Помнишь?

Лютик — из тех, кто любит грызть сухие спагетти, иногда держа их двумя пальцами и дурачась, будто бы это сигареты. Лютик бережёт свой голос, и настоящих сигарет в руки никогда не берёт. Геральт же курит много и часто, и у Лютика сердце кровью обливается каждый раз, когда тот открывает новую пачку. Лютик заботливо обрабатывает его ссадины и умоляет в следующий раз быть осторожнее, Геральт же недовольно ворчит — ну, пропустил поворот, с кем не бывает. Но Лютик знает, что Геральт постарается быть осторожнее, и всё равно продолжает за него волноваться. А когда спустя пару лет скейт сменяется мотоциклом, Лютик волнуется ещё больше. Лютик — настоящее домашнее солнышко, пахнущее чем-то, смутно напоминающим одуванчики. Он много читает, много пишет, играет на гитаре и любит диснеевские мультики, ужасно боится грозы и тайком от всех плетёт фенечки из разноцветных ниток. Геральт не боится ничего, пахнет бензином, сигаретами и мятной жвачкой. И Лютик сходит с ума от этого запаха, хотя отдал бы многое, лишь бы Геральт бросил курить. Лютик не помнит, как именно он влюбился. Просто Геральт всегда был рядом: а как иначе, когда между вашими коттеджами — только зелёный деревянный забор, и с самого детства любое приключение, любое событие — одно на двоих? Мягкая трава и купание в озере, посиделки у костра и жаренный на огне хлеб. Лютик помнит, что уже тогда смотрел на лицо Геральта, освещённое пламенем, и не мог отвести глаз. Будто бы это было предопределено с самого начала. С самого рождения. С самого зачатия Лютика. Будто бы самой судьбой было задумано, что Лютик должен родиться именно здесь, жить по соседству именно с этой семьёй, где два года назад на свет уже появился Геральт. Первые сказки, детские игры, школа, — Геральт на два класса старше, — всё это плечом к плечу, и как Лютик вообще мог предположить, что влюбится в кого-либо другого? Это похоже на запечатление у птенцов: они следуют за тем, что видят сразу после появления на свет. И Лютик тоже следует, куда бы Геральт ни пошёл. И, когда Геральт рассказывает ему о своей первой симпатии — какой-то рыженькой девчонке, — Лютик всеми силами поддерживает его, стараясь заглушить непонятную боль внутри. Годы идут, и характер у Геральта — не сахар. Ему восемнадцать, он вспыльчив и раздражителен, и всё чаще вместо компании друга детства выбирает общество своих новых — «других» друзей. Мотоциклы, выпивка, сигареты, гонки по трассе: адреналин, скорость, сзади за пояс обнимает какая-нибудь девчонка. Лютику шестнадцать, и он всё так же умоляет его быть осторожнее, заботливо бинтуя всё новые и новые ссадины, не обращая внимания на его раздражение. А Геральт… отмахивается от него. И снова уходит, как только Лютик обрабатывает последнюю царапину, — туда, где, по его мнению, живут настоящие эмоции, где можно вдохнуть полной грудью, гоняя по ночной трассе и развязно целуясь с девушками и парнями. Лютик молча вздыхает. И не убирает аптечку, потому что знает, что Геральт непременно разобьёт себе что-нибудь снова: не на мотоцикле, так в драке. И Лютику стыдно признаться себе в том, что он в какой-то степени хочет этого — чтобы Геральт себе что-нибудь разбил. Потому что, заклеивая пластырем его царапины, он может прикасаться к его коже, может быть так близко, как не позволено никому, даже тем, с кем Геральт целуется и спит, потому что это что-то куда более интимное. Лютик не может это объяснить. Геральт иногда возвращается к нему: ночью, после очередной тусовки, когда все уже спят. Лютик выходит во двор, они ложатся на траву и смотрят на звёзды, которых почти не видно из-за света фонарей. И Лютик болтает — о фильмах, о написанных песнях. И Геральт слушает. Лютик знает, что он слушает его, хотя он немного пьян, его лицо не выражает никаких эмоций, глаза прикрыты — кажется, он вообще спит, но Лютик слишком хорошо его знает. Геральт его слушает. В такие моменты Лютику кажется, что Геральт всё ещё тот, каким он помнит его с детства. Что он не растерял что-то такое тёплое и родное для Лютика, что было в нём всегда — не разбил об асфальт при очередном падении и не утопил в очередной бутылке пива. Лютик верит в него. Верит в то, что нужен ему. И Лютик, в общем-то, не ошибается. Он чувствует, что теплоту, которая плещется в его глазах, позволено видеть только ему. И появляется она только тогда, когда их взгляды встречаются: уж Лютик-то точно знает. Он вообще знает Геральта как свои пять пальцев, он — уже что-то неотделимое от него: как сердце, как лёгкие, жизненно важный орган, который почему-то находится вдали от тела, и Лютику хочется вплавить его в себя, сраститься с ним в единое целое. Но Лютик молчит об этом. Потому что Геральт не поймёт. Потому что Геральт видит в нём только отголоски детства. Если вообще что-то видит. Геральту нравятся парни. Геральту нравятся девушки. Нравится ли Геральту Лютик?.. Вряд ли. Лютик это понимает. И не хочет обманываться. Поэтому просто находится рядом, надеясь, что когда-нибудь это чувство пройдёт. И не упускает возможности позаботиться о нём: просто так, чтобы Геральту было хорошо, пусть даже он и ворчит в ответ. Геральт закуривает, Лютик вздыхает, отворачиваясь от дыма. — Когда ты бросишь курить? — спрашивает он. Геральт пожимает плечами: — А почему я должен бросать? — Не должен, — отвечает Лютик, чувствуя, как что-то давит в груди. Он правда надеялся, что Геральт когда-нибудь всё же откажется от курения, потому что Лютик часто его об этом просит. Бред же, правда? Геральт долго смотрит куда-то в пустоту. А потом вдруг тихо говорит: — Я брошу, Лютик. Обещаю тебе. У Лютика перехватывает дыхание. — Но ты же не должен... — тихо произносит он. — Я знаю, — отвечает Геральт. — Но я брошу. — Почему? — спрашивает Лютик, чувствуя, как в груди почему-то становится чуть свободнее. Геральт снова пожимает плечами. — Ты этого хочешь, — говорит он. И у Лютика рушится весь мир, весь его привычный уклад. И он будто снова видит их — счастливых, беззаботных, ему — одиннадцать, Геральту — тринадцать, и они вот так же лежат на траве, только звёзды намного ярче, и они загадывают желание и верят в то, что оно сбудется. И отчего-то ему начинает казаться, что если прямо сейчас он коснётся руки Геральта, тот не отнимет её. Лютику страшно. Кровь шумит в ушах, дыхание — поверхностное, взволнованное, но он отчего-то знает: сейчас или никогда. Кончики его пальцев касаются кисти Геральта. Рука немного подрагивает, всё тело обдаёт жаром. Геральт берёт его ладонь в свою, переплетая их пальцы. Мир Лютика рассыпается в прах. Лютик молчит, боится сказать хоть слово, чтобы не разрушить это хрупкое прикосновение. Но больше ничего не происходит. Геральт докуривает, всё ещё держа его руку, потом выпускает её, поднимается с земли и буднично желает спокойной ночи. Геральт уходит. Лютик слышит, как хлопает калитка сначала его двора, потом — соседнего, и долго смотрит на примятую, ещё тёплую траву на том месте, где только что лежал Геральт. Заворожённо прикасается к ней рукой, перекатывается на неё, впитывая оставшиеся частички чужого тепла. Летние ночи тёплые, на земле простудиться практически невозможно, и Лютик так и засыпает, и спит ровно до тех пор, пока его не будят ослепляющие утренние солнечные лучи. *** В один из дней Лютика посылают в супермаркет, он нехотя соглашается, хотя на часах — почти одиннадцать вечера. Геральт снова уехал гулять со своей компанией, его родители давно легли спать: Лютик с грустью смотрит на тёмные окна соседского дома, проходя мимо. В этих окнах — всё его детство. Всё их детство. «Чип и Дейл» и «Том и Джерри» на старых кассетах, тамагочи, мечты о будущем. Заходили друг к другу, как к себе домой — как же иначе? — Кем ты хочешь стать, Геральт? — Ещё не придумал. А ты? — Музыкантом. Хочу петь на сцене и собирать огро-о-омные залы! — Я вот что думаю. Прежде всего нужно стать счастливым человеком, — серьёзно рассуждает десятилетний Геральт. Восьмилетний Лютик сидит рядом, на ковре в его комнате, собирая фигурки из «Лего», и внимательно слушает его. «Стал ли ты счастливым, Геральт?» — грустно усмехается нынешний Лютик, медленно шагая по вечернему городу. Улицы пустынны, а на том перекрёстке, где недавно снесли светофор, теперь не работает ещё и фонарь. Но Лютик не замечает этого. Мыслями он по-прежнему там, в далёком детстве, когда казалось, что их с Геральтом невозможно разделить, и что они всегда будут… — Стой! Рев двигателя. Удар. Резкая боль. Слепящий свет фар. Мотоцикл. Темнота. *** — Да не спал я с ней, говорю же. Отъебись, Эскель! — Она постоянно вертится вокруг тебя. Думаешь, я тебе поверю? Геральт тяжело вздыхает. Он действительно не спал с его девушкой. Даже не целовался. — Не мои проблемы, — бросает он и поворачивается к байку. Вся эта компания ему порядком осточертела. — Пошёл ты на хуй, Геральт! Эскель и Ламберт что-то ещё кричат, Йеннифэр закатывает глаза и зовёт его по имени, но Геральт заводит мотоцикл и с оглушительным рёвом трогается с места, поднимая в воздух столб пыли. Каждый раз одно и то же. Не виноват же он, в конце концов, что Эскель и Ламберт не могут удержать внимание своих подружек. Не виноват, что эти подружки, едва познакомившись с ним, начинают недвусмысленно намекать на секс. Он, конечно, мудак, но не настолько, чтобы спать с девушками своих друзей. Геральт постепенно успокаивается и думает, что неплохо было бы сейчас поболтать с Лютиком. В конце концов, кажется, он единственный, кто его понимает. Если бы Лютик не был тем, кем он является, если бы не смотрел широко распахнутыми васильковыми глазами на весь мир, впитывая каждую частичку, Геральт даже подумал бы, что парень в него влюблён. Но Лютик — это Лютик. Он на всё так смотрит. И на всех. Нет, переспать с ним, конечно, было бы неплохо. Может быть, даже не один раз. А может быть, не просто переспать. Однако Лютик не похож на всех, с кем имел хоть какие-то отношения Геральт. Он слишком… солнечный. Геральт не может подобрать другого слова. И он не хочет запятнать эту чистоту. Потому что Геральт насквозь провонял сигаретами, улицей и бензином, а Лютик всё ещё пахнет чем-то похожим на одуванчики. Он знает Лютика с детства. Почти с рождения. И Лютик однозначно достоин лучшего, чем Геральт. Поэтому Геральт и не пытается. И таких мыслей о Лютике уже давно не допускает. Лишь один раз позволил себе вольность — когда взял его за руку, лёжа рядом с ним на траве. Погружённый в свои мысли Геральт почти не смотрит на дорогу: улицы пустынны, ни одной машины, ни одного пешехода. И, подъезжая к перекрёстку, где недавно снесли светофор, не замечает отсутствия освещения. И не успевает затормозить, когда на его пути возникает какой-то парень в толстовке с капюшоном. Геральт кричит «стой!» и резко поворачивает руль в попытке избежать столкновения, слышен визг тормозов и глухой звук удара, мотоцикл заваливается набок, Геральт скатывается с него и падает на асфальт, но тут же поднимается, игнорируя саднящую боль в колене и плече, и бросается к лежащему на дороге парнишке, в котором сразу же узнаёт Лютика. — Лютик! Лютик, мать твою! Ты слышишь меня? — Геральт зовёт его, пытается докричаться, сжимая в руках хрупкое тело, но Лютик его не слышит. Он без сознания, голова разбита, волосы постепенно намокают, и по виску медленно стекает тонкая струйка крови. Геральта трясёт, он дрожащей рукой нащупывает в кармане телефон, достаёт его и облегчённо выдыхает: не разбит. Позвонить можно. Только куда? В скорую помощь? Родителям Лютика? Своим родителям? Сколько у него времени? Что, если Лютик умирает? Геральт совершенно не разбирается в медицине, не знает, что сейчас может грозить Лютику, и ему до безумия страшно. Продолжая прижимать Лютика к себе и оглядываясь по сторонам, следя, чтобы не появился на дороге автомобиль или байк, Геральт набирает номер скорой. Секунды до того, как на том конце провода отвечает мягкий женский голос, кажутся вечностью, длинные гудки отзываются тягучей болью внутри. Геральт машинально называет в трубку адрес, который показывает навигатор, говорит об аварии, получает инструкции касательно первой помощи, слышит, что машина будет через несколько минут. В висках пульсирует только одно: Лютик. Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо. Пусть он будет жив и здоров. Завершив разговор с оператором скорой помощи, Геральт наконец соображает, что Лютика нужно перенести на тротуар: они всё ещё находятся на проезжей части. Он бережно, стараясь не навредить, поднимает его с асфальта, поражаясь лёгкости: Лютик будто ничего не весит. Геральт смотрит на такое знакомое лицо: закрытые глаза, нос, усыпанный светлыми веснушками, приоткрытые губы. Кажется, Лютик всего лишь спит, только вот струйка крови на его виске возвращает в суровую реальность. Опуская Лютика на мягкую траву возле тротуара, Геральт, следуя указаниям оператора, переворачивает его на бок, поддаётся непонятному порыву и с каким-то отчаянием целует его в лоб. Потом встаёт, и, возвращаясь к байку и поднимая его с проезжей части, вспоминает, что нужно позвонить и родителям Лютика тоже. Всё ещё дрожащими пальцами выбирает в списке контактов домашний номер Леттенхофов, и гудки точно так же кажутся вечностью. Трубку поднимает мать Лютика. Юлиана, если быть точнее. Так его зовут по-настоящему. Прозвище «Лютик» Геральт дал ему лет десять тому назад, потому что слишком забавно и мило выглядел он в венке из одуванчиков и лютиков. Слова застревают в горле. Геральт говорит хрипло. Рассказывает о том, что нашёл Лютика на дороге с разбитой головой. Что, наверное, его сбила машина или мотоцикл. Что виновник аварии скрылся. Что скорая должна подъехать с минуты на минуту. Геральт не может сказать правду. Не может признаться, что Лютика сбил он сам. Дальше — всё словно в тумане. Скорая помощь действительно подъезжает быстро, и Геральт, глядя на то, как бессознательного Лютика укладывают на носилки, с каждой минутой чувствует себя всё более паршиво. *** Лютик приходит в себя ночью. Геральт с самого раннего утра дежурит у его палаты, где со вчерашнего вечера находились мистер и миссис Леттенхоф. Его самого туда не пустили, как и следовало ожидать. Примерно в два часа дня дверь палаты открывается, и из неё выходят родители Лютика и его лечащий врач. Геральт встаёт и здоровается с ними, все трое кивают, мистер Леттенхоф подходит к нему и тепло сжимает его плечо. — Спасибо, Геральт, — говорит он. — Если бы не ты, кто знает, что было бы с Юлианом. «Да. Если бы не я, с ним всё было бы хорошо», — думает Геральт. Но вслух произносит: — Как он? Сердце Геральта предательски бьётся в ускоренном темпе. — Неплохо. У него сотрясение, и рука сломана, но в целом ничего серьёзного. Врачи сказали, что на игру на инструментах это не повлияет. Ты вовремя вызвал скорую. Спасибо. Геральт не находит слов и только сдавленно кивает, когда мистер Леттенхоф жмёт ему руку и уходит в кабинет, за дверью которого пару минут назад скрылись его жена и врач. Из палаты, где лежит Лютик, выходит медсестра. — Вы же к Леттенхофу, да? — обращается она к Геральту. Тот кивает. — Можете войти. Он уже лучше себя чувствует. Медсестра куда-то уходит. Геральт, поблагодарив её, толкает дверь в палату. Внутри — только одна кровать, на ней полусидит, откинувшись на подушки, Лютик. Его голова перевязана бинтами. На руке — гипс. В вене — капельница. — Привет, — хрипло говорит Геральт. Ему отчего-то страшно. Он не знает, что скажет ему сейчас Лютик, как посмотрит на него. В конце концов, именно из-за него он тут оказался. Но Лютик только поднимает глаза, как-то странно хмурится и тихо произносит: — Привет. А ты… Мы знакомы? И у Геральта внутри что-то разбивается. Кончики пальцев сводит неприятной холодной судорогой. Ну не может же быть… Не может… — Ты… не помнишь меня? — спрашивает он севшим голосом. Лютик качает головой и морщится от боли. — Не-а, — протягивает он. — Я и своих родителей не сразу вспомнил. Может, и с тобой так же выйдет. Ты же мой родственник, да? — Друг, — тихо говорит Геральт, слыша себя словно со стороны. Чувство вины и боль расползаются по грудной клетке, забираются в лёгкие, забивают дыхательные пути. Будь прокляты Ламберт, Эскель и Йеннифэр. Будь проклят этот чёртов мотоцикл. У Лютика сотрясение мозга. И сломана рука. Лютик потерял память. Лютик его не помнит. — Должно быть, я вспомню тебя позже, — Лютик пытается улыбнуться. — Покажешь мне какие-нибудь штуки, которые мы делали вместе. И я вспомню. Как тебя зовут? — Геральт. — Геральт… — эхом повторяет Лютик, явно силясь найти в памяти хоть что-то, связанное с этим именем, и в груди Геральта шевелится надежда. Но Лютик лишь сокрушённо качает головой, снова морщась от боли. — Нет, — говорит он. — Не помню. Но вспомню потом. Через пару дней, например. Или через неделю. Лютик улыбается. Геральт заставляет себя улыбнуться в ответ. *** Лютик не вспоминает. Ни через пару дней, ни через неделю, ни через месяц. Его давно уже выписали из больницы, и Геральт проводит с ним всё свободное время: благо, сейчас каникулы. Его байк стоит в гараже, и он не прикасался к нему с момента аварии. С Ламбертом, Эскелем и Йеннифэр он больше не общается. Просто не хочет. Лютик сидит на ковре, скрестив ноги, и разрабатывает правую руку, перебирая струны на гитаре. Пока получается плохо, пальцы не слушаются, но Лютик не теряет оптимизма: он знает, что точно сможет играть. Геральт сидит рядом и слушает сбивчивое бренчание струн. Его взгляд скользит по тёмным взъерошенным волосам, синим глазам в обрамлении пушистых ресниц, закушенной нижней губе. Он видел это лицо почти каждый день на протяжении шестнадцати лет. Он видел, как рос Лютик, как он менялся из года в год. И никогда прежде не замечал, как Лютик вырос. Они снова, как в детстве, сидят в комнате Лютика, и Геральт знает эту комнату наизусть: он с закрытыми глазами может сказать, что на этой стене висит плакат с Элвисом Пресли, а вон в том шкафчике Лютик сентиментально хранит коллекцию видеокассет с мультфильмами, которые они смотрели вместе, бегая из одного дома в другой. Геральт помнит, как в девять лет Лютик сплёл венок и полдня пробегал за ним, пытаясь нацепить его ему на голову. Геральт так и не согласился тогда, Лютик обиделся, а венок — завял. Сейчас Геральт всеми силами пытается заглушить мысль, что согласился бы хоть на десять венков и ещё столько же разноцветных резиночек в волосах. Только бы Лютик вспомнил. Геральт старается быть рядом. Он рассказывает Лютику о том, что связывало их раньше, как они строили замки из песка у ближайшего озера, как сидели у костра, вдыхая запах летней ночи и печённого в углях картофеля. Как спорили, какую кассету ставить первой, и что вкуснее: голубика или малина. Как в четырнадцать Лютик в шутку написал песню про охотника на нечисть и его барда, — сказал, что прочёл в одной книжке: был когда-то ведьмак по прозвищу Белый Волк, который убивал чудовищ, а с ним дружил бард, который писал о нём баллады. — Мы ведь и правда на них похожи. Я твой бард, Геральт. А ты — мой ведьмак, — смеялся тогда Лютик. Геральт, которому было шестнадцать, закатывал глаза и уходил заводить мотоцикл. Сейчас Геральту восемнадцать, и он только начинает понимать, что пару лет назад, кажется, выбрал неверный путь. Лютик с интересом слушает его рассказы, улыбается чему-то и удивляется, но совершенно точно не помнит. Геральт не видит никакого узнавания в его глазах. — Геральт, — однажды произносит Лютик. — Скажи… Раз мы были так близки… В общем… Я не говорил тебе, кто мне нравится? Сердце Геральта почему-то начинает щемить. — Нет, — он качает головой. — А что? Лютик смущённо вздыхает. На его щеках появляется лёгкий румянец. — В общем… Я помню, что влюблён в кого-то. Очень сильно. Но не могу вспомнить, в кого. Ты точно не знаешь? Геральт снова качает головой, чувствуя некую опустошённость. Лютик влюблён в кого-то. В кого-то, но не в него. — Наверняка в какую-нибудь девушку, — пожимает плечами Геральт, стараясь придать своему голосу беззаботность. И зачем-то добавляет: — Не в парня же. — Не знаю, — говорит Лютик. — Я не вижу ничего такого в том, чтобы влюбиться в парня. А ты разве видишь? — Нет, — Геральт сперва удивляется вопросу, но спустя долю секунды вспоминает, что Лютик забыл. — Я бисексуал, вообще-то. — Оу, — понимающе произносит Лютик. И почему-то краснеет ещё сильнее. *** Геральт теряет от него голову. Это становится очевидно спустя ещё один месяц. Месяц, в течение которого Лютик не выходит у него из мыслей. Геральт спрашивает себя: как так получилось, что столько лет Лютик был рядом, столько лет они жили бок о бок, виделись почти каждый день — и он не замечал ни-че-го? Не видел, как красивы внимательные синие глаза, как притягательно закусывает губу Лютик, когда сосредотачивается на чём-то. Не понимал, как ценно всё, что связывает их. Вернее, теперь уже связывало. Потому что всего этого Лютик не помнит. Конечно, можно построить новые воспоминания. Перестать жить прошлым. И Геральт пытается это сделать. Надеется, что Лютик однажды перестанет уходить в себя после какого-нибудь из рассказов Геральта об их общих моментах. Потому что он каждый раз пытается вспомнить что-либо, и явно расстраивается, когда снова и снова не вспоминает. — Ты пробовал курить когда-нибудь? — спрашивает Лютик, и Геральт едва сдерживает нервный смешок. Он постоянно забывает об этом. О том, что теперь Лютик почти ничего не знает о нём. Они сидят на скамейке недалеко от озера, где любили купаться в детстве. Вокруг пахнет сумерками, августовской влажностью и травой, Лютик зябко поёживается. Геральт отдаёт ему свою кожанку. — Да, я курил три года, — он наконец отвечает на вопрос. — А почему бросил? Я никогда не видел тебя с сигаретой. — Потому что ты этого хотел. Геральт не врёт. Он действительно выкурил три последних сигареты одну за одной два месяца назад, когда вышел из клиники. Когда Лютик его не узнал. И с тех пор, хоть и порой на стенку лез, к курению не возвращался. — Ого, — протягивает Лютик. В его глазах появляются озорные искорки, и он шутливо добавляет: — Сдаётся мне, Геральт, мы с тобой любовниками были, а не друзьями, раз ты из-за меня даже курить бросил! Лютик смеётся и слегка краснеет. Геральт смотрит на него, и в его груди что-то сжимается. — А почему ты про сигареты спросил? — Геральт наконец вспоминает, с чего начался этот разговор. — Не знаю, — Лютик пожимает плечами. — Просто многие курят, а я никогда не понимал, что в этом особенного. — Вот и не понимай дальше. И только попробуй взять в руки эту дрянь. — Это ты-то мне указываешь? — театрально удивляется Лютик. — Ты, который курил три года? Да я и не собирался курить — мне голос беречь надо. Геральт улыбается: Лютик остался прежним. Он всё так же бережёт свой голос, не берёт в руки сигарет и иногда грызёт сухие спагетти. — Ты всё ещё боишься грозы? — спрашивает вдруг Геральт. Лютик вздрагивает, очевидно, что-то вспоминая, и сдавленно кивает. — Ужасно боюсь, — наконец говорит он. Молчит пару минут, потом добавляет: — Это странно, Геральт. Я помню абсолютно всю свою жизнь, но не помню ничего, связанного с тобой. Например, я прекрасно помню, что меня всегда звали Лютиком, но не могу вспомнить, с чего это началось. А ты говоришь, что именно ты дал мне это прозвище. Почему так?.. Почему я ничего не помню?.. Разве такое бывает? — Очевидно, бывает. Сумерки спускаются всё ниже и ниже. Туман расползается по окрестностям, запах травы становится гуще. Геральт берёт Лютика за руку. Он не отнимает руки. *** Лютик всё чаще замыкается в себе. Становится всё более молчаливым. Отводит взгляд, когда смотрит на Геральта, и смущённо краснеет, если тот оказывается к нему слишком близко. В один из дней августа они сидят на чердаке в доме Геральта, рассматривая фотоальбомы — его семья привыкла к тому, чтобы распечатывать фото на память даже сейчас, в двадцать первом веке. Геральт уже не пытается вернуть Лютику воспоминания. Лютик сам попросил его побольше рассказать о себе. Однако почти на каждой фотографии Геральт не один, а с Лютиком. Вот они строят башню из «Лего»: Геральту — восемь, Лютику — шесть. Вот, растрёпанные и раскрасневшиеся, они катаются на велосипедах: Геральту — одиннадцать, Лютику — девять. Последнее их совместное фото, распечатанное и помещённое в семейный альбом, сделано четыре года назад. Геральту на нём четырнадцать. Лютику — двенадцать. Они сидят во дворе, и Геральт прижимает к себе скейтборд. Лютик одет в милый полосатый свитер и вельветовые кофейные брюки, Геральт — в чёрную футболку с логотипом группы «Нирвана» и потёртые джинсы. Лютик, до этого с интересом рассматривавший фотографии, переворачивает страницу альбома, но утыкается взглядом в пустой лист. — А почему дальше нет ничего? — он поднимает глаза на Геральта. — Мы ведь наверняка фотографировались ещё. Уже в то время, когда был сделан этот кадр, Геральт начал отдаляться. Это заметно и на фото — то, какими разными они были. И Геральт внезапно понимает, что с тех пор они ни разу не фотографировались вместе. Четыре. Чёртовых. Года. И во всём этом Геральта волнуют далеко не фотографии. Просто это доказывает, насколько он был слеп и не замечал солнца, которое всю жизнь находилось рядом и пахло чем-то похожим на одуванчики. Настолько, что, когда даже родители просили их сфотографироваться вместе, он раздражённо хмыкал и уходил. Геральту становится стыдно. За прошлое. И за то, что он впервые радуется, что Лютик этого прошлого не помнит. — Мы почему-то не снимались больше. Но… как насчёт сделать это сейчас? Лютик удивлённо поднимает брови, но улыбается и кивает. Геральт достаёт телефон, чтобы сделать селфи, подвигается к Лютику ближе, вдыхает его запах, вытягивает руку с телефоном, касаясь локтем лютикового плеча. Нажимая кнопку съёмки, он слышит, как поверхностно дышит Лютик. Фотографии получаются довольно милыми. Рассматривая их, Лютик подсаживается к Геральту совсем уж близко: тот чувствует на своей щеке чужое дыхание. — Вот эту удали, — командует Лютик. — Эту тоже. А вот эти три оставь! Перешлёшь мне, ладно? Когда Геральт убирает телефон в карман, в воздухе повисает тишина. Лютик всё ещё слишком близко к нему: дышит чуть прерывисто, то и дело переводя взгляд с его глаз на губы. Геральт пропускает волосы на его затылке сквозь пальцы. Лютик тянется к нему. Их губы встречаются робко, словно бы это был первый поцелуй для обоих: осторожные, нежные касания, кончик языка Геральта пробегает по верхней губе Лютика, проникает в его рот, Лютик шумно выдыхает и подаётся навстречу, хватается за чужое плечо, впутывает пальцы другой руки в длинные белые волосы; их цвет — врождённая особенность Геральта, как и красивые янтарные глаза. Поцелуй становится более настойчивым: языки сплетаются, дыхание учащается, они прижимаются друг к другу всё сильнее, руки блуждают по телам друг друга, оглаживая всё, до чего могут дотянуться. Геральт отрывается от сладковатых губ и проводит языком по светлой шее, усыпанной родинками, приникает к коже губами, но Лютик вдруг замирает, резко выпутывается из его объятий, отшатывается от него и быстро закрывает лицо руками. — Прости меня, Геральт, — глухо говорит он в прижатые к лицу ладони, качая головой. — Я не могу. Я не могу. — Что? Почему? — Геральт сбит с толку. Он ведь явно нравился Лютику. Все эти взгляды, румянец, смущение… Лютик ведь ответил на поцелуй. И сейчас Геральт впервые за всю жизнь чувствует, что имеет право находиться рядом, имеет право надеяться на не-просто-дружбу. — Прости, — снова повторяет Лютик, наконец отнимая руки от лица. Теперь он упирается в них лбом. — Ты мне нравишься, Геральт. Очень нравишься. — Ты мне тоже нравишься, — говорит Геральт, пребывая во всё большем замешательстве. — Что не так? — Ты поймёшь меня, я знаю. Ты помнишь, как я говорил тебе, что не помню, в кого влюблён? Геральт медленно кивает, чувствуя неладное. — Так вот… — тихо продолжает Лютик. Голос его дрожит, он то и дело сжимает от волнения руки, крепко сцепленные в замок. — Я так и не вспомнил. Но я всё ещё чувствую это. Я люблю того человека. И вместе с тем я… влюбился в тебя. И я не знаю, что мне теперь делать. Потому что я помню, что люблю того человека всю жизнь, я помню это так, будто это что-то очень важное, и оно всегда было со мной, и я не могу от этого уйти, понимаешь? — Понимаю, — отрешённо говорит Геральт, чувствуя, как внутри образовывается пустота. — Прости меня, Геральт… Пожалуйста, прости. Я так хотел тебя поцеловать, хотел забыть о своих чувствах к кому-то, но… у меня не получается. — Ты не должен извиняться, — слова оседают на языке чем-то тяжёлым и неповоротливым, чужеродным после сладкого поцелуя. — Мы ведь всё равно будем общаться. — Нет! — вскидывается Лютик, потом снова закрывает лицо руками и мотает головой. — Прости, прости… Ты так добр со мной. Ты так много времени потратил, чтобы помочь мне вспомнить тебя, да и вообще всё, что я забыл, но я ни черта не помню, ни черта, только чувства есть, и я никуда не могу от них убежать, я запутался, я совершенно запутался… — Лютик… — Геральт мягко касается ладонью его плеча. Он понятия не имеет, что можно сказать, как поддержать, но отчаянно хочет это сделать. — Я… Я не могу так, — всхлипывает Лютик. Он не плачет, его глаза — сухие и воспалённые, словно он не спал всю ночь. — Мне нужно прийти в себя. Нам не стоит видеться какое-то время. Может быть, я разберусь в себе. Я… Я позвоню тебе, ладно? Только не звони мне сам. Мне нужно побыть одному. — Хорошо, — глухо отвечает Геральт. Лютик поднимается с деревянного пола и медленно направляется к лестнице вниз. Геральт чувствует, что больше не может молчать. — Лютик, — тихо зовёт он. Лютик оборачивается, смотрит на него потухшими глазами. — Это я сбил тебя тем вечером. На мотоцикле. Всё из-за меня. Однако на лице Лютика не отражается никакого удивления. Он только пожимает плечами и говорит: — Я догадывался. — Почему? — Не знаю. Ты слишком вовремя оказался на месте аварии. Ты говорил, что всегда любил мотоциклы, но к своему так ни разу и не притронулся. Да и вдобавок… ты так возился со мной. Пытался помочь мне вспомнить. Словно ты винишь себя в этом. В том, что я… не помню. Но я не злюсь на тебя. Ты не мог знать, что я выйду на дорогу. Геральт не знает, что ответить. Лютик даже здесь остаётся собой: не винит его в том, что произошло. Но неужели он думает, что Геральт был рядом только потому, что ощущал себя виноватым?.. — Лютик, — хрипло говорит он. — Я… Это всё не из чувства вины. Ну, то есть, оно у меня есть, но… Я действительно хотел быть рядом. — Я знаю, — спокойно кивает Лютик и скованно улыбается. — Такие, как ты, остаются рядом только тогда, когда хотят этого. И их не удержишь чувством вины или долга. Ты свободолюбивый, Геральт. Ты как тот самый Белый Волк. — Ты... Ты помнишь? — Геральт удивлённо поднимает брови, чувствуя, как холодок ворочается в груди. — Нет, — качает головой Лютик. — Просто… Ты же рассказывал. — А-а. Ну да. Точно, — искорка надежды гаснет. — Ну… Я пойду? Прости меня, Геральт. Я правда не могу. — Удачи, — тихо говорит Геральт, чувствуя, как рвётся что-то внутри, как нестерпимо хочется броситься вслед за Лютиком и прижать его к себе. Лютик не отвечает. Он просто уходит, обнимая себя руками, поёживаясь, будто от холода, хотя на улице — густая августовская жара, и на чердаке тоже довольно душно. Геральт слышит, как учтиво прощается Лютик с его отцом, как хлопает за ним входная дверь, затем — калитка двора. Пустота. Поднявшись было на ноги, Геральт снова опускается на деревянный пол. В его голове нет абсолютно никаких мыслей, он отрешённо смотрит в одну точку, поэтому, когда в мозг неожиданно приходит догадка, он вздрагивает и шумно вдыхает, будто его резко толкнули в спину. «Я помню, что люблю того человека всю жизнь». Неужели?.. Но кто ещё, кроме Геральта, был с Лютиком всю жизнь? Они знали друг друга, как свои пять пальцев, и единственной причиной, по которой Лютик ничего не говорил ему о том, в кого он влюблён, может быть только то, что Лютик был влюблён именно в него. Но как же так? Тогда почему Лютик сейчас отстраняется? Мыслей становится слишком много. Геральт обхватывает голову руками, с силой впиваясь ногтями в кожу, словно желая отрезвить себя. Первоначальная радость от осознания сменяется неприятной тяжестью в груди: Лютик не помнит. И, даже если он был влюблён именно в Геральта, это ничего не изменит. Даже если Геральт расскажет ему о своей догадке. Он просто не поверит. Решит, что Геральт специально врёт ему, только бы наладить отношения. Он слишком хорошо знает Лютика. Знает, что тот всегда полагается только на свои чувства. А чувствует он сейчас лишь то, что любит какого-то человека, и не может предать его. Рассказать? Нет. Глупо ведь. Просто глупо. Это. Ничего. Не изменит. Геральт злится, его кулак со всей силы впечатывается в стену, он глухо рычит от боли, подносит руку к губам и увлажняет слюной поцарапанные о дерево костяшки. Злиться здесь больше не на кого — разве что на самого себя. *** Лютик не звонит. Ни через несколько дней, ни через две недели. Геральт, собирая вещи перед отъездом в соседний город, думает о том, чтобы позвонить ему или просто наплевать на всё и прийти поговорить, но в последний момент одумывается. Лютик ясно дал ему понять: он этого не хочет. Он не готов. Геральт уезжает учиться. Институт, новые знакомства, совсем другая жизнь, — и во всём этом водовороте у него почти получается забыть Лютика. Ключевое слово — почти. Он ни с кем не встречается и не спит: ему просто не хочется. Ему уже девятнадцать, и, хоть тело и требует секса, он предпочитает справляться самостоятельно, изо всех сил убеждая себя, что это вовсе не из-за Лютика, а просто — ему так удобнее. Не нужно ни предохраняться, ни спать с кем-то в одной постели, ни выслушивать упрёки, если ты рассчитывал на разовый секс, а твой партнёр вдруг начал задумываться об отношениях. Не жизнь, а сказка. Лютик всё ещё не помнит. Он знает, что Геральт уехал учиться, знает, что он не появится летом в их городке: об этом сообщили ему родители, узнав новости, в свою очередь, от родителей Геральта. Он изо всех сил пытается уверить себя, что так будет лучше. Что когда-нибудь он вспомнит, кто тот самый человек, которого он любит всю жизнь. И Геральт здесь совершенно ни при чём. Это странно: любить, но при этом не помнить, кого ты любишь. Как в старой детской сказке: принеси то, не знаю что. Кажется, эту сказку мама читала Лютику в детстве. Кажется, сказка была русской. Лютик много раз задавал себе вопрос, иногда плача по ночам в подушку: ну почему так? Почему он помнит даже такие мелочи, как то, что грёбаная сказка была русской, а мама, читая ему на ночь, набрасывала на плечи бордовый платок, но не может вспомнить, кого беззаветно любит всю жизнь? И уйти от этого тоже не может. Будто что-то держит его. Что-то — очень важное. Как такое возможно? И, тем не менее, Лютик любит. И не пытается сбежать от этого чувства. Лишь иногда вспоминает поцелуй с Геральтом. Мурашки бегут по спине, сладко-сладко тянет в паху и внизу живота, сердце бьётся быстрее обычного. А потом воспоминание разбивается о реальность: Лютик не может так. Да, он любит Геральта. Но точно так же любит того, кого даже не помнит. Спустя ещё год Лютик уезжает в тот же город, где уже учится Геральт. Поступать в тот же институт. Родители снимают ему квартиру, — денег достаточно, чтобы Лютик не торчал в общежитии. Август подходит к концу, до первого учебного года в институте остаётся несколько дней, Лютик, заселившись в квартиру, коротает время за чтением и просмотром фильмов. Он несколько раз уже порывался позвонить Геральту, может быть, даже пересечься с ним, но вовремя себя одёргивал, повторяя себе: так будет лучше. У Геральта давно другая жизнь. Он наверняка нашёл себе девушку или парня. И наверняка счастлив. Друзья детства должны оставаться в детстве. И плевать, что на самом деле Лютик так не считает. *** В один из дней на город надвигается гроза. Воздух пахнет озоном, духота врывается в окна, ветер раскачивает деревья, небо темнеет, вдалеке уже слышны раскаты грома. Геральт возвращается с работы, куда устроился на лето, чтобы не приезжать в родной город. Заходит в квартиру, бросает на диван сумку, не раздеваясь, ложится на заправленную кровать. Он снимает эту квартиру самостоятельно, лишь иногда принимая финансовую помощь от родителей. Только квартира раз за разом встречает его гулкой пустотой. В этот раз — то же самое. Ужинать не хочется: по пути успел заскочить в бургерную. Геральт поднимает взгляд на окно: тучи сгущаются, гром раздаётся всё ближе, ветер усиливается, начинают сверкать молнии. Капли дождя стучат по стеклу. Телефон, брошенный куда-то в одеяло, вдруг начинает вибрировать, Геральт поднимает его, смотрит на экран — и следующий вздох вдруг теряется где-то в лёгких. Почему сейчас?.. Геральт принимает вызов и непослушным голосом произносит: — Лютик? Это ты? — Привет, Геральт, — раздаётся на том конце трубки. Слова явно дрожат. — Прости, что звоню тебе, у тебя наверняка куча дел, и вообще другая жизнь, и… — Лютик, — перебивает его Геральт. — Всё в порядке. Что случилось? — Я… У меня больше нет никого в этом городе, кроме тебя. Мне просто хотелось поговорить с кем-то, кто тоже видит эту грозу. Мне очень страшно. Извини, если помешал. — Господи, Лютик… — выдыхает Геральт, чувствуя, как щемит что-то внутри. — Постой, ты что, здесь? — Да. Я приехал учиться. Поступил в тот же институт, что и ты. — Почему ты не сказал? — Не знаю. Я и сейчас не позвонил бы, если бы не гроза. За окнами взрывается мощный раскат грома. Из динамика слышен приглушённый испуганный вздох. — Диктуй адрес, Лютик. Я сейчас приеду. — Что? Ты серьёзно?.. Не надо, Геральт, ты же… — Диктуй, я сказал! Геральт накидывает куртку, обувается и вылетает из квартиры. Лютик боится грозы. Очень боится. Потому что в детстве в его дом влетела шаровая молния. Геральт прекрасно помнит тогда его лицо: белый, как мел, он прибежал к нему после того, как последние капли дождя затихли, рассказывая о том, как сгусток плазмы долго кружил по комнате, прежде чем вылететь в форточку. С тех пор и до аварии все грозы они пережидали вместе. Во время слишком громких раскатов грома Лютик иногда хватался за руку Геральта, и тот никогда не отнимал руки. Воспоминания мелькают в голове старой кинолентой, Геральт пытается поймать такси, не возвращается домой, несмотря на то, что забыл взять зонт и теперь мокнет под проливным дождём, матерится на всех и вся, но всё его негодование разом испаряется, стоит ему обнаружить себя стоящим на лестничной клетке, звонящим в дверь квартиры, которую указал ему Лютик. Всё воспринимается каким-то сюрреалистичным. Геральт не видел Лютика два года, и не может поверить в то, что увидит его сейчас. Даже когда с той стороны к двери приближаются шаги, даже когда до боли знакомый голос спрашивает: «Геральт? Это ты?», — даже тогда он всё ещё не верит. И только когда дверь распахивается, и на него смотрят испуганные синие глаза, узел в груди наконец развязывается. — Привет, — смущённо говорит Лютик. — Лютик… — выдыхает Геральт. И делает шаг навстречу. *** Они сидят на диване у телевизора, и Лютик поёживается от каждого раската грома. Геральт предлагает заказать пиццу, Лютик кивает, и вместе они выбирают сырную, с ветчиной и грибами. Лютик почти не изменился. Лицо чуть повзрослело, но его глаза всё так же отливают глубокой синевой, он всё так же притягательно закусывает нижнюю губу. Геральт всё так же теряет от него голову. Он слишком долго бегал от этого, но сейчас, глядя на Лютика, завернувшегося в плед и тревожно смотрящего в окно, понимает, что так и не смог убежать. И благодарит грозу, благодарит фобию Лютика — за то, что сейчас они здесь. — Ты… всё ещё не помнишь? — спрашивает Геральт, когда предыдущий разговор о последних новостях сам собой подходит к концу. — Нет, — Лютик качает головой. — Но сейчас это неважно. Давай просто побудем вместе? Он подсаживается чуть ближе. Геральт нерешительно накрывает его ладонь своей, и Лютик не убирает руку. Только набрасывает плед и на его плечи тоже. Какое-то время они молчат. Лютик всё ещё вздрагивает от затихающих раскатов грома, Геральт поглаживает его ладонь большим пальцем. Это — единственное, что дозволено ему сейчас, но он рад даже этому. Рад тому, что Лютик снова рядом. Молчание прерывает звонок в дверь: курьер привёз заказанную пиццу. — Давай включим какой-нибудь фильм, — говорит потом Лютик. Они выбирают одну из частей «Гарри Поттера», пицца оказывается чересчур вкусной, заказанный с ней апельсиновый сок — тоже, гроза постепенно отступает. Когда на экране мелькают последние кадры, а за ними следуют титры, Лютик поднимает глаза на уже чистое вечернее небо. Геральт, проследив за его взглядом, понимает: опасность прошла. Он здесь больше не нужен. — Ну, я пойду? Рад был увидеться с тобой. Надеюсь, у тебя всё хорошо. — Ты хочешь уйти? — как-то разочарованно спрашивает Лютик. — Нет, — честно отвечает Геральт. — Тогда… Останься. Геральт, собравшийся было уходить, вешает куртку обратно и делает шаг к Лютику. Лютик не отступает назад, смотрит на него пристально, и Геральт делает то, что выходит само собой — мягко приподнимает его лицо за подбородок и целует полураскрытые губы. Лютик вцепляется в его предплечья, но не отталкивает, а подаётся к нему всем телом и отвечает на поцелуй. Геральт зарывается пальцами в густые каштановые волосы на затылке, упивается сладковатым вкусом чужих губ, целует трепетно, но уверенно, теснит Лютика обратно в комнату, к широкому дивану, на котором они сидели, не разрывая поцелуй, опускается вместе с ним на диван, забирается ладонями под его джемпер, скользит по телу, пересчитывая пальцами рёбра и позвонки. — Геральт, подожди, — Лютик отрывается от его губ, и Геральт абсолютно уверен, что сейчас он снова его оттолкнёт, как тогда, два года назад. Но он только говорит: — Лучше будет разложить диван. Геральт чувствует облегчение, но не может сдержаться и задаёт вопрос: — Лютик… А как же… Тот человек? Которого ты забыл. Ты… всё ещё любишь его? Лютик замирает. Его руки нервно теребят край джемпера. — Я не знаю, — честно признаётся он. — Я всю жизнь живу с этим чувством, я точно это помню. Возможно, оно уже просто часть меня. Но сейчас я хочу жить настоящим. Я хочу быть с тобой, Геральт. А ты? Ты хочешь этого? И Геральт снова целует его, не в силах подобрать слов, опрокидывает на диван и медленно освобождает от одежды. Геральт действует чересчур аккуратно и нежно, потому что, как выясняется через пару минут, для Лютика это — первый опыт. Осторожные, мягкие касания, сладкие долгие поцелуи, трепетные ласки и тихие вздохи; сам Геральт лишился невинности ещё в шестнадцать, но такого доверительного и чистого секса у него ещё не было. Для него это тоже словно бы в первый раз: прикасаясь языком к нежной коже, он не перестаёт упиваться мелодичными стонами, не перестаёт удивляться тому, каким, оказывается, чувственным может быть секс. Не гонкой за гормонами, не грязной похотью, но абсолютным слиянием. Абсолютной любовью. Они так и засыпают на неразложенном диване: разморенные, раскрасневшиеся, обнажённые, тесно прижатые друг к другу. Лютик закидывает ногу на бедро Геральта, кладёт голову ему на грудь, согреваясь в плотном кольце его рук. — Лютик? — Ммм? — Ты… не жалеешь о том, что было? Лютик лишь слабо качает головой, проваливаясь в глубокий сон. Геральт целует растрёпанную макушку и укрывает их пледом. *** Утро врывается в комнату солнечными лучами и сладковатым запахом булочек из соседней пекарни: после грозы Лютик оставил окно открытым. Лютик ворочается во сне, Геральт открывает глаза, осторожно потягивается, стараясь не потревожить его, но поздно: он вздрагивает и просыпается, поднимает сонный взгляд на Геральта, и в его глазах застывает шок. Геральт сглатывает, прекрасно понимая, что сейчас случится: Лютик осознает всё, что произошло вчера, поймёт, что это была ошибка, и они снова распрощаются, только уже навсегда. Но Лютик только приподнимается на локте, ещё шире распахивает глаза и молчит, приоткрыв рот. Долго молчит. — Лютик? — осторожно зовёт Геральт. — Ох, Господи… — Лютик резким движением утыкается в его плечо и крупно вздрагивает всем телом: то ли плачет, то ли смеётся. — Лютик! — Геральт хватает его за плечи и слегка встряхивает, пытаясь привести в чувство, и он наконец поднимает голову. В его глазах стоят слёзы, но сам он улыбается: счастливо, но немного нервно. Его всего трясёт. — Это был ты, Геральт, — севшим голосом произносит Лютик. — Что? — Геральт хмурится, не понимая, что происходит. — Я тебя всю жизнь любил, — ещё тише говорит Лютик. — Всю. Свою. Жизнь. С самого начала. До Геральта наконец доходит. Мурашки бегут по кончикам пальцев, он смотрит в глаза Лютика, который всё ещё лежит в его объятиях, прижимаясь своим обнажённым телом к его, от Лютика пахнет сном и — всё так же, — чем-то, напоминающим одуванчики. — Ты… помнишь? — неверяще произносит он. — Да. Лютик ошарашенно смотрит на него. Геральт не может поверить в происходящее, но доказательство — прямо перед ним. В синих родных глазах — наконец-то, — узнавание. — Ты помнишь всё, что было? Вообще всё?.. — Абсолютно. Геральт вдыхает полной грудью. И, притягивая Лютика к себе, впервые за много лет ощущает себя настолько на своём месте.