоследок оглядывая дом, чтобы убедиться, что ничего не забыл.       — Всегда готов! — крикнул я.       — Тогда пошли.       Ричард уверенно вышел в дверь, а я, не тратя время, прыгнул в окно, которое за мной тут же захлопнулось.       — Как будем добираться? — нагоняя злодея, спросил я. — Лошади? Повозка? Порталы?       Моя походка была пружинистой от переполняющих меня эмоций, как будто я ступал не по мягкой земле, а по маленьким иглам, впивающимся в подушечки лап.       — Пойдем пешком, — спокойно сказал Ричард, накидывая на голову капюшон.       — Пешком? — спросил я и, не дождавшись утвердительного ответа, принялся ныть, как дитя малое.       Мне не хотелось думать о том пути, который нам предстоял, потому что он был чертовски длинным, а мне заранее было лень.       — Пешком, — подтвердил Ричард. — Не хочу привлекать внимание. И рисковать.       Я тяжело вздохнул.       Конечно, это правильно. Это разумная осторожность. И все же, мне очень хотелось обойтись без нее и сломя голову ворваться на коне в замок, хоть я даже не люблю ездить верхом. Однако готов потерпеть, лишь бы это все поскорее закончилось.       Дорога меня быстро стала утомлять. Я дикий кот, а не путешествующий. Просто идти куда-то, даже с целью, не по мне.       По заросшей тропе мы направлялись к деревне, через пустошь. Здесь ничего, кроме бескрайних заросших полей, так что смотреть было особо не на что. Разве на небо, да и то не радовало разнообразием.       Меня мотало из стороны в сторону, лапы переставлялись неуклюже. Я пытался абстрагироваться и созерцал облака. Как только отступали холода, они становились такими объемными и красивыми. Плыли по небу, будто парусные корабли. Я пытался в их бесформенности распознать образы, но и это мне быстро наскучило. Все же хоть до деревни могли добраться порталом, а там до замка уже рукой подать.       В тишине дорога казалась еще длиннее и утомительнее, и как болтун, каких еще поискать, я взял на себя ответственность завести разговор, прекрасно зная, что злодей этого все равно не сделает.       — Итак, какой у нас план?       Ричард выдохнул. Очевидно, он надеялся на тихую прогулку, полную собственных тяжелых дум.       — Для начала доберемся до замка.       — А затем? — с нажимом спросил я. Он пытался от меня отделаться прилагая минимум усилий, но не на того напал. Я не собирался позволять ему молчать.       — Придем в его покои, передадим или оставим нужное и уйдем.       — Придем? — переспросил я. — Вот просто возьмем и придем? Пешком. По замку?       — Да, а что такое? — Ричард бросил на меня недоуменный взгляд.       — Не подлетим к его окну? Не спустимся с крыши? Не проскочим тихо, как мышки? Не притворимся кактусами? Просто придем и все?       — Да, именно так, — злодей явно начал раздражаться. — Просто придем. Ногами.       — Мне казалось, что мы должны быть незаметными, ты же помнишь. Он сказал, что знать об этом никто не должен. И тут ты, врываешься через парадный вход, выбивая дверь ногой. Так себе незаметность.       Конечно, я перекручивал. И «прийти» вовсе не значило с шумом, с фейерверками и труппой бродячих музыкантов, однако никаких обходных путей им не было упомянуто, так что я предположил, что...       — По-твоему, мы с тобой, парящие в воздухе у окон его величества, привлечем меньше внимания? — усмехнулся Ричард. — Именно такого они в первую очередь и ждут — чего-то подозрительного. А мы просто зайдем и выйдем, как обычные люди. Никто не обратит внимания, если мы будем вести себя естественно.       — И это говорит мне человек, который выглядит как призрак истландской ведьмы? — фыркнул я. — Ты уже выглядишь чертовски подозрительно.       — И это говорит мне говорящий кот, — парировал злодей.       — Я на то и говорящий, чтобы говорить, — съязвил я.       Раздражало, что меня вечно тыкали носом в собственную болтливость. Разве это преступление? Разве это то, чего я должен стыдиться? Я могу делать то, что ни один обычный кот не может. Разве уже это не повод для гордости?       Не заткнуть им мой вербальный фонтан, как бы они не пытались. Я молчать не стану, вы уж помяните мое слово.       И все же, желание продолжать разговор у меня резко пропало. Зачем мне себя растрачивать на тех, кто не желает слушать? Пусть живут в своей блаженной тишине, плавают в удушающих мыслях и не возникают.       Дальше я продолжал путь в гордом молчании, вздернув морду высоко вверх. Из-за этого пару раз чуть не вспахал ей землю, потому что надо смотреть на дорогу, а не выпендриваться. Однако такова цена моей гордости.       Я все ждал, что Ричард со мной заговорит, а я в ответ демонстративно промолчу, чтобы знал — его слова меня задели. Вот только он со мной не заговорил, а мне гордость не позволяла нарушать молчание первым.       Так и шли. Он молчал и я терпел.       Хорошо ему, наверно. Наслаждается тишиной и природой. Он, в отличие от меня, все двадцать лет провел в четырех стенах того дома, уже, наверно, и забыл, как выглядит реальный мир. Ничего, сейчас вдоволь наглядится и еще на двадцать лет запрется.       На горизонте уже виднелась деревня. Я думал, что до нее мы доберемся уже к темноте. По моим ощущениям идти было гораздо дальше. Наверно из-за того, что мне было просто лень, я приумножил расстояние, которое на деле оказалось не таким и большим.       — Обойдем, — сказал Ричард и мы тут же свернули в сторону, изрядно увеличивая путь.       Вот кому-кому, а деревенским на глаза попадаться точно не стоило. Для них, в отличие от городских жителей, Ричард чудо в перьях хотя бы потому, что чист, ухожен и опрятен. Его не самая простецкая одежда вмиг бы привлекла внимание людей, и остаться незамеченными у нас бы не вышло.       Они бы вряд ли распознали в нем чародея, однако наверняка сочли, что человек он непростой и явно не бедствующий, наверняка из верхушки, и что он забыл здесь, на закате, совсем один — не понятно. Отличная почва для слухов, не так ли? И вся его таинственность и загадочность вкупе с привлекательностью совсем не играла нам на руку.       Уверен, к тому моменту, как разговор о таинственной личности в плаще дошел бы до ушей городской верхушки, все бы уже решили, что это король или сам дьявол. Первый что-то явно скрывает и по каким-то сомнительным делишкам сбегает за пределы обжитой территории, а второй просто ходит по деревням и выискивает, кого бы съесть. Если бы еще очень некстати кто-то из деревенских помер в ближайшие дни, так и вовсе бы все звезды сошлись и случилась паника. А нам это надо? Нам это не надо. Не хватало еще, чтобы к нам в дом заявилась толпа с факелами и вилами.       К счастью, спустились сумерки, и мы смогли пройти по кромке деревни незаметно. Если кто-то и разглядел бы темную фигуру, плывущую мимо, то вряд ли смог в ней кого-то распознать. Решил бы, что дух какой-нибудь истландской ведьмы блуждает рядышком, но эти мракобесы издавна границы черной бузиной обсаживают, так что уверены, что к ним духи не сунутся. А если даже и пойдут слухи о призраках, никто и не обратит внимания. Здесь пьянчугам вечно что-то мерещится, никто уже и внимания не обращает.       Я убежал далеко вперед, желая поскорее миновать деревню. Пусть и вырос в ней, был преисполнен такого презрения, что мне сложно было находиться рядышком. Запахи, звуки, голоса — все это возвращало меня в детство и становилось так мерзко, что не передать.       Пусть я и считал, что детские годы были лучшими, возвращаться в них мне не хотелось. Весь этот деревенский быт еще в десять лет был поперек горла, потому, когда какой-то сомнительный юноша трудно определяемого возраста и приятной наружности предложил мне от всего этого сбежать, я раздумывать не стал. Мне тогда казалось, что риск вполне оправдан. И если уж я и умру, то хотя бы не той унылой и ни капли не привлекательной смертью, какой помирали все здесь.       Ричард поравнялся со мной многим позже, когда деревня была уже далеко позади. Не знаю, как ему удалось. Я несся прочь оттуда, а ему бегать не по статусу. Он умел лишь быстро ходить или внезапно появляться из ниоткуда. Наверно и сейчас просто использовал магию, чтобы сократить путь. Я бы все равно не почувствовал, уж больно был занят побегом от нахлынувших воспоминаний.       Темнело в это время года очень медленно. Должно быть, к тому времени как стемнеет совсем, мы успеем добраться до замка.       Впереди у нас были городские ворота, а там как минимум два стражника. Неприятные ребята, скажу я вам. Хотя, вся эта королевская дружина «обеспечивающая в городе порядок» в принципе состояла из не самых порядочных людей. Они не столько военные, сколько просто дуболомы с оружием, перенасыщенные властью, которой их наделили, и с давних пор ассоциировались не с защитой и порядком, а с неприятностями.       Так что я с большой неохотой думал о встрече с ними. Не столько потому, что их боялся. Тоже мне шутки. Это не нам их надо бояться, а им нас. Злодей махнет рукой — и вот был мужик и нет мужика.       Я просто знал, что если они нас заметят, то обязательно остановят, уж больно чародей выглядит для них, двух вооруженных мужчин, хлипким и беззащитным. При том у него деньги явно водятся, один его плащ с меховой оторочкой чего стоит, а это уже повод для вымогательства. И пусть мы с ними справимся, контактировать с ними все равно не хотелось. Это как обмакнуть себя лицом в грязь — так себе ощущения, от которых быстро не избавишься. Даже отмывшись, еще долго будешь чувствовать на коже.       Вот мы уже подошли к воротам, и я сжался всем существом. Однако злодей шел вперед уверенно, не сбавляя шаг. Почти поравнявшись со стражниками, он вытащил руку из-под плаща и легким движением пальца подбросил в воздух что-то маленькое и блестящее. Монетка — понял я.       Стражники, которые уже было открыли рот, чтобы что-то сказать, так и замерли, завороженные полетом монеты. К тому моменту, как она со звоном упала на выложенную камнем дорогу, мы с Ричардом были внутри.       — Ловко, — похвалил я злодея.       — Приматы, — презрительно бросил он в ответ, передергивая плечами.       Город встретил нас жутким смрадом. Стоило оказаться за стенами, как в нос ударило это невыносимое зловоние, настолько плотное, что, казалось, его не только можно было чувствовать кожей, но и видеть в спертом душном воздухе.       У меня шерсть встала дыбом. К горлу подкатила тошнота. Как я раньше мог это выносить? Здесь же дышать было невозможно.       Ричард вытащил из кармана надушенный платок и уткнулся в него носом. Мне бы тоже не помешал такой. Обернул бы его вокруг морды, как маску, чтобы меня не стошнило прямо здесь, посреди улицы. Впрочем, от нее не убудет. Здесь столько разного по земле размазано, что мне стоило озаботиться и обуть во что-то лапы. Я слышал мерзкое хлюпанье, раздающееся от каждого моего шага, и слава богу, что было достаточно темно, чтобы я не мог разглядеть по чему именно я ступаю.       Мне становилось дурно. Чем дальше мы отходили от ворот, тем сильнее был этот запах. Я им буквально пропитался и казалось, что отмываться буду долго, если вообще смогу.       Мне кажется, если король принимает предложения по улучшению жизни в городе, первым делом его стоит попросить разобраться со зловонием. Над этим городом даже птицы не летают. Они дохнут еще на подлете и падают на землю. Уверен, если обойти город вдоль стен, можно найти кучу мертвых птиц.       На полпути к замку у меня стала кружиться голова. Я начинал задыхаться. Этот запах будто вытеснял воздух из моих легких, мешая нормально дышать.       — Злодей, мне дурно, — пожаловался я, боясь, что потеряю сознание. Я настолько отвык от городской жизни, что воздух его стал для меня ядовит.       Ричард откинул полу плаща, прикрывая меня плотной тканью от посторонних глаз, и еле слышно что-то прошептал. Я уловил краем глаза быстро затухающее голубое свечение его подвески. Мне сразу стало легче.       Я жадно втянул носом воздух до предела. И вправду дышать стало проще. Смрад, забивший мне ноздри, куда-то испарился. Обоняние вернулось. Я стал различать прочие, почти неуловимые запахи, которые под собой скрывало зловоние. Не все они были приятными, но хотя бы выносимыми.       До замка оставалось совсем немного. Мы шли туда окольными улочками, ловко избегая случайных прохожих, которые еще не разбрелись по домам. В городе дни были длиннее, и людям не приходилось вставать с первыми лучами и ложиться, как только солнце укатится за горизонт. Напротив, как только наступала ночь, начиналась здесь совершенно другая жизнь.       Наш длинный путь уже почти подошел к концу. Я видел башни замка, мы были почти у цели, но тут силы стали меня покидать. Почему-то последний рывок был самым сложным, и именно он казался мне невыполнимым.       Мои бедные лапы, истерзанные долгой дорогой, начали ныть. Странно, что я, который не пренебрегал физическими нагрузками, устал быстрее злодея, для которого подвигом было подняться с кровати. Он и раньше не особо утруждал себя долгими прогулками, однако не было ни в его фигуре, ни на лице признаков усталости или недовольства. Я решил, что он жульничает. Возможно, только я один все это время шел своими ногами, а он просто плыл по воздуху, как какое-то гребаное привидение.       Когда нашим глазам предстал холм, на котором гордо возвышался замок, я не сдержал протяжный стон.       — Что случилось? — спросил Ричард, оглядываясь на меня.       — Все в порядке, — соврал я. Мне гордость не позволяла признаться в том, что я устал.       — А чего тогда стонешь?       — Просто не нравится мне это открытое пространство. Оно меня тревожит.       И в этом не было лжи, мне действительно было тревожно. Мы здесь как на ладони, и разглядеть нас со стен совсем не сложно. На башенках горели огни, а это значило, что кто-то дежурил.       — Не переживай, — Ричард бросил беглый взгляд на стены, будто выискивая дозорных, — уже достаточно темно, чтобы нас не заметили.       — Мне все равно тревожно. Чувствую себя голым.       Злодей напряженно замер, из-под капюшона, будто хищник, наблюдая за перемещениями людей на стенах.       — Тогда, как только скажу, беги изо всех сил к воротам.       — А дозор? — удивился я. Если побегу сломя голову, обязательно напорюсь на тех, что дежурят у моста. И как мне объясняться? Я кот, вернулся домой? Пустите, люди добрые, меня жена и семеро деток ждут?       — Просто... — Ричард облизнул губы, — беги!       И я побежал. Из последних сил и так, как никогда не бегал до этого. Мне пришлось в очередной раз довериться злодею, потому что другого варианта не было.       Ворота были призывно распахнуты. Я ветром пронесся по мосту и юркнул в арку, прячась за ней. Нужно было перевести дыхание. Я взлетел по холму птицей и даже не заметил этого.       Убедившись, что поблизости никого нет, я выглянул из-за угла, ожидая увидеть бегущего мне навстречу злодея, но этот засранец неспешно шел к воротам, совсем не страшась, что его могут заметить.       Я заскрежетал зубами. Опять он меня провел. Догадался, сволочь, что я иссяк и решил придать мне ускорение. Ну, Ричард, ну, злодей! Попросишь ты у меня еще хлебушка в голодный год! Сам все съем, тебе ни крошки не оставлю!       — В порядке? — бросил мне Ричард, будто подачку, вплывая в открытые ворота.       — Жить буду, — буркнул я.       После такой встряски мне уже море по колено. Я так устал, что на все было плевать. Даже если меня здесь кто-то заметит, что с того? Я обычный кот, пусть явно необычных размеров, ну и что с того? Отожрался на местных крысах, не надо меня осуждать.       Улицы внутреннего двора были узкими, ввысь росли каменные стены построек, тяжелые и незыблемые, распадающиеся на арки и держащиеся на сваях.       Здесь было темнее, чем в городе, и совсем безлюдно, однако я слышал голоса, разносящиеся по улицам эхом.       Ричард тут же свернул в ближайшую арку и растворился во мраке. Я не сразу заметил, что потерял его из виду — он отлично сливался с темнотой этих мест. Когда я обнаружил пропажу, уже брел по улице в гордом одиночестве.       — Злодей! — зашипел я, вертя головой по сторонам.       Ответом мне был всполох голубых искр из тени. Я тут же кинулся к ним, но, к своему удивлению, Ричарда не обнаружил. Затем еще один всполох, шагах в десяти от меня. Я снова побежал к нему и опять никого. И так еще несколько раз, пока не уткнулся в Ричарда, которого совершенно не ожидал в темноте обнаружить.       — Чего стоим? Кого ждем? — спросил я, когда понял, что Ричард не движется с места.       И только я договорил, как рядом с нами раздался хохот. Я уткнулся мордой в каменную стену, пытаясь спрятаться. Беда лишь в том, что это был не портал, потому я просто больно ушибся лбом и айкнул.       Хохот прекратился.       — Ты слышал? — раздалось из-за угла, совсем близко от нас.       — Слышал что? — хрипло пробасил второй.       — Чей-то голос.       Ричард отступил на шаг и, взмахнув рукой, спрятал меня под плащом. Я сразу почувствовал себя спокойнее.       — Я ничего не слышал. Может, показалось?       Я чувствовал, как они оба прислушиваются и даже дышать перестал.       — Да, наверно, показалось, — заключил первый.       Послышались тяжелые шаги. Не дожидаясь, когда они стихнут, Ричард уверенно двинулся вперед. Я хотел окрикнуть его, остановить, но не осмелился. Он проскочит у них перед носом незамеченным, а меня точно услышат и уже не решат, что показалось.       На полусогнутых я потрусил за ним, опасливо оглядываясь на спины дозорных, но им было совершенно плевать. Да и мне уже не было боязно. Я выпрямился и спокойно пошел дальше.       Не знаю, чего я вообще боялся и почему переживал сильнее, чем Ричард. Кому-кому, а ему в разы больше стоит переживать о том, что он может быть обнаруженным.       Два поворота по узким улочкам, мы миновали конюшни и прошли еще одну арку. За ней — небольшая площадь, которую так можно назвать лишь условно. Это всего лишь пустота, окруженная стенами, посреди которой торчит уродливый фонтан, натужно выдавливающий из себя затхлую воду.       Мы на месте. Тяжкий путь подошел к концу. Об обратном пока не хотелось думать, я от этого еще не отдохнул. Дело за малым, но как-то неспокойно мне было.       Не знаю, может, дело в том, что я ощущал, будто совершаю ужасное преступление против короны, находясь здесь. Было что-то неправильное в том, что мы, изгнанники, вернулись в замок без помилования. Я двадцать лет думал, что если вернусь, то сразу костер, даже если никто не поймает. Я просто воспламенюсь, стоит ступить мне на эту совсем не святую землю. Конечно, это было не так и умом я это понимал, однако меня не покидало ощущение, что я делаю что-то неправильное. И знакомые мне улицы, по которым я носился большую часть своей жизни, сейчас казались совершенно неприветливыми. Тишина, которая царила здесь, была неестественной и давящей.       Я принюхался.       — Пахнет злодейством...       — Это лошадиный навоз, — поморщился Ричард, с отвращением обтирая подошву сапога об угол ступеньки.       Я лишь скривился. Нет, здесь пахло не только им. Было что-то еще, что я не мог распознать. Какой-то кислый запах, который и сравнить было не с чем.       Ричард бросил на меня выразительный взгляд, ясно давая понять, что сейчас не время для моей настороженности. Мы уже здесь, а значит, чем быстрее закончим, тем для нас будет лучше. Нам всего-то нужно было добраться до покоев короля и, считайте, дело сделано. Правда сейчас казалось, что это самое сложное.       Я с неохотой побрел за Ричардом.       Мы вошли в замок уверенно, как к себе домой. Впрочем, для нас это и был дом, гораздо больше, чем для всех, кто ныне жил здесь.       Пусть сейчас это место нам не принадлежало, мы чувствовали с ним родство и совершенно не таились, бредя по пустынным коридорам. Это наше место, как ни крути. Мы знали каждый камень здесь, каждую трещинку и щель. Это место определенно было радо нашему прибытию и откликалось вибрациями, принимая нас в свои объятия.       Мы шли и шли. Тяжелые, неспешные шаги Ричарда эхом раздавались в каменных стенах. Кроме него я никого другого не слышал.       Здесь и раньше было немноголюдно, особенно в этой части, однако я ожидал, что нам все же кто-нибудь встретится. Неужели все спать легли? А где же стражники? Они вечно крутились под ногами, когда не были нужны, а теперь вдруг куда-то пропали? Впрочем, черт его знает, как ныне тут все устроено. Вдруг наш новый король настолько уверовал в свою неуязвимость, что всех их отсюда выгнал, чтоб не маялись дурью за казенный счет.       Может, оно и правильно. Если королевство мирное и всем хорошо живется, какой толк нападать на королевскую задницу? Впрочем, жаждущих его смерти всегда было в достатке, особенно среди тех, кто был ближе всего. Оставаться без защиты было совсем глупо. Но кто моего мнения спрашивал, так?       От греха подальше мы поднялись наверх по узенькой винтовой лестнице, попадая в такой же узкий коридор. Им, очевидно, совсем не пользовались и, возможно, не все о нем знали, что было нам только на руку. Мы с Ричардом наизусть знали план замка, все его основные, дополнительные и потайные ходы. Нам бы не составило труда остаться незамеченными, только замечать нас все равно было некому.       Впереди была развилка. Нам нужно было свернуть налево, чтобы попасть к покоям. Дело сделано, остались детали. Не таким уж и увлекательным оказался этот путь.       Я остановился. Мне вдруг перехотелось идти дальше. Причин для этого не было, я просто не хотел оказаться там, куда мы шли.       Ричард резко остановился и посмотрел на меня. Его спокойное лицо сейчас было мрачным и хмурым.       — В чем дело? — спросил он властно.       — Не хочу туда идти, — честно признался я, зная, что тон Ричарда не терпел никакого другого ответа, кроме правдивого и краткого.       — Почему?       У меня не было веской причины, которую я бы мог назвать. Лишь смутное ощущение чего-то очень неприятного, что могло ждать меня впереди.       — Мне не нравится запах.       Ричард прищурился.       — И чем пахнет? — осторожно спросил он.       — Лошадиным навозом.       Взгляд Ричарда забегал. Пауза была короткой. Я только и успел отметить, что он усиленно над чем-то думает, как он тут же закончил.       — Пахнет оттуда? — он качнул головой в направлении, куда мы держали путь.       Я замялся, принюхался. Запах был слабым и разносился по всему коридору, что влево, что вправо, потому мне сложно было определить, откуда именно и куда он идет.       Я покачал головой.       — С другой стороны.       Ричард тут же перевел взгляд с меня в другой конец коридора. Если пойти туда, можно было попасть в главную часть.       Злодей думал очень долго и хмурил брови. Мне это совершенно не нравилось. Всегда спокойный чародей внезапно насторожился, и это было вдвойне страшнее для меня, потому что если даже он напрягся, то что должен был испытывать я? Ужас? Я был близок к тому, чтобы его испытать.       Что-то было явно не так и сомнений в этом уже не осталось. Не зная, что же именно может быть «не так», я предполагал самое худшее и, очевидно, перебарщивал. Моя фантазия подкидывала мне совершенно невозможные варианты вроде драконов или мертвой воды, текущей из фонтана. Вот почему она так пахла! И вот почему здесь никого нет! Все здесь померли, а никто извне даже не заметил!       Ричард сделал неясную отмашку рукой, призывая меня то ли стоять, то ли сидеть, то ли не дышать. Я не понял и даже по глазам его прочесть не мог, что он от меня хочет — его взгляд был устремлен в другой конец коридора, куда клонилось тело, а затем пошли ноги.       Я на цыпочках последовал за ним, стараясь не привлекать к себе внимания. Вдруг мне было велено затаиться, а я не понял. Не хотелось бы сейчас действовать злодею на нервы.       Он уверенно шел вперед, выбирая направления будто бы наугад, и только когда до моих ушей донесся грохот, я понял, что направление было выбрано верное. Звук доносился из-за запертых дверей Зала Советов.       — Оставайся здесь, — скомандовал Ричард, ускоряя шаг.       Я не послушал. Еще чего, буду я здесь стоять, как последний трус. Да, я трус, но отчаянный. Из тех, которые с боевым кличем кидаются на врага первыми, а не бегут с поля боя, поджав хвост.       Ричард резко перешел в боевой режим. Я видел, как налилась голубым подвеска на его шее.       Он понял все сразу. Понял гораздо раньше меня, и я почувствовал себя пристыженным этим фактом. Мой нюх, мой слух, мое чутье было гораздо лучше, чем у него, однако при этом я не был способен понять, что же мои чувства пытаются мне донести.       Из-за тяжелой двери Зала раздался приглушенный грохот. Ричард сорвался на бег, а я не отставал.       — Сказал же, не ходить за мной, — процедил он сквозь зубы.       — Ты не говорил. А если бы сказал, я бы все равно не послушал.       Ричард лишь фыркнул, но даже не глядя на него, я знал, что он улыбается. И мне самому захотелось улыбаться. Я вдруг почувствовал давно забытый вкус приключений на кончике языка. Мы так долго мариновались у черта на рогах, что для меня это старое ощущение заиграло новыми красками. Меня переполнило возбуждение, оттесняя страх, куда-то далеко. Это не должно быть весело, но мне почему-то было.       Подумать только, за все эти годы я совсем позабыл, каким жадным до новых впечатлений был. Расклеился, стал трусом, потерял волю к жизни. Превратился в нытика и мямлю. Я же никогда таким не был. Куда же делся тот бесстрашный мальчишка, который был готов в омут с головой, и будь что будет? Он потерялся во мне, а я и не заметил его отсутствия. Что же только со мной стало?       Ричард вскинул руку, пробормотал одними губами заклинание, и тяжелые двери Зала распахнулись ровно в тот момент, когда мимо что-то промелькнуло и упало с грохотом. Мы застыли на пороге.       Длинный зал, в центре которого стоял тяжелый стол, был в беспорядке. Все, что можно было в нем перевернуть и уронить, было перевернуто и уронено. В том числе и король, прижатый к полу каким-то юношей, на вид весьма хилым, но очевидно обладающий недюжей силой, раз его величество, будучи явно не из слабых, с трудом удерживал руки парня, в которых поблескивал в тусклом свете тонкий клинок.       Если бы я не заметил этого, решил бы по глупости, что мы ворвались в неподходящий момент, прервав какие-то очень страстные прелюдии. Однако даже осознав, в чем тут дело, мы не шевелились.       Казалось, эти двое были так заняты друг другом, что не заметили нашего эффектного появления и тотального безучастия. Это немного огорчало.       — Что же делается, люди добрые, — громко запричитал я, — убивают короля средь бела дня!       — Ночь на дворе, — спокойно исправил меня Ричард, глядя на происходящее скучающим взглядом. Он был совершенно не впечатлен и, по всей видимости, ожидал увидеть нечто гораздо более эпическое, чем это вялое валяние на ковре у дубового стола.       — Посреди ночи! — мерзко протянул я, быстро исправляясь. — Спать надо, а вы тут это!..       — Вы двое!.. — взревел король, переводя на нас взгляд.       — Да, нас двое, — сказал я, гордо вскидывая голову.       — Мы ожидали встретить вас в другом месте, ваше величество.       Голос Ричарда был предательски спокоен и невозмутим. Я замурлыкал от наслаждения, помахивая хвостом. Мне так нравилось, когда он становился таким холодным и безэмоциональным, я бы даже сказал жестоким и бессердечным. Его высокомерие побуждало меня к злорадству.       — Вам следовало сообщить, что вы задержитесь, или перенести встречу в другое место. Негоже заставлять гостей ждать.       — Ты шутишь? — прошипел король, изо всех сил удерживая клинок подальше от своего лица. — Я тут немного занят, если ты не заметил!       — Прекрасно вижу. Что ж, сообщите, когда освободитесь...       Ричард развернулся и уже хотел выйти из Зала, но был остановлен окриком короля.       — Помоги мне!       — Простите, ваше величество, но это вне моей компетенции. Я более не служу короне и, будучи в изгнании, не имею права вмешиваться.       — И что, ты так и будешь там стоять?!       — Нет, — покачал головой Ричард и, пройдя до стола, отодвинул с грохотом единственный не опрокинутый стул, на который гордо опустился. — Я сяду и подожду, когда вы разберетесь со своими делами. Впрочем, если вам нужна помощь, Кон может ее позвать.       — И пропустить такое? — хмыкнул я, запрыгивая на стол. — Нет уж, ищите дурака.       — В таком случае, мы просто ждем.       Ричард закинул ногу на ногу, опустив сверху руки, сцепленные в замок.       — Я тебе этого не забуду! — прорычал его величество злобно. Похоже, он был куда сильнее, чем мне казалось, раз мог припираться с Ричардом в столь неудобном для себя положении.       — Если выживете, — посчитал нужным уточнить злодей.       — Если выживу, — натужно произнес он, пытаясь скинуть с себя юношу, — ты у меня точно на костер пойдешь. Ты и твой пиздливый кот!       Я ахнул. Вот это пассажи. И почему бедному мне вечно достается больше всех?       — Если и было во мне желание вам помочь, — сказал я, оскорбленно отворачиваясь, — то более его нет.       Король снова злобно зарычал, будто пес. Может, в этом все дело? В том, что он псина? Поэтому и коты ему не милы.       Ричард, подперев рукой голову, скучающе наблюдал за возней. Мне же эта вялая драка перестала быть интересной почти сразу же, но вот юноша, хранивший все это время молчание, и упорно пытающийся всадить кинжал королю промеж глаз, показался занимательным.       Уж больно он отчаянный. В смысле, да, мы палец о палец не ударим, пока нас вежливо не попросят или момент не станет настолько критичным, что не вмешаться будет нельзя, однако вряд ли этот юноша по одному нашему присутствию мог это понять. Он ведь даже взгляда на нас не бросил. Неужели он настолько увлечен или неужели настолько отчаян, что любой ценой доведет дело до конца, даже если расклад не в его пользу? Ведь мы здесь, а значит трое — ладно, два с половиной, — против одного. Что же с ним, черт возьми, не так? Разве не должен он был все бросить и кинуться бежать? Я почему-то ожидал именно этого.       Король, видно растратив на разговоры очень много сил, стал парню уступать. И вот клинок уже был в опасной близости от его глаза. Одно неловкое движение и король либо слеп на один глаз, либо мертв.       — Ричард! — взмолился его величество. Видно совсем был в отчаянии, раз впервые решил обратиться к злодею по имени. — Помоги мне!       — Волшебное слово, — спокойно потребовал Ричард.       — Это приказ короля!       — Это три слова и все они неверные.       — Пожалуйста, — совсем не по-мужски, но очень по-детски прохныкал король.       Ричард мгновенно вскинул в воздух руку.       — Вы дорого мне за это заплатите, — предупредил он и щелкнул пальцами.       Подвеска на его груди вздрогнула и рассыпала голубые искры, которые мгновенно потухли. Я почувствовал движение воздуха, шерсть моя зашевелилась, будто от сильного сквозняка.       Мне казалось, я мог видеть, как уплотняется воздух вокруг юноши, а затем его тело откинуло в другой конец Зала с такой легкостью, будто он совсем ничего не весил.       Я проследил взглядом траекторию его полета, болезненно морщась, когда он ударился спиной о стену. С губ его сорвался возглас, переходящий в хрип. Он явно себе что-то сломал или хотя бы надломил.       Я перевел осуждающий взгляд на Ричарда. Он перебарщивал. Обычно он куда сдержаннее и осторожнее. Причинять людям бессмысленную боль, за которой не последует избавления, не по его части.       Ричард смотрел неотрывно на короля, который безвольно лежал на полу, глядя в потолок, и пытался отдышаться. Должно быть огромное потрясение, понимаю. Сколько бы раз на тебя ни нападали, каждый раз как в первый. К этому невозможно привыкнуть.       Пока злодей разглядывал короля, мой взгляд был прикован к юноше. Меня он очень сильно волновал, и я не понимал почему другие не обращают на него внимания.       С этого ракурса я мог его хорошо разглядеть. Мне как-то сразу бросилось в глаза, что он одет очень просто. Белая рубашка и тряпичные штаны — прямо как у Ричарда. Такое чувство, что в этом королевстве всего один комплект удобных в ношении вещей. Его где-то выдают? Я бы взял себе один.       Юноша болезненно стонал, отчаянно пытаясь подняться, но конечности его не слушались. Голова его была опущена, каштановые волосы не давали разглядеть ничего. Я думал, у него болевой шок или вроде того, потому что он вел себя как-то странно. Вместо того, чтобы покорно лежать и принять смерть, как подобает мужчине, он суетился. Точнее тело его выглядело очень суетливым. Оно дергалось, но голова была неподвижна. Создавалось ощущение, что он в бессознательном состоянии и его тело приводят в движение какие-то остаточные рефлексы. А может, он просто не мог двигать головой, подумал я, и тут же, будто пытаясь доказать мою неправоту, юноша вскинул голову и уставился на меня.       Я оцепенел.       Он выглядел гораздо старше, чем я думал. Хотя, по его лицу сложно было определить возраст. Оно было худым и вытянутым, с острыми скулами и тонким носом, довольно взрослое, но при этом почему-то казалось слишком молодым. Но не это было примечательным. Куда важнее были его глаза.       Большие, голубые и совершенно безумные. Он смотрел на меня с ненавистью, как будто имел какие-то личные счеты, мычал болезненно и беспомощно шевелил конечностями. Я всякое видал, но от этого парня мне было жутко.       Я услышал тяжелый вздох позади. Он-то и вывел меня из оцепенения. Я торопливо отвернулся, переводя взгляд на короля. Тот нашел в себе силы приподняться на локтях, но встать пока не был готов. Я видел, как его тело мелко подрагивало. Мне даже стало его жалко, как бывает жалко беспомощных щенят или котят.       — Спасибо, — тихо сказал его величество. Я еле сдержался, чтоб не издать стон умиления. Как же приятно, когда засранец одумывается и начинает вести себя аки человек.       — Я за спасибо не работаю, — напомнил Ричард.       — Да знаю я, за что ты работаешь! — огрызнулся король.       Забудьте. Все, что я только что сказал, забудьте. Он не одумался. Такого как он жизнь должна сильнее шандарахнуть, чтобы он хоть что-то осознал и попытался измениться.       У меня за спиной раздался протяжный вой. Я резко обернулся. Происходящее становилось все страннее и страннее. С одной стороны — два дурака, ведущие светские беседы сквозь зубы, с другой — этот жуткий тип. И все трое существуют в двух параллельных реальностях, которые не пересекаются.       И все же этот парень пугал меня до жути. Пусть он не мог подняться и уже потерял контроль над руками-ногами, у меня было стойкое ощущение, что он не отступит. Он пойдет до конца, даже если ему придется ползти, вгрызаясь зубами в каменный пол.       — Почему он все еще шевелится? — дрогнувшим голосом спросил я.       — Потому что все еще жив, — ответил мне Ричард поразительно ровным и спокойным голосом. Ему будто было плевать, и сейчас я его безэмоциональности совсем не был рад.       «Тогда убей его!» — хотел вскрикнуть я, но не позволил себе. Мне показалось, что у меня не было права об этом просить.       — Успокой его, — попросил я, наклоняясь к самому уху Ричарда. Тот вскинул руку и прочертил в воздухе два символа. Зеленые упругие щупальца появились из воздуха и опутали юношу, будто веревки, прижимая руки к туловищу.       Это его совсем не остановило. Он продолжал извиваться и рычать, скалил зубы и смотрел на меня с ненавистью. Веревки затягивались на его груди сильнее, Ричард лениво покачивал пальцем в воздухе, контролируя этот процесс. Он даже не смотрел на этого жуткого парня. С того момента, как отбросил его в сторону, не одарил даже взглядом. Просто сидел к нему спиной, покачивая пальцем.       Не важно, насколько туже затягивались веревки, юноше было плевать.       — Хватит, — крикнул я.       Ричард дернулся. Послышался противный хруст, а затем протяжный отчаянный вопль боли. Злодей сломал ему обе руки.       — Ричард! — воскликнул я, одаривая его осуждающим взглядом. — Меру знай!       Это совсем перебор. Что с ним такое?       — Знаю, — сквозь зубы прошипел он, — случайно вышло.       — Это не работает, — спокойно сказал я. — Просто утихомирь его. Выруби.       Ричард тяжело вздохнул и зашептал заклинание. Тело обезумевшего юноши обмякло, он замолчал.       Я с облегчением выдохнул. Когда он молчал и не шевелился уже и не так тревожно. Сопел в две дырки и очень походил на обычного человека, не представляющего угрозы.       Я обернулся. Что король, что Ричард, были совершенно спокойны. Неужели только меня взволновал этот юноша? Почему никто не обратил на него внимания, будто здесь это обычное дело и все в замке в той или иной степени безумцы, желающие кинуться с ножом на его величество? Впрочем, зная характер последнего, я не удивлюсь, если так дела и обстоят.       Королю явно полегчало. Он встал, побродил немного взад-вперед, разминая напряженные конечности, и только когда наконец-то пришел в себя, поднял с пола тяжелый стул и сел во главе стола.       И вот опять. Началось. Это молчаливое противостояние глаза в глаза. Ричард, прижимая пальцы к губам, сверлил холодным взглядом его величество, король отвечал ему презрительным взглядом.       Я, оказавшийся по глупости между ними, чувствовал себя не очень комфортно. Было ощущение, как будто через меня пропускали разряд за разрядом.       — Может вы все-таки объясните, ваше величество, — первым начал Ричард, — как так вышло, что вы оказались здесь, наедине с обезумевшим убийцей, в отсутствии всякой охраны?       Он повел рукой по воздуху, подзывая к себе клинок. Мне пришлось отскочить в сторону, чтобы лезвие не зацепило мои лапы.       — Если ты думаешь, что это было запланированное мероприятие, то ты сильно ошибаешься. Встреча с убийцей не входила в мои планы.       Ричард придирчиво оглядывал клинок. Я посмотрел на него только одним глазком. В холодном оружии я мало что понимал, но мне хватало знаний, чтобы понять, что уж больно это искусная работа, которая не может и не должна просто так оказаться в руках какого-то мальчишки.       Впрочем, чего это я сужу книгу по обложке. Ричард тоже не всегда выглядел презентабельно. Этот юноша вполне мог оказаться из знатных, а кинжал — семейная реликвия, которую он, для драматизма или потому что других острых предметов в доме не водилось, решил пустить в ход.       — А с кем планировалась? — спросил Ричард устало, поднимая взгляд на короля.       Он допрашивал его как какого-то нашкодившего мальчишку, натворившего дел и не желающего в этом признаваться. У меня появилось странное ощущение, будто подобный разговор уже когда-то был. И точно так же Ричард посадил перед собой Гэвина и расспрашивал о вещах.       — С тобой, — эхом отозвался король.       — И больше ни с кем? — уточнил злодей.       Король промолчал. Было видно, что он хотел ответить, но слишком долго колебался, чтобы ответ Ричарда удовлетворил, потому решил промолчать. Впрочем, это молчание и поджатые губы были куда красноречивее слов.       Я подошел к королю почти вплотную, с угрожающим выражением на моей морде, которое не сулило ничего хорошего. Мне так казалось, по крайней мере. Со стороны могло быть иначе. Но я очень старался быть угрожающим.       — В следующий раз, ваше величество, — начал я излишне серьезно, — когда решите позажимать в темном уголочке очередного юношу, вы хотя бы для приличия или шутки ради поинтересуйтесь у него, желает ли он вам мучительной смерти или нет. Во избежание, так сказать, эксцессов во время соития.       Брови его величества поползли вверх. Его угрюмое выражение лица вмиг стало жалобным. Он смотрел на меня испуганно и удивленно.       Это было даже смешно. Неужели он действительно думал, что вот такую очевидную вещь мы и не приметим? Мы же не дурачье какое-то. Только потому, что Ричард не делал из этого события, ведь для него это не являлось чем-то примечательным, вовсе не значило, что он не знает. Он просто не тычет в это пальцем.       — Наивняк, — со вздохом заключил я, глядя королю в глаза.       — Кто? — не понял его величество.       — Птица такая. На иве гнездится.       Я потерял к королю всякий интерес, потому гордо вывернулся, не забыв ударить его величество хвостом по лицу, и побрел обратно к злодею. В его руках уже не было клинка.       — Не держите нас за дураков, ваше величество. Вы у нас не первый такой король и вряд ли последний.       Ричард недовольно поджал губы. У меня было ощущение, что в нем боролось желание разобраться в ситуации и нежелание вмешиваться. Я решил прекратить его душевные терзания, приняв в этот раз решение за него. В конечном итоге, нами было принято единогласно, что мы не станем вмешиваться в дела короны если не будут выполнены три условия: а) это будет представлять опасность для короля или королевства; б) нас об этом вежливо попросят; в) нам за это заплатят.       К сожалению, в данном случае два условия из трех не выполнялись. И хоть я знал, что его величество Гэвин слишком упрям и горд, чтобы взять и попросить нас о помощи до того, как ситуация станет критичной, а Ричард слишком Ричард, чтобы предложить помощь самому, я все равно решил не вмешиваться. Если этим двоим нужно будет договориться, они это сделают, а пока... вне нашей компетенции. Мы более не на службе короны, нас не должны волновать ее дела. Пусть хоть всех здесь перебьют, нам-то что?       — Идем, злодей, — скомандовал я. — Нечего на дураков время тратить. Нам за это не платят.       Ричард выпрямился. Его величество вмиг помрачнел. В его взгляде так и читалось «и это все? вы пришли сюда только чтобы меня спасти?», как будто этого было мало. Не помоги мы ему, некому бы тут было сидеть и из себя воображать невесть что.       Я уже был готов пуститься в обратный путь, однако Ричард не спешил уходить. Стоял и глядел на короля, как будто никак не мог наглядеться. Я подозревал, что он не желал уходить отсюда, пока не испепелит его взглядом или хотя бы не заставит задымиться. Однако, был не прав. Злодей быстро бросил свои попытки и, вздохнув еле заметно, тяжелой поступью подошел к его величеству.       — Итак...       Ричард откинул полы плаща и вытащил из внутреннего кармана три пузырька разных форм и размеров.       — Это, — он с грохотом поставил на стол вытянутый пузырек с гранеными краями, в котором плескалась янтарная жидкость, — выпить за полчаса до непосредственного события. Это, — он с грохотом поставил второй пузырек, ниже и пузатее первого, со светло-фиолетовой жидкостью внутри, — прямо перед «событием». Все должно пройти гладко, но после может тошнить и кружиться голова. Если будет очень плохо, то выпьете это, — в ряд к первым двум был добавлен маленький тоненький пузырек с чем-то красноватым, — и сразу уснете.       Он снова сунул руку во внутренний карман и выудил оттуда сложенный пополам лист бумаги.       — Здесь подробная инструкция на случай, если у вас плохая память, и итоговая цена, — злодей с глухим хлопком ладони положил лист на стол. — Можете добавить сверху еще половину за текущую помощь. Жду расчет в ближайшее время. И на этом все.       Ричард окинул холодным взглядом развалившегося на стуле короля, затем развернулся на пятках и уверенно зашагал к выходу.       — Почему ты так уверен, что я тебе заплачу? — вопрос его величества настиг злодея в дверях.       Он постоял немного, как будто ожидая, когда король сам осознает смехотворность вопроса, затем повернулся и посмотрел на него пронзительно.       — Потому что в одном из этих пузырьков пусть и слабый, но яд. И если не хотите страдать и, что вероятно, умереть, в течение трех дней прискачете за противоядием со всеми деньгами.       Он напоследок окинул взглядом помещение, обнаруживая парня, о котором уже успел позабыть.       — Этого, — он ткнул пальцем в угол, — оставляю вам. Сами решайте, что с ним делать. Заклинание спадет через час. Всего доброго, ваше величество.       Он чуть склонил голову и выпорхнул в открытые двери, не оглядываясь назад. Я посмотрел на парня в углу, затем на короля.       — Ну, значит и мне пора, — заключил я. — Бывайте, ваше величество. Чтоб у вас все было хорошо.       С этими словами я быстро соскочил со стола и выбежал вслед за злодеем, который торопился покинуть замок как можно скорее. Для человека, который последние несколько лет преимущественно провел в постели, он ходил слишком быстро.       — Ты был крут, — пробормотал я, нагоняя его.       — Правда? — Ричард бросил на меня насмешливый взгляд.       — Еще как крут! — подтвердил я. — Уверен, ты смог его впечатлить.       — Вот именно впечатлять я его и не хотел...       В голосе Ричарда было слышно разочарование, и мне было совершенно непонятно, откуда оно там взялось. Мне казалось, что именно оставлять неизгладимое впечатление он и любил. Неужели что-то изменилось?       — А что плохого? — удивился я. — Как в старые добрые времена. Старый добрый злодей вернулся. Ты наверняка еще круче, чем он запомнил.       Ричард не ответил, хотя я знал, ему было что сказать. Всегда было.       Есть глупые люди, которые озвучивают каждую, даже самую ничтожную мысль, приходящую в их головы, ибо их мозговой процесс настолько ущербен, что им необходимо делиться с миром каждой глупостью, которую они с таким трудом выродили. А были такие, как Ричард, для которых мыслить значило существовать, и они думали сотню мыслей, имели множество мнений и тысячи комментариев для любой ситуации, однако не желали делится этим с миром, потому что думать для них было естественным состоянием, не нуждающимся в акцентах. Никто ведь не привлекает внимание к каждому своему вдоху и выдоху.       Мы дальше шли быстро и молча, желая поскорее оказаться за пределами королевства. В городе шли дворами, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. К тому моменту, как мы вышли из замка, наступила глубокая ночь, потому Ричарду в его черном плаще удавалось легко сливаться с темнотой. Думаю, нам удалось остаться незамеченными. Даже редкие прохожие, что не добрались еще до своих постелей, скользили взглядом мимо, будто и не существовало нас вовсе. Двое дозорных у городских ворот даже не подняли голов. Ричард прошел мимо них не таясь, шумно отбивая каблуками по каменной кладке. Он не опускал головы, не замедлял шаг и, казалось, что человек, который так уверенно и гордо несет себя, должен привлекать внимание. Однако никто даже не смотрел в его сторону. Он тенью скользил мимо людей, а они продолжали жить своими жизнями, не замечая его даже в двух шагах от себя.       Деревня уже спала. Мы слышали пьяные голоса, но они звучали где-то вдалеке. Нам на пути никто так и не встретился. Лишь сторожевой пес в одном из домов, почуяв меня, залился лаем, но Ричард приложил палец к губам, и пес тут же замолчал.       Только когда мы оказались на проселочной дороге за деревней, мы, не сговариваясь, остановились. Словно преодолели какую-то невидимую преграду, которая сдерживала осознание, пришедшее к нам с большим опозданием.       — Мы спасли короля, — тихо сказал я, затуманено глядя в ночь.       — Мы спасли короля, — эхом отозвался Ричард.       Затем он глубоко вдохнул, запрокидывая голову, и страдальчески застонал. А я понял, что то, что мы посчитали концом, на самом деле всего лишь начало чего-то гораздо большего.