То, что не помогает

      — Тебе это не поможет, — предупреждающе роняет Хуа Чэн, и Хэ Сюань злится. Что Хуа Чэн понимает в том, что ему поможет? Он выжил ради мести. Вышел из пучины, выполз из огня — без сердца, без души, без единого близкого существа во всём мире, но ради того, чтобы отомстить.              Месть — разъедающая, чёрная, горькая — режет лёгкие и сдавливает цепкими жилистыми пальцами горло. Если бы Хэ Сюаню нужен был воздух, он бы уже задохнулся. Но он не дышит. Не живёт. Только существует. Ради одной цели, к которой сам тянется в попытке уничтожить.              Истребить. Втоптать в землю. Унизить. Показать, что нельзя безнаказанно играть с чужими жизнями и судьбами. Что рано или поздно баланс будет восстановлен.              — Тебе это не поможет, — говорит Ши Уду, безумно улыбаясь и срываясь на хриплый смех. Ши Цинсюань совсем рядом заходится в плаче и криках. Молит о чём-то, но его просьбы тонут в полутьме пещеры и пустоте внутри Хэ Сюаня.              Месть — ядовитая, липкая, пожирающая — забивается в глотку и оседает там жгучим и острым. Её хочется выдрать или протолкнуть глубже, в желудок, чтобы слиться с ней окончательно, поглотить и стать одним целым.              Ши Цинсюань хватается за него. Снова просит. И на его когда-то аккуратном чистом лице видны только огромные, распухшие от слёз и ужаса глаза. А потом эти глаза становятся пустыми — такими же, как все существо Хэ Сюаня. И губы еле-еле шевелятся, снова молят — о смерти, об избавлении. Но смерть — это награда в его случае. Её надо заслужить. Или взять своими руками. Ши Уду смог. Напоролся, вынудил и ушёл, продолжая хохотать, говоря о том, что в дураках остался только Хэ Сюань. Ши Цинсюань — изнеженный баловень не принадлежащей ему судьбы — не такой, он никогда не решится запачкать руки даже собственной кровью. И смеяться так не будет. Он только и может, что сжаться подле ног, обвить себя ослабшими руками и беззвучно умолять: «хочу умереть, пожалуйста, хочу умереть, пожалуйста, убей меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».              — Тебе это не помогло, — признаётся Хэ Сюань сам себе, стоя над неподвижной гладью чёрной воды.              Месть — жалкая, пустая, не принёсшая облегчения — наваливается на плечи и вдавливает в песок по самые щиколотки. Хэ Сюань медленно ступает в воду, и та лижет его лодыжки холодом и несбывшейся надеждой.              В тёмной глади отражается его силуэт — чёрно-белый, выгоревший, словно старый пергамент, сумевший возродиться сильным демоном, но не в силах вернуть себя к жизни, даже достигнув цели. Все виноватые наказаны — тело того, кто отравлял его мысли долгие столетия, покоится на дне, плоть давно пожрана рыбами, кости рассыплются, и не останется ничего. Второй, кто жил за счёт его судьбы, его заслуг, его предназначения, стал тем, кем и должен был — жалким, слабым и беззащитным. Хэ Сюань должен чувствовать ликование, но не чувствует ничего.              Только пустоту, тёмную и засасывающую, которая теперь облепляет его изнутри и утягивает в воду глубже. Будто это поможет ему смыть ощущение ненужности, бесполезности, бестолковости всего произошедшего. Будто это отрастит ему сердце, которое погонит по жилам кровь. Заставит встрепенуться, вспомнить, что жалкое, слабое и беззащитное дарило давно забытые тепло и искренность, от которых тогда в горле стоял тошнотворный ком. А сейчас выворачивает наизнанку.              Месть — непоколебимая, продуманная, взращиваемая веками — кажется глупой и лишённой смысла. Хэ Сюань жмётся лицом в костлявое дрожащее плечо и не замечает, как дрожит сам. Как трясётся и держится, хватаясь за изорванные в лохмотья одежды. Будто сам лежит на дне, а наверху — там, где не чёрная, а голубая искристая вода, бушует и цветёт жизнь. И ему отчаянно туда хочется, но его засасывает ил, опутывают водоросли, и ракушки залепляют лицо.              Чтобы не видел. Не желал невозможного. Не просил.              Чтобы жалел всю оставшуюся бесконечную жизнь и боялся, что могло быть иначе, остановись он хоть ненадолго и подумай о настоящем, а не о прошлом.              Ши Цинсюань рядом с ним — почти горячий, но испуганный, бьющийся в крупной дрожи, не в силах выдавить ни одного слова. Только хватает воздух ртом и не шевелится, не отталкивает, но и не жмётся ближе. Хэ Сюань хватает его за спутанные волосы, смотрит в его искривлённое в страхе лицо и кладёт ладони по обеим сторонам его щёк, чувствуя под пальцами влажные дорожки слёз, оставляющие полоски на испачканной пылью коже.              Он стирает их, размазывает — аккуратно, боясь, что вырвутся, убегут, волоча за собой хромую ногу, и у Хэ Сюаня не будет никакого права догонять. Он склоняется и упирается лбом в чужой — горящий, словно в лихорадке, но от него расползается тепло.              — Я не знаю, как помочь себе, — шепчет Хэ Сюань и смотрит в широко распахнутые глаза. — Помоги мне. Пожалуйста. Помоги мне.