Расскажи мне

Костер с треском пожирает хворост. Тонкие сухие ветки обугливаются, причудливо сгибаются пополам, превращаются в пыль. Пламя отбрасывает на лица неровные отсветы. Ночная охота задержала заклинателей посреди полумертвого леса. — Расскажи… Расскажи мне о маме. Вэй Усянь замирает, не веря своим ушам. Голос за спиной хриплый, надломленный, не по-детски усталый; по сравнению со звонкими голосами суетящихся неподалеку адептов в белом — совсем взрослый. Вэй Усянь выдыхает неслышно, рассеянно трогает нос и силой воли заставляет себя не дрожать. Он вздыхает снова, только громче, и удобнее устраивается на стволе поваленного ветром дерева. За спиной молчат, но Вэй Усянь чувствует, что заклинатель все еще стоит там, напряженно теребя кисточку на мече. — Присядешь? — вполголоса предлагает Вэй Усянь, но не оборачивается. Почему-то кажется, что если он повернется, то все в мгновение рухнет. Ствол иссохший, но широкий, а Вэй Усянь сидит на самом краешке; скорее, опирается поясницей. Так что когда заклинатель садится на дерево с другой стороны, места хватает. Только сердце бьется быстрее, потому что чужая спина касается спины Вэй Усяня. Совсем на миг — тут же отстраняется. Вэй Усянь молчит, подбирая слова. Не хочется бросаться чепухой, пусть он и знает, что обязательно сорвется в воспоминания. Память по кусочкам собирает образ девушки в нежно-фиолетовых одеждах, и вот перед взором Вэй Усяня уже стоит, нежно улыбаясь, Цзян Яньли. — Шицзе, — в горле на мгновение пересыхает, потому что он столько лет не произносил это слово осознанно, — знаешь, шицзе была очень доброй. Тут же Вэй Усянь дает себе мысленную оплеуху. Конечно, он говорит самое банальное! О Цзян Яньли каждый может так сказать, а это совсем не то. Не то, ради чего к нему пришли. — В смысле, — перебивает сам себя Вэй Усянь, — она была доброй к людям. Ко всем, без разницы, кто бы это ни был. Кто-то из семьи, или из Пристани, или из города — она как будто любила всех и хотела помочь всем. И ее любили в ответ. Он переводит дух — это уже больше походит на то, что ему следовало сказать. — Шицзе очень любила нас всех, — продолжает Вэй Усянь говорить и словно слышит себя со стороны. — Она так баловала нас с Цзян Чэном! Серьезно, никто не потакал нам так. Ни дя… глава Цзян, ни мадам Юй. Мадам Юй вообще чаще пыталась отхлестать Цзыдянем. А шицзе… Шицзе была добра ко мне так, как никто больше. Вэй Усянь хмурится. Сердце начинает неприятно покалывать, ворошить застарелые раны, и, по-хорошему, если он не хочет разрыдаться, то ему надо прекратить. Но ведь к нему пришли. — Когда я впервые попал в Пристань Лотоса, я боялся всего и всех, — признается Вэй Усянь. — Глава Цзян улыбался, но как-то не так — это сейчас я понимаю, что ему, наверное, больно было смотреть на сына умерших друзей — мадам Юй вообще меня возненавидела, Цзян Чэн ругался и ревел, что у него отобрали собак, — он усмехается тепло, но с горечью. — А шицзе единственная пыталась мне… Приручить меня, наверное. И когда Цзян Чэн в первую ночь выгнал меня из своей комнаты, именно шицзе пошла меня искать. И нашла. На глаза и правда наворачиваются слезы. Вэй Усянь жмурится крепко, так, что костер перед ним расплывается, и сжимает кулаки. Из-за спины по-прежнему ни шороха. — Иногда мне казалось, что она единственная хоть как-то любит меня на целом свете, — срываясь на хрип, шепчет он и все-таки дрожит. — Мадам Юй наказывала меня Цзыдянем и заставляла стоять на коленях в Храме Предков, глава Цзян вроде как относился ко мне по-доброму, но мадам Юй говорила, что он видит во мне не меня, а мою мать, — Вэй Усянь зачем-то вспоминает эту часть истории и морщится. — Цзян Чэн огрызался, мы с ним постоянно дрались… Он, правда, со всеми так, кто ему дорог; и я действительно надеюсь, что хоть тогда он меня не ненавидел, но… Вэй Усянь понимает, что он уже заикается от слез, и проклинает эту черту в себе. Быстро-быстро трет веки, размазывая по щекам пыль, и продолжает. — Но шицзе была единственной, кто всегда был со мной искренен. Даже… Даже Лань Чжань ведь не всегда говорил мне правду. Точнее, до моей смерти он мне, получается, всегда врал! Хотя ладно, это я дурак был. И только шицзе, — он всхлипывает совсем откровенно, — никогда не… не предавала меня. «Зато я предал ее» остается висеть недосказанным в воздухе, и Цзинь Лин за спиной подрывается с места. Шаги торопливые — наверняка убегает в гневе, только молчит почему-то. Вэй Усянь горбится, утыкается лицом в ладони. Кажется, он снова все испортил. — Учитель Вэй? — звучит над головой взволнованно. — Учитель Вэй, что случилось?.. Вэй Усянь качает головой устало, отнимает руки от лица и пытается улыбнуться. По дрогнувшим губам склонившегося над ним Лань Сычжуя понимает, что вышло не очень, поэтому опускает плечи еще ниже. — Я просто… Я просто снова облажался, А-Юань, — выдавливает Вэй Усянь и через мгновение обнаруживает себя крепко прижатым головой к чужому животу. Сильные руки с длинными пальцами невесомо гладят его по волосам, и пока в импровизированном лагере посреди леса царит суета, Вэй Усянь позволяет себе расслабиться. В конце концов, даже если его мужа здесь нет, с ним рядом его сын.

***

Совет орденов в Нечистой Юдоли проходит на славу — рекой льется вино, красивые девушки красиво танцуют с красивыми веерами, тут и там звучит хохот и лязг мечей в шуточных поединках. Что уж говорить, Не Хуайсан постарался на славу — все, кому следует быть довольным, совершенно довольны. Вэй Усянь сбегает в одну из дальних беседок, чтобы ненароком не наткнуться на нежелательных старых знакомых (и не-знакомых). Пока на приеме Верховный Заклинатель Хангуан-цзюнь сидит рядом со своим бедовым супругом, к Вэй Усяню подходить никто не смеет. Но дураков на свете много — один придет жаловаться на смерть родителей, другой обвинит в расторжении помолвки с любимой, во всем окажется виноват Старейшина Илина, а так и до драки дойдет. Этот сценарий Вэй Усянь знает наизусть, поэтому решает не доставлять любимому мужу проблем и скрывается из-под взора настороженных заклинателей. До беседки почти не добирается свет развешанных тут и там — «В особом порядке!» — поправил бы его Хуайсан, возмущенно обмахиваясь веером, — фонарей. Вэй Усянь устраивается на перилах в непристойной позе и опрокидывает в себя прихваченное с застолья вино. Сперва пиалами, потом сразу из кувшина, так, что проливается мимо рта и течет за ворот. Шаги за спиной он узнает не сразу. Точнее, слышит, что кто-то идет, и этот кто-то не простой слуга: тихо позвякивает о бедро меч, походка твердая, не семенящая. Вэй Усянь уже хочет встать, спросить, чего хочет незваный гость, но его перебивает звон. Звон колокольчика Юньмэн Цзян. Колокольчик никогда не звенит просто так. Только если сам заклинатель его трогает, лишь тогда раздается мелодичный, ни с чем не сравнимый перезвон. Звук приводит Вэй Усяня в замешательство: его предупредили о приближении. Более того, ему почти что дали знать, что это свой, что ему не собираются причинить вреда; Вэй Усянь не имеет представления, кто у него остался в Пристани Лотоса, чтобы о нем так заботились. Если это только не… — Расскажи еще. Голос словно выбивает почву из-под ног. Вэй Усянь, напряженный, как струна, замирает на тонкой поскрипывающей балке; ждет, пока гость подойдет ближе. Шорох одежд свидетельствует о том, что по ту сторону резных перил человек опускается прямо на землю. Вэй Усянь медлит. В прошлый раз ему показалось, что своими словами он поставил на всем точку, и теперь Вэй Усянь не собирается действовать так опрометчиво. О чем он еще может рассказать? — Точно! — выкрикивает он преувеличенно бодро, и человек за беседкой дергается. Вэй Усянь тихонько смеется. — Я знаю, о чем расскажу. Ветер колышет фонари вдалеке и пробирается под кожу легким морозом, хотя сейчас только начало осени. По-хорошему, если он не хочет промерзнуть до костей и подхватить простуду, стоит быстренько все свернуть и мирно разойтись. Но вино действует разогревающе и так одурманивающе, что Вэй Усянь решается на, наверное, самую странную тему для обсуждений. — Злые языки любили поговаривать, что моей шицзе для того, чтобы заслужить помолвку с таким женихом, как Цзинь Цзысюань, нужно было как минимум отдать бессмертие в прошлой жизни, — говорит он весело, но старается не вслушиваться в реакцию. — Полный вздор, хочу сказать! Шицзе заслуживала всего в этом мире и даже больше! А еще и этот… Вэй Усянь вовремя прикусывает себе язык. Изнутри рвутся совсем нелестные слова об одном напыщенном павлине, но его слушатель определенно этого не оценит. — Твой отец, чтоб ты знал, не хотел жениться на шицзе, — Вэй Усянь надувает губы, вспоминая, как каждый раз горячился по этому поводу. И не он один. — Они даже разорвали помолвку! Вообще, это все было так. Когда нас с Цзян Чэном отправили в Облачные Глубины, мы с Цзинь Цзысюанем постоянно цапались. Можешь мне не верить, но первое время твой отец был тем еще засранцем! Этот разговор так отличается от предыдущего, что Вэй Усянь очень боится переборщить с выражениями. Впрочем, его слушают внимательно и даже пару раз хмыкают, так что он чуть расслабляется. — Он постоянно твердил, что шицзе его чем-то не устраивает! — бурчит Вэй Усянь обиженно. — И однажды кто-то в шутку спросил его, кого он считает самой лучшей. Конечно же, все ожидали, что он назовет шицзе!.. А Цзинь Цзысюань сказал: «Не стоит об этом говорить». Представляешь?! Вот я и спросил его, что он имеет в виду. А он сказал: «А как я могу быть довольным ею?». И потом еще добавил, что шицзе, если хочет, может разорвать помолвку! Правда, это было после того, как мы с Цзян Чэном с ним повздорили… Но все равно! Вэй Усянь даже спустя столько времени не может не захлебываться возмущением, когда вспоминает об этом. Он кое-как переводит дыхание, унимает дрожь в руках и закидывает ногу на ногу. — А потом мы подрались, я поставил Цзинь Цзысюаню фингал, и меня выперли из Облачных Глубин, — жизнерадостно заканчивает он. — Тогда-то помолвку и разорвали. Но, как понимаешь, ненадолго. Вэй Усянь задумчиво постукивает пальцем по носу. — А во время войны с Вэнями шицзе в лагере ухаживала за раненными и готовила еду, — припоминает он. — Сам понимаешь, на войне любая помощь ценится. Тем более, в Пристани Лотоса белоручек не было. И когда шицзе готовила суп из того, что было, — ох, но ее чудесный суп с корнем лотоса и ребрышками был в тысячу раз лучше! — то делала на три порции больше, чем нужно. Цзян Чэну, мне и своему ненаглядному… Цзинь Цзысюаню, короче. Но лично не отдавала, а просила прислугу. Кто бы знал, что какая-то девка обернет все так, будто это она готовит! И когда шицзе решилась, наконец, отнести суп сама, Цзинь Цзысюань на нее наорал. В общем, я тогда опять ему врезал. А шицзе плакала. Он молчит несколько мгновений. — И вообще… — хочет продолжить Вэй Усянь, но откуда-то издалека доносится: — Глава Цзинь! Господин Цзинь Жулань! Глава Цзинь, где вы? Заклинатель по ту сторону беседки подрывается на ноги, торопливо отряхивает одежду и идет навстречу зовущему. Вэй Усянь прикрывает глаза. От присутствия Цзинь Лина остается только легкий запах колыхнувшихся цветов да едва уловимый перезвон колокольчика. Вино в кувшине вдруг оказывается совершенно невкусным, и Вэй Усянь слезает с перил, решая все же вернуться к мужу и попутаться у него под ногами. Когда он, знатно поплутав по огромным цветущим садам, наконец подходит к Лань Ванцзи, в глазах того отражается беспокойство. Вэй Усянь, прекрасно зная это выражение, нежно улыбается и спешит уверить: — Все в порядке, Лань Чжань! Притирается щекой к обтянутому белым плечу, довольно жмурится, не обращая внимания на косые взгляды. Пожалуй, сейчас и правда все в порядке.

***

Лань Цзинъи смеется слишком заразительно, слишком нагло для ученика из Гусу спрыгивает с мостков вслед за местными мальчишками и плещется в воде, слишком больно напоминая о проведенной здесь юности. Вэй Усянь не рассчитывает оказаться в Пристани Лотоса после того, как вся история с Цзинь Гуанъяо закончилась. Но вот он здесь — весьма настоящий, и запах цветущих повсюду лотосов весьма по-настоящему окутывает все вокруг. Только колкий взгляд Цзян Чэна и недоверчивые — адептов ордена заставляют помнить, кто он и где он. Поэтому пока Лань Сычжуй (которого, как считает лично Вэй Усянь, можно смело называть новым нефритом из Гусу Лань) о чем-то вежливо беседует с главой Цзян, Вэй Усянь уходит на один из дальних причалов. Он почти не пострадал в пожарище, устроенном Вэнями, но теперь потихоньку прогнивает от старости и жалобно скрипит досками, когда Вэй Усянь осторожно на них ступает. Опираться на перила не слишком разумно, — перенесешь вес слишком сильно и грохнешься в воду — но Вэй Усянь все равно расставляет широко руки и втягивает носом чудесный аромат юности. Вообще-то, он и сейчас чувствует себя достаточно молодым, но таковым его больше никто не считает. Ну, может, Лань Чжань, но совсем редко. — Ах, — вырывается у Вэй Усяня счастливое. Он и не мечтал сделать этого вновь. Для полной картины не хватает его ухмыляющегося Цзян Чэна рядом и негромкого смеха шицзе вдалеке, но Вэй Усянь знает, что недостижимо ни то, ни другое. Потому что мертвых не вернуть: шицзе мертва вот уже как больше пятнадцати лет, а смешливый шисюн Вэй Усянь давно мертв для Цзян Ваньиня. Когда рядом пристраивается человек в желто-золотистых одеждах, Вэй Усянь нарочно не поворачивает головы. Продолжает смотреть вдаль, восстанавливая в памяти счастливые и беззаботные дни. Говорит негромко: — Не думал, что ты здесь. — Расскажешь что-нибудь еще? Вэй Усянь кивает. Ему ведь несложно; тем более, виды Пристани так и наталкивают на то, чтобы вспомнить что-нибудь такое. Он улыбается уголками губ, потому что в этот раз ему не приказывают, как раньше, а просят. И плевать, что без «пожалуйста». И он рассказывает. Взахлеб, перебиваясь на смех и утирая слезы с глаз, рассказывает о том, как здорово было вместе с маленькой армией шиди стрелять по воздушным змеям; как нравилось им с Цзян Чэном ловить голыми руками упитанных карпов — не кои, как в одноименной Башне, а самых обыкновенных; как весело было нырять за простыми створчатыми ракушками, выискивая самую красивую, чтобы подарить ее шицзе. Как хорошо было вечерами, лет в пятнадцать, утаскивать из кладовых вино, всю ночь бегать по причалам в попытке спрятаться от вездесущих Цзиньчжу и Иньчжу, а с утра стараться ровно стоять на тренировке. Как страшно было прятаться от разгневанной мадам Юй с Цзыдянем наперевес; как забавно налево и направо было отвешивать мало-мальски красивым девушкам комплименты. И пусть Цзинь Лин уходит все так же, не прощаясь, Вэй Усянь отчего-то знает, что племянник обязательно придет в следующий раз. Когда он случится — другой вопрос, но на этот счет Вэй Усянь не беспокоится. Цзинь Лин — глава одного из крупнейших орденов, а Вэй Усянь — муж Верховного Заклинателя, так что пересекаются они часто. Тихие разговоры спиной к спине становятся их маленькой, никому не известной традицией. Отдушиной для уставшего мальчишки, на плечи которого упало слишком много, и для убийцы сотен человек, который хочет построить хрупкий мост хоть к кому-то из бывшей семьи. Вэй Усянь с нежной улыбкой думает, что его племянник вырос.

***

Входить в храм неизвестного бога, откуда доносятся жутчайшие завывания, с запечатанной мудреной ловушкой ци и одной только Ченьцин в кулаке — рискованная затея. Но за его спиной — толпа перепуганных насмерть крестьян, за его спиной — сражающийся из последних сил Лань Чжань, и за его спиной — неприметная повозка с ценнейшими свитками, переданными орденом Ланьлин Цзинь для изучения ордену Гусу Лань, потому что только в Облачных Глубинах знают древний язык, которым они написаны. Поэтому Вэй Усянь подносит проклятую флейту к губам и извлекает первый дрожащий звук. Краем глаза замечает, как дергается Лань Ванцзи — в конце концов, Вэй Усянь обещал ему использовать тьму как можно реже и только в безысходных ситуациях. Но разве это не безысходность? Вэй Усянь перебирает резные отверстия пальцами, прерываясь только для того, чтобы резким вдохом набрать побольше воздуха. Мелодия выходит дерганая, неровная, и теперь он морщится сам. Слишком давно не играл. Разгневанный отсутствием подношений дух терроризирует небольшую деревню, через которую идет путь из Ланьлина в Гусу. Вэй Усянь и Лань Ванцзи до последнего не понимают, что их смущает в нависшей над поселением энергией и отводящих взгляд жителях. Осознают все они слишком поздно. В сопровождении повозки есть как адепты Гусу Лань, так и адепты Ланьлин Цзинь, но темная тварь в мгновение ока запечатывает им духовные силы — лишь Хангуан-цзюнь отделывается потерей половины энергии, и то только потому, что уровнем самосовершенствования он ушел дальше всех существующих заклинателей во всем известном им мире. Вэй Усянь похвастаться тем же не может: тело Мо Сюаньюя все еще слабое, его золотое ядро до сих пор не слишком стабильно и укрепляется со сложностями. А злобный дух еще несколько раз проносится между адептами, невидимыми когтями пронзая плоть и оставляя раны, и уносится в стоящий поодаль храм — в свое логово. — Вэй Ин! — раздается сзади отчаянное, но Вэй Усянь лишь крепче, до побеления пальцев, сжимает верную Ченьцин и делает первый шаг в храм. Стоит его голове преодолеть черту высокой притолоки, как на него обрушивается тишина. Только флейта продолжает тянуть свою песню. Вэй Усянь хмурится; одна его нога все еще находится на улице, и он плавно подается назад. Вой и крики тут же оглушают какофонией звуков. Он качается обратно и переносит за порог все тело. На пробу еще раз двигается назад, но теперь наталкивается на невидимую стену — как и ожидал. Звенящая тишина действует на нервы, звук флейты эхом отскакивает от стен и нарушает строй мелодии-заклинания. Вэй Усянь отнимает Ченьцин от губ и шарит глазами по помещению. Где-то должна быть зацепка. Это немного напоминает историю с Танцующей Богиней — дух, поначалу благосклонно принимавший дары и помогающий жителям, начинает пресыщаться и в конце концов обращается злобным порождением. Но если тот дух вселился в каменную статую, то угадать облик этого пока невозможно. Из-за спины внезапно доносится неясный шум, и Вэй Усянь оборачивается уже с Ченьцин на губах — но там оказывается только Лань Чжань, с отчаянным взглядом пытающийся пробиться через барьер. Вэй Усянь бросается навстречу мужу, ощупывает прозрачную стену со своей стороны, но тщетно. Только пальцы жжет фантомной болью. — Иди и помоги им, — отчетливо произносит Вэй Усянь, пытаясь посмотреть на Лань Ванзци ласково. Тот лишь упрямо поджимает губы. — Со мной все будет хорошо! Он не дожидается ответа, потому что знает: Лань Чжань может сколько угодно упираться, а по упрямству они равны. Чеканя шаг, Вэй Усянь уходит вглубь храма, пытаясь не обращать внимания ни на глухие удары с той стороны барьера, ни на ноющую боль в порезанном тварью предплечье. Внутри все еще спокойно. Он несколько раз обходит храм, заглядывает в самые укромные уголки, пристально оглядывает потолок и даже вскрывает в нескольких местах прогнившие доски. Ни души — ни озлобленной, ни одухотворенной. Только угнетающее молчание и эхом повторяющиеся трели Ченьцин. По тонкой цепочке капель крови из раны на руке, тянущихся по полу, можно отследить его путь. В какой-то момент в глубине храма что-то оглушительно грохочет, и Вэй Усянь срывается с места. Но, добежав до нужного зала, успевает заметить только метнувшуюся к потолку тень. И жертвенную чашу посреди помещения. Вэй Усяня привлекает то, что в жертвенной чаше посреди главного зала лежит кровавое месиво из человеческих останков, но никакой энергии — ни темной, ни светлой, — оно не источает. Странно: останки точно должны играть какую-то роль. Когда на входе снова раздается неясный шум, Вэй Усянь думает, что от тишины он сошел с ума, потому что раздающийся в храме голос принадлежит человеку, которого здесь быть не может. — Цзинь Лин?! — восклицает он, выбегая в первый зал. — Вэй Усянь?! — вторит ему растрепанный, злой и очень, очень растерянный Цзинь Лин. — Ты как сюда попал, непоседливый ребенок? — возмущается Вэй Усянь, с негодованием ощупывая племянника взглядом и находя несколько неглубоких порезов. — Кто тут ребенок? — привычно огрызается Цзинь Лин. — Да эта тварюга отбросила меня сюда, а обратно не пускает! — Не пускает? — Вэй Усянь хмурится. — Как не пускает? Цзинь Лин морщится и машет рукой туда, откуда пришел. Барьер издевательски мерцает. — Хангуан-цзюнь сказал, что эта чертовщина каким-то образом не выпускает крестьян из деревни, поэтому они и не могли позвать на помощь. Видимо, и тут что-то подобное. — Что еще Хангуан-цзюнь сказал? — цепляется за слова мужа Вэй Усянь. — Что эта тварь зачем-то пускает людям кровь раз в несколько дней, — послушно выдает Цзинь Лин. — И что когда ты зашел, она на время успокоилась, — тогда Хангуан-цзюнь и расспросил жителей — а потом вернулась с новыми силами. Что-то не складывается. Вэй Усянь уверен, что в храме он пробыл недолго, а время не искажается, так что дух не мог восстановить энергию простым отдыхом за столь короткое время — Вэй Усянь и глазом моргнуть не успел, не то что ее поймать. Значит, что-то в храме ее подпитало. Что здесь есть? Останки в чаше? Кровь? И почему барьер пустил внутрь Цзинь Лина, но не дал пройти Лань Ванцзи? — Кровь! — озаряет Вэй Усяня. — Все завязано на крови! Цзинь Лин резко поднимает голову, но, на удивление, не перебивает. — Ты — моя кровь, — уверенно произносит Вэй Усянь и игнорирует возмущенный восклик рядом. — Ну или я — твоя, вообще без разницы, во мне ведь кровь Мо Сюаньюя. Деревня небольшая, значит, все в ней в каком-то плане родственники, и тварь построила барьер на крови, чтобы не выпускать из деревни обладателей этой крови. И она обновляет барьер, когда раз за разом нападает на жителей! С меня капала кровь, когда я заходил, и с тебя тоже. Поэтому заклинание и сбилось! Вэй Усянь ловит себя на том, что нервно расхаживает по храму, и усилием заставляет себя остановиться. Оборачивается, пристально смотрит на Цзинь Лина. — Значит, кровью мы все это и исправим, — преувеличенно бодро заявляет он и срывается с места. — Нормально объяснить не можешь?! — орет в ответ Цзинь Лин, но без лишних пререканий бежит следом. Он был неправ, это совершенно не походит на дело с Танцующей Богиней! Этот случай куда интереснее и — куда опаснее. — Это не тварь, а неупокоенная душа! — орет в ответ Вэй Усянь. — Ее обладателя принесли в жертву в храме, а храм так переполнен энергией, что душа всю ее впитала, но злобой перевернула в темную! Если энергия темной, конечно, не была изначально… — Человеческая жертва? — ужасается Цзинь Лин, останавливаясь над чашей. — Небеса, как много крови! — Поэтому душа и зациклилась на крови, — пыхтит Вэй Усянь. — И на крови построила барьер. А раз он действует только на местных… — То и этот, — Цзинь Лин кивает на останки и морщится, — был местным? И заклял так, чтобы отомстить только им? — Похоже на то. Только мы с тобой, э, родственники, и сосредоточенное на этом заклинание дало сбой. Вэй Усянь несколько раз обходит чашу, пока Цзинь Лин нетерпеливо постукивает ногой. В голову закрадываются совсем невеселые варианты того, как можно с заклинанием совладать, и ни один Вэй Усяню не нравится. — Так, — прерывает он повисшую тишину. — Будешь мешаться — не посмотрю, вырублю, а ты мне в сознании нужен. Цзинь Лин за спиной фыркает. — Не мешай, — повторяет Вэй Усянь и пинком опрокидывает чашу навзничь. Кровавое месиво с хлюпаньем выливается на пол, Цзинь Лин бранится непристойно, и ругается еще и еще, когда они пытаются вернуть чашу на место. — Есть талисманы? — требует Вэй Усянь, вырывает самый простой огненный и опаляет чашу изнутри так, что остатки крови на стенках начинают отвратительно вонять. — А теперь Суйхуа! — Чего?! — возмущается Цзинь Лин, но отцовский меч все равно достает. — Ты чего уду… Вэй Усянь! Вэй Усянь тремя четкими движениями наносит себе на левую руку порезы — два свежих и один поверх того, который оставила тварь. Кровь тут же начинает капать из ран, звонко ударяется о чашу и шипит так, словно попадает на сковороду с маслом. — Не… ори, — сквозь зубы выдавливает Вэй Усянь. — Теперь я контролирую силу храма, точнее, кажется, силу чаши — если я правильно теперь понимаю, это какой-то темный артефакт. То есть, тварь ослабла и растеряла свою мощь, и Лань Чжань сможет с ней справиться… Вэй Усянь вдруг пошатывается, нервно сжимает руку с ранами. Цзинь Лин, бранясь на чем свет стоит, подхватывает его за локоть и усаживает там же, где они стоят — прямо в кровавые ошметки на прогнивших досках. Вэй Усянь даже не моргает. — Лентой перевяжи, чтоб кровь не хлестала, — отстраненно советует он, пока Цзинь Лин ощупывает его руку. — А когда я потеряю сознание, а я потеряю, то позови Лань… Лань Чжаня… Глаза Вэй Усяня и вправду закатываются, тело расслабляется и голова мотается в бок. Последнее, что он видит — склоненного над собой Цзинь Лина, а потом ухает в темноту.

***

Потолок в комнате на постоялом дворе ближайшего нормального города не представляет из себя ничего интересного. Вэй Усянь лежит на постели, задумчиво перечитывает мельчайшие трещинки на досках и откровенно скучает. Хангуан-цзюнь сейчас, должно быть, вершит суд над жителями из той деревни, где умудрились принести в жертву неизвестной богине местного же жителя; повозка с драгоценными свитками продолжает кочевать в Гусу под удвоившимся конвоем заклинателей; Цзинь Лин… Вэй Усянь отчего-то совершенно уверен в том, что Цзинь Лин сегодня придет. Он потягивается и тут же коротко вздыхает, когда в ребрах отдает болью. Кривя губы, Вэй Усянь в очередной раз думает, что это тело нужно гонять в самых адских тренировках, чтобы оно хоть наполовину достигло возможностей старого. Когда дверь, наконец, поскрипывает и открывается, Вэй Усянь подпрыгивает и кое-как принимает сидячее положение. Цзинь Лин входит в комнату твердым, уверенным шагом, но захлопнуть дверь у него выходит лишь со второго раза. Вэй Усянь улыбается. — А я думал, что ты уже давно отбыл обратно в Башню Кои, — радостно лжет он и приглашающе похлопывает по свободному месту на постели. — Кстати, как ты вообще здесь оказался? Цзинь Лин переводит дух, словно радуясь, что разговор начался издалека. — У нас есть… Внутреннее сообщение, — расплывчато говорит он, сжимает ладони в кулаки, но на кровать не садится — предпочитает стоять. — Мне отправили весточку, так что мы прибыли, как смогли. Вэй Усянь усмехается. — Тайны ордена, понимаю-понимаю, — кивает он и беспечно интересуется: — Кстати, а что в этих свитках-то? Лань Чжань что-то говорил, но я прослушал. Цзинь Лин вздыхает возмущенно, цыкает и складывает руки на груди. — Как тебя вообще земля носит! Да дело как раз в том, что ничего там не понятно… — ворчит он недовольно и комкает рукав ханьфу, а потом взрывается: — Вот что ты за человек?! В храме не мог сначала объяснить, что собираешься делать, а уже потом истекать кровью?! Я же чуть не сдох, когда ты хлопнулся! А потом почти сдох снова, когда Хангуан-цзюнь посмотрел на меня так, словно убить хочет! Он замолкает неловко, а Вэй Усянь коротко хохочет, представляя эту сцену, и подначивает: — Так и скажи, что переволновался, — фыркает он. Цзинь Лин, на удивление, на подначку не ведется и отводит взгляд. — Еще бы я не волновался, — бурчит он, и улыбка сползает с губ Вэй Усяня. — Хватит мне одного дяди, умершего на глазах! — Цзинь… Цзинь Лин, ну ты чего, — он растерянно подается вперед, но Цзинь Лин отшатывается от прикосновения, как от огня. — Ты же… Ты же знаешь, как это, когда кто-то близкий умирает, а ты ничего и сделать не можешь, — шепчет он, старательно жмурясь и сводя плечи. Снова напоминая мальчишку-подростка, которого Вэй Усянь впервые встретил на горе Дафань. — Конечно, я испугался! Ты только говорил нормально, а тут как брякнешься на пол! Вэй Усянь понимает, что не понимает ничего. Только и может, что вглядываться в лицо племянника и пытаться его, словно загадку, разгадать. А Цзинь Лин перед ним глотает злые слезы, сжимает кулаки и явно старается что-то из себя выдавить. Вскидывает голову и обжигающий взгляд: — Расскажи, — жестко чеканит он, — как умерла моя мать?! Как умер мой отец?! Ты же… Они ведь… Слезы градом катятся из глаз Цзинь Лина, и Вэй Усянь перестает ощущать себя живым. Хватает ртом воздух, как рыба, и не может ничего произнести. — Скажи! — яростно кричит Цзинь Лин, хватая его за плечи, и трясет изо всех сил. — Дядя Цзян говорил, что это ты убил их, сам убил, но я… Это правда?.. Голос срывается на шепот, взгляд пустеет. Вэй Усянь совсем теряет нить взаимосвязи в сбивчивых речах племянника и размыкает слипшиеся губы. — Цзинь Цзысюань… Я потерял контроль, — безжизненно говорит он. — Контроль над тьмой, над Вэнь Нином, над собой. Чужие пальцы на плечах сжимаются до боли. — Шицзе, — прерывистый вздох, — ранил поднятый мной мертвец. А потом шицзе оттолкнула меня, когда какой-то заклинатель хотел проткнуть меня мечом. И напоролась на него сама. Перед взором мелькает раскрасневшееся от слез лицо Цзинь Лина, и Вэй Усянь отстраненно решает, что его сейчас ударят. То, что происходит следом, и правда выбивает дух. Потому что Цзинь Лин его обнимает. Цзинь Лин рушится на колени на постель, тянет руки вперед и обхватывает Вэй Усяня за шею. Суматошно шарит ладонями по спине, цепляется за ткань нижнего ханьфу и тихо-тихо всхлипывает в плечо. Содрогается несколько раз — сначала плечами, затем с руками, а потом и вовсе всем телом — и ревет навзрыд. Обнимает так крепко, прижимается грудью и животом; будь у него возможность, обхватил бы и ногами. Вэй Усянь задерживает дыхание неверяще и кладет руки на дрожащую спину в золотистом. Зарывается носом в длинные каштановые волосы и сжимает в ответ так, как только может в этом слабом теле. И плевать, что ребра отзываются настойчивой болью. — Я так мечтал, чтобы у меня была нормальная семья, — едва слышно шепчет Цзинь Лин. — И так ненавидел тебя, потому что все говорили, что это ты виноват. Но ты, — он всхлипывает, — ты вернулся и был таким… Таким! Он обрывает сам себя, дергается, будто собираясь уйти, но Вэй Усянь не пускает. Если отпустит — они будут сторониться друг друга до конца своих жизней. Проходит время, прежде чем Цзинь Лин решается вновь. — Я давно хотел, чтобы кто-нибудь так обнял меня, — роняет он и затихает. Вэй Усянь крепко жмурится, вдруг ощущая, что по щекам бегут слезы. Дверь в комнату внезапно раскрывается, — неслышно, и видно это только Вэй Усяню, — и на пороге возникает фигура Хангуан-цзюня. Лань Ванцзи удивленно поднимает брови, делает шаг, но Вэй Усянь чуть заметно качает головой. Лань Ванцзи склоняет голову, шагает назад и прикрывает дверь. Вэй Усянь уверен, что по губам мужа пробежала улыбка, и его вдруг затапливает невероятной любовью ко всей своей семье. Он глубоко вздыхает. — Я так хотел увидеть тебя, когда тебе стукнул месяц, ребенок, — хрипло говорит он, поглаживая замершего племянника по волосам. — Клянусь тебе, я был готов что угодно сделать, чтобы увидеть тебя и шицзе. Но чертов Цзинь Цзысюнь и козни Цзинь Гуанъяо… Он замолкает — нет, сейчас не время. Расскажет потом, обязательно расскажет, но позже. — Спасибо тебе, — выдыхает он, начиная мерно покачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивая их обоих. — Спасибо, что дал мне шанс. Цзинь Лин не отвечает, но прижимается еще сильнее, хотя, кажется, сильнее уже некуда. — И прости. На следующий день они делают вид, что ничего не произошло, только Вэй Усянь улыбается широко и счастливо, Цзинь Лин фыркает на него меньше и, кажется, чуть растягивает уголки губ. На центральной площади города шумно, многолюдно, тут и там пестреют самые разношерстные люди, и Цзинь Лин почти не удивляется, когда из толпы вдруг выныривают два силуэта в белом. — Учитель Вэй! — не сразу замечая Хангуан-цзюня, орет во всю глотку Лань Цзинъи. — Учитель Вэй! Мы так рады вас видеть! — Учитель Вэй! — вторит ему Лань Сычжуй, но намного тише и спокойнее. — Вы в порядке? Вэй Усянь смеется, распахивает руки, словно показывая, что все у него замечательно, восклицает в ответ: — Живехонький! — потом косится на Лань Ванцзи — Лань Цзинъи, замечая старшего, бледнеет на пару тонов, — и все равно хохочет. — А вы, мелочь, какими судьбами? — Мы должны были встретить повозки, но, кажется, разминулись, — вздыхает Лань Сычжуй, и если бы Цзинь Лин не знал его так хорошо, то ни за что бы не поверил в подобное стечение обстоятельств. — Когда поняли это, решили не развернуться сразу, а, ну, увидеться с вами, учитель Вэй. Вэй Усянь улыбается проказливо и еще раз распахивает руки. Благовоспитанные адепты из клана Лань словно рыбки ныряют в объятия, обвивают Вэй Усяня всего под пристальным взглядом Хангуан-цзюня. Вэй Усянь выпрастывает одну руку и машет хитро: — Цзинь Лин, а, Цзинь Лин, присоединяйся! Лань Цзинъи приподнимает голову, фыркает насмешливо: — Да чтобы юная госпожа… Договорить он не успевает — в него сбоку врезается краснеющий Цзинь Лин и бурчит в ответ: — Чего там юная госпожа?! Лань Цзинъи проглатывает слова, Лань Сычжуй смеется Вэй Усяню в ханьфу. А Вэй Усянь бросает веселый взгляд на стоящего поодаль Лань Ванцзи, усмехается и обхватывает прижимающихся к нему детей. Пока у него есть эта странная, но такая родная семья, ему все по плечу.