Забвение

Он чувствует ночную прохладу и ветер, что ласково колышет полы рукавов плаща Акацки. Как он сюда попал?.. Проводит по лицу рукой. На нём нет привычной маски — поэтому мужчина чётче ощущает вкус сирени. Поворачивает голову и, увидев её — застывает. Она сейчас рядом. Сидит так близко, прислонившись к дереву спиной. Отличительная общая черта Учиха — красивые, глубокие, скрывающие множество секретов, завораживающие своей силою глаза, медленно прошлись по ней и остановились на груди. Прямо по центру. Там где солнечное сплетение. Обито горько, почти неслышно усмехнулся. Отвернул обратно голову, вновь вперившись взглядом в таинственную, тёмную лесную чащу. Они молчали — минуты текли. — Скажи, что ненавидишь меня… — голос так тих, почти надсадно хрипит. Как будто сломан. Словно он не пользовался им тысячи лет. — Нет, — будто шелест листвы. — Скажи, что противно на меня смотреть… — уже настойчиво. Сильнее, твёрже, глубже — из груди. — Я рада тебя видеть, — он сжимает кулаки. Поворачивает голову обратно, врезаясь в расплавленно-жидкий драгоценный камень её глаз. — Скажи, что хочешь моей смерти! — Нет, хочу, чтобы ты жил… — янтарная поверхность, сделав больно от удара-столкновенья — принимает. Расступается. Поглощает в себя… И он почти что тонет. Глаза расширяются. Черты искажаются. Пульсирует жилка на виске. Мгновенно зажмурены веки. Снова больно… так. Горбится. Плечи поникают. Голова сама рисует линию, упираясь лбом в её плечо. Он не может попросить прощенья. Он не имеет права. Не имеет права стягивать с себя хотя бы части груза боли и вины. Он заслужил. Когда-то так долго винил Какаши, в том, что тот убил его любимую, его защитника и друга. А сам?.. Чем лучше он?! Он ещё хуже поступил. Судьба — жестокая учитель. Так ловко развернуть фигуры — расставить всех наоборот. Он снова полюбил… Стихийно… Неожиданно. Непозволительно. Нереально… Глубоко. Не так как в первый раз. В Рин он видел свет надежды, хрупкую девушку, что даровала свою поддержку, дружбу, помощь, теплоту и благость. В этой девочке он видел мирный мир. Его добрая и скромная, смиренно-деликатная, бесхитростно-наивная, стеснительная детская любовь. А Хаюми была совсем другой. И чувства к этой женщине были иные. В ней же — он нуждался. Он нуждался в её взгляде медово-янтарных глаз. Был зависим и пьян от запаха сирени от её волос. Он нуждался в холоде касания от мраморной коже её тонкой, маленькой руки. Чтобы та уняла его жар. Хотел ощущать её дрожь… И выстраивая планы, и искусно играя роль — всё чаще срывался на мысли о вкусе о её губах. Да, он её хотел. Хотел. Желал. Пылал. Но только отстранённо наблюдал. Порой задыхался от бури этих чувств. Но ничего не делал. И даже когда ревность холодом окатывала — понимал: она такая же, как он. С такой же издевательски-глумливою судьбою — любить безответно, безмолвно, того кто живой, и продолжать любить его, хотя тот уже за чертой. Не дышит. Он уважал её чувства и память о Яхико — у него были такие же свои о Рин. Он уважал её. Поэтому не трогал. Хотя видел в её глазах понимание. И порой казалось — такие же осколки эмоций-мыслей, направленные на него. Будто она балансировала и ходила по тому же канату. Вибрация — шаг, прислушаться к чужому, почувствовать в ответ — расшифровать. Неуловимо-незримая партия двоих. Это витало между ними. Во взглядах: скрытых, косых, мимолётных… и долгих, вопросительных, в упор. Пугающе похожи. Оба упрямы, опасны, умны и каждый отменно играет роль. Наверно когда-то они бы сорвались. Одновременно. Яростно. Мгновенно. Со слепящим осознанием того, что можно! Потому что надо. Потому что хочется. Потому что они могут позволить себе полюбить. Так бы и было. Так почти что было прописано в их дальнейшей судьбе, читающейся в полутонах и взглядах. Просто они не успели. Встали по разные стороны баррикад. Встала она. После смерти Нагато, часть её как будто умерла. Будто погиб последний человек, ради которого она держалась за рассудок. Ведь как ещё объяснить её безумие?! Как можно понять, почему она ушла?! Ушла не просто из Акацки, ушла не только от него. Но повернулась к ним лицом, встав в линию с врагом. Предав их цель о мире. Предав мечту о счастье. Почти предав себя… И даже несмотря на это… он бы мог её отпустить. Но она отказалась отдать тело Нагато. А для воплощения цели нужен был риннеган. Он не знал, что пронеслось в его глазах, когда он понял, что Хаюми просто не оставляет ему выбора… не даёт себе шанса уйти. Лишь перед тем как их закрыть, он чётко видел слегка кривую линию, так им ни разу и не тронутых, карминово-желанных губ. А во взгляде замёрзло безумье сиянья твёрдости решенья и слабый блеск мольбы прощенья… Скрывающая боль. Так они стояли. В тишине. Минуты. Он — закрыв глаза. А она — опустив взгляд под ноги. Каждый знал, что может умереть. Оба невозможно сильные шиноби. Было тихо. Обманчиво умиротворённо. Но стоило ему открыть глаза — бой начался мгновенно. «Гибкая. Сильная. Умная. Смелая», — фиксировал шаринган. «Глупая. Дура!» — кричало сердце. Бой длился долго. Они сильно ранили друг друга. Она даже почти смогла его убить. Но не в этот раз. Слишком много стоит на карте. Он пожертвует всем. Даже после собой. Но мир в мире будет. А для этого ему сейчас нужен риннеган. Даже если придётся убить её. Конан явно не ожидала, что он выживет после взрыва. А ведь он и правда умер. Не ожидала почувствовать его у себя за спиной. И у неё больше нет чакры. Она знает, что не уйдёт. Чувствует, как его ладонь легла на веки, закрывая взор. Едва заметно усмехнулась… Подобная забота — его боль. Чувствует его дыхание у уха. Почти что улыбнулась… Болезненно. Покорно. С пониманием исхода. Дальнейшее сейчас стоит в его глазах. За ширмой век, под слоем чернильно-алой радужке, в колодце из зрачков — на самом дне души. — Ты снишься мне? — спокойно. С пониманием. Так тихо… доверил шелест шёпота устам. С таким же успехом он мог бы озвучить эту очевидность в голове. Сейчас она услышала бы мысли. — Снюсь, — её рука легла ему на плечи. — Почему? — Сильней зажмурил веки. По телу пробежала дрожь. — Чтобы сказать тебе, что ты не виноват. Обито невольно горько усмехнулся, словно от издёвки. Рин никогда ему такой не снилась… только мёртвой. А Конан поднимает его голову с плеча. Обхватывает ладошками за щёки. Заставляет посмотреть в глаза. Ему безумно больно. Ведь она так близко. Очень. Он почти что слышит стук сердца из её груди. А губы тёплые. Ещё не коснулись друг друга, но кожей чувствует тепло. Он почти дрожит. Он пьян лишь от её дыханья. Ему так холодно внутри, а телу жарко потому что она рядом. Обито смотрит. Смотрит. Смотрит на неё — ему не наглядеться. Боится закрывать глаза. Боится, что она исчезнет. Мгновения стоят. Несмело поднимает руку, вплетаясь в шёлк её волос. Всё медленно. И с остановкой. В нём давно нет робости — его душит ядовитая вина. Хотя знает, что это лишь сон. Она не торопит. Смотрит в ответ. Но в какой то момент прозорливо-незримо, безошибочно тонко предчувствует — сейчас его разбудит реальность. Поэтому больше не ждёт. Сместив свою ладонь — перекрывает такой тягучий… многогранный, противоречивый, одновременно жаждущий, молящий о прощенье, нуждающийся и печальный взор. Копирует тот жест. И сдвинувшись вперёд — сама касается губами. Тёплые… Учиха дёрнулся как от толчка, мгновенно открывая веки — перед глазами очень много звёзд. А губы горят… как будто обожжёны.