Костер и дешёвая жвачка

— Гию, пойдем! Мы же так опоздаем! Томиока поднимает голову на Ренгоку, держащего лямку портфеля в руках. — Иди. — Без тебя не пойду! — Опоздаешь. Кеджуро издает судорожный, с усталым стоном, выдох. Садится рядом с другом на корточки и смотрит, как тот ждёт, пока уличный кот доест угощение – пусть дешёвое, потому что карманных практически нет, но всё-таки угощение. Томиоке семь. Вся его семья умерла. Осталась только сестра. Ренгоку – его ровесник. Недавно он похоронил мать. Томиока самого близкого человека находит в мальчике из параллельного класса, у которого на портфеле брелок с милым лисенком. Ренгоку находит друга в однокласснике с потухшим взглядом, хвостиком из черных, непослушных волос и кормом для кошек в кармане осенней курточки. Кеджуро и Гию семь лет. Они вовсе не считают проблемой опоздание на урок. — Почему пришли так поздно? — спросит учитель, глядя на Ренгоку, с пятки на носок перекатывающегося, и Томиоку, голову опустившего чисто из приличия. — Да спали наверняка, — смеётся мальчик с последней парты, который туда сел из-за роста. — А вот и не... — Молчи, Ренгоку, — Гию дёргает друга за рукав мятой рубашки. Потом говорит громко, учителю: — я проспал, да. Кеджуро понимает, что и правда лучше промолчать. Потому что учитель, как бы, истории про котенка не поверит. — Пробки. — Садитесь. * * * — Гию, не стой. Зайди под навес. Ренгоку обнимает друга со спины аккуратно, словно маленького ребенка. В попытке утешить, сказать, что все хорошо. — Иди. — Пойдем вместе. В ответ ничего не говорит. Кеджуро улыбается по-доброму. Улыбается единственный здесь, среди плачущих женщин, самого Гию и физрука Урокодаки. Дети так не улыбаются. И его эти плачущие женщины осуждают, потому что кто, черт возьми, будет улыбаться? Только психованный. Гию десять лет. Он кидает землю на крышку гроба сестры. Кеджуро на десятый год своей жизни закапывает щенка, убитого в порыве злости отцом. Кеджуро просит Томиоку, одетого в лёгкую одежду, уйти с холодного, зимнего ветра. У Томиоки уже есть опекун. У Томиоки из дорогих ему людей – только Сабито, который на похороны тоже не смог прийти. Не смог не физически. Он просто не выдержал бы ещё одной потери, потому что вся его семья – все тот же Урокодаки, усыновивший его ещё младенцем. Томиока через две недели приходит в школу с Сабито и Урокодаки. Ренгоку опаздывает, но приходит один. — Проспал, — оправдывается Кеджуро, — простите. Я могу сесть на свое место? Быстро-быстро, улыбаясь неловко, слушая смешки от пацана с последней парты и пытаясь уже на ходу вникнуть в урок. Ренгоку садится за Гию, как садился с первого класса, и хлюпает носом. — Ты что, плачешь? — Томиока оборачивается назад, смотрит на мальчика странно. — Нет, — Кеджуро головы от тетради не поднимает, как и глаз. Удивляется, правда, тому, что Томиока даже так – после похорон, уставший от всего, без желания что-либо делать, приходит в школу. И ещё находит силы спросить что-то. — Насморк. Гию отстаёт от него моментально, не желая продолжать разговор. Кеджуро ведёт плечом, чтобы как-то успокоить боль от удара после разбушевшегося с утра отца. Нет, надо же ему было выпить в пять утра, а потом довести до слез Сенджуро из-за уроненного с громким хлопком учебника... Но, в принципе, ничего же страшнее быть не могло? Его же ударили за то, что влез. А так бы ударили Сенджуро. И не будет же такого опять. А орать-то отец может и без алкоголя... * * * — Гию... О-о... От-твер-рнись... Томиока смотрит в одну точку. В глазах ярость, страх, отрицание, буря – и в мгновенье все взрывается, оставляя после себя пепел. — Кх-х-ха... — сил хватает только на сдавленный выдох, полный боли и отчаяния. Сам Ренгоку убирает телефон в карман. Минуту назад он вызвал скорую. Шок. Из-за чего? Из-за убийства друга. Труп Сабито – определенно Сабито – в конце переулка, полузасунутый в мусорный бак и с отрубленной головой. Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно, что в глазах мутнеет, что обоих оцепенение схватывает, что смерть резко становится такой близкой и реальной. И холод дрожит, овевает, словно пледом из колючей проволоки, их обоих. Его когти раздирают горло, вырывают из груди ребра, по куску вытаскивают лёгкие, и этот холод ржёт, ржёт, ржёт над детьми, лица которых искажены ужасом и тупой попыткой удыбаться. Пустые глаза Сабито смотрят прямо на Томиоку. Полный всех эмоций взгляд уставлен на того же Томиоку. И Томиоку то ли от этих двух взглядов, то ли от душного, горячего, давящего запаха вырывает на асфальт. В глазах у него становится совсем темно, дыхание совсем прерывистое, и слух отключается нахрен. Блять. Блять. Блять. Ренгоку держит его за волосы, за кофту, держит за все, что может, и зовёт. Зовёт, надрывается, задыхается, потому что боится, потому что горло давит, потому что внутри что-то трещит и раскалывается, и с каждым шагом осколки впиваются в ноги, потом – в колени, и вот он уже повалился на спину, и вся спина в крови, и крови этой – море, и море горит, оставляя красный, тяжёлый след. И след вызывает бред, бред вызывает смутные фигурки Сабито и Гию. Сабито не умер. С а б и т о у б и л и. Ренгоку боится не за себя и не за него. Р е н г о к у б о и т с я з а Г и ю. Ренгоку вырубается на руках приехавшего врача вслед за Гию, задохнувшись в этом кровавом дыму и сладко-горьком запахе. И Ренгоку не верит: почему ему плевать на Сабито, но на Гию – нет? * * * — Гию, пойдем, пойдем! Нам надо прийти пораньше, если хотим успеть ещё повторить темы! Ренгоку хватает Томиоку за запястье, улыбаясь и смеясь. По-доброму, не прося ничего взамен, не ожидая, потому что Томиока-то толком ничего дать не сможет. Касалось, конечно же, только улыбки и смеха. — Иди. — Пойдем вместе. — Ну ладно. И Гию, пожимая плечами, даёт себя в этом ненужном беге утащить. Ведь, как-никак, спокойно ходить Кеджуро не хочет или не умеет. У него энергия через край, ему надо, надо, надо что-то делать, а Гию... Гию просто ленивый. Кому нужны трудные пути, когда можно одним рывком снести голову? Томиока этого никогда не понимал. — Ренгоку, а скажи мне, — говорит вдруг Гию. Без сбитого дыхания, потому что спортом занимался чуть ли не до потери сознания. — Почему ты такой... Активный? Останавливается он моментально. Реакция хорошая. И осторожно опускает ногу на землю, как будто на минное поле. — Активный? В смысле, ненормально активный? Ну, я таким был всегда! Так что не думаю, что здесь есть что-то странное. Гию видит, как в его глазах на секунду затухло пламя. На короткую секунду. На такую короткую секунду, что заметит только тот, кто всегда был рядом, кто всегда видел одно и тоже, кто никогда не менялся и кто чувствовал тяжесть всего мира и всю тяжесть мог различить даже в моментом замешательстве. Они с Ренгоку приходят в практически пустую школу, где пара младшеклашек, еще кто-то, Урокодаки, редкие учителя и охранник. А возле их кабинета только перекати-поля не хватает – свет был выключен, ещё полы немытые со вчера. Кеджуро плюхается на пол, достав потрепанную тетрадку с конспектами за все года и напряжённо ее перечитывает. Хотя смотрит он в одну точку в своей тетрадке, иногда перелистывая страницы. Гию садится рядом, голову прикладывает к холодной стене и смотрит на трескучие лампы, о чем-то своем думает, зажав рюкзак между коленей. — Нет, серьезно, Ренгоку, почему ты постоянно что-то, да делаешь? — Да ты о чем вообще? — Смотри, — и рукой указывает на ногу Кеджуро, которой он отбивает то ли какой-то ритм, то ли просто неосознанно стучит. — Тебя будто что-то гложет. Гложет, Гию, ещё как гложет. Уже как семь лет гложет, да только ты все не заметишь, а тебе все не интересно. Гложет, Гию, то, что ты все смотришь, уставленный, с погасшими глазами, на человека, у которого пламени на весь мир по два раза раздать и ещё останется, а ты это пламя принимать не хочешь. — Не-а, — и снова носом в книжку. — Ренгоку, ты меня за совсем тупого принимаешь? — Томиока наклоняется вперёд, пытаясь однокласснику прямо в лицо заглянуть, прямо в душу. — Я тебя столько лет знаю, и последние несколько лет ты слишком нервный. — Экзамены. — Лет, а не дней. — Гию, я не нервный. — Да что с тобой не так? — сквозь зубы шипит Гию, пока Ренгоку всё ещё смотрит в клеточки своей тетради. — Все так. — Не пизди. — Тебе не идёт материться. — А тебе не идёт выглядеть поехавшей девчонкой в дурке, — и с этой фразы Кеджуро, кажется, сдержаться уже не может. — Да, гложет, и что я должен с этим делать?! — тетрадь бросает на пол, благо, близко, и поворачивается к другу. Да, блять, гложет, так гложет, что хочется кричать, хочется что-то сломать, что внутри все переворачивается, сворачивается в узел, горит, горит, горит, и вновь из пепла восстаёт, чтобы опять болеть, болеть, болеть! Боль, ебучая боль, все это время это была боль. Сестра-Сабито-Урокодаки. Ренгоку – так. Чтобы выглядеть нормальным в толпе одноклов. Верно, Гию? Верно, Гию, что тебе на Ренгоку, вообще-то, поебать? — И что же? Что же?! Взгляд у Кеджуро вот-вот – и пожар. Вот-вот – и все, и молния, и бьёт ему в голову эта молния. Столько лет в себе держать ничего нельзя, потому что будет, как сейчас, и Ренгоку понимает, что одним словом затушит все. Весь лес, весь его мир, который, на самом-то деле – стеклянный шарик с пустотой внутри, разобьётся на части. — Ты. Трещина. — Ясно. Всё, пиздец. Ренгоку понимает, чё сказанул, подскакивает с пола, оставив рюкзак там же, и бросается в ближайший туалет. По пути заливается краской, хватается за пряди у лица и повторяет: блять, блять, блять – и Томиока с этих действий чуть улыбается. А ведь ты забавный, Ренгоку. А ведь между нами отличие одно – ты сильно показываешь эмоции. А ведь ты, Ренгоку, вовсе не тупой. Кеджуро запирается в кабинке, даже не включив свет, и запустив руки в волосы. Блять. Блять. Блять. В голове это “блять” крутится вперемешку с лицом Томиоки и желанием сжечь все нахуй и съебаться куда-нибудь в соседнюю страну, не ближе. И мысли, мысли, чувства, чувства, чувства гонят бурей, душной, пыльной. И такое ощущение, что вот-вот – и задохнётся. Если задохнётся – хорошо. Не задохнётся – тоже, лишь бы Гию его таким не увидел. Гию-Гию-Гию, чистый-чистый-чистый и от которого у Ренгоку дома голова кружится-кружится-кружится – воля у него хорошая, в школе себя держит. Да только разойдутся, да только первая мысль – все, все, все, все пропало, больше вы за сегодня Ренгоку не увидите – в комнате запрется и будет сидеть тихо-тихо. Тихо-тихо-тихо, как могила. Темноту кабинки вдруг прерывает мигание фонарика – уведомление. Томиока: «Ты где? Успокойся, будь добр». Ренгоку уведомление смахивает и съезжает по стенке на пол. Какой же он, блять, идиот. А может, выйти? А может, Гию и плевать? А если плевать, то больно. А если больно, то вернуться бы домой. А если домой, то крики и ссоры. Из двух зол Ренгоку выбирает меньшее и до последних минут урока решает отсидеться в туалете. Потом – как пойдет. У него воля хорошая, вид, что все нормально, легко сделает. Томиока: «Это уже не смешно». Смахнуть. Томиока: «Выйди, я тебя жду». Опять. Томиока: «Да я же тебя за три секунды найду». Игнор-игнор-игнор. Томиока: «Сука, Ренгоку, я с тобой играть не буду, давай поговорим нормально». Ренгоку прокусывает губу до крови, открывает диалог и отключает уведомления. Плевать, что все прочиталось. Абсолютно плевать. Через пять минут дверь открывается, свет включается. — Ренгоку, тебе сколько? Пять? Восемь? — голос звучит совсем-совсем близко. И молчать, молчать, молчать. Молчать, потому что ты уже достаточно проебался за сегодня, а там Томиока шуршит одеждой, спиной опираясь об дверь. — Почему ты убежал? Думал, что я что-то сделаю? И Гию говорит, говорит, говорит. Кеджуро даже не вслушивается. Просто слушает – голос у него спокойный, такая услада для ушей, записать бы на диктофон и вечно вертеть в наушниках. Гию вообще мало говорит, каждая долгая речь – услада для ушей. — Ты ж мне тоже нравишься. Пиздец не проходит, его становится только больше. Ренгоку встаёт, замок поворачивает, опирается рукой о дверной косяк и открывает дверь. Нет, нет, Томиока это наверняка сказал, чтобы вытащить его. Вот все шансы были на это, другого быть не могло. Абсолютно никак, ни в коем случае, ни разу. Да только огонь у Кеджуро внутри уже погас – остались тлеющие теплом угольки. Так бывает всегда. Каждый вечер. Каждый раз после, например, слез и бушующих эмоций. — Я тебе что? — Нравишься. Ренгоку смеётся, качая головой и опуская взгляд в пол. А Томиока совсем-совсем близко, даже ближе, чем раньше, вот тоже опёрся об косяк и наклонился. А Кеджуро себя в руках держит. Держит, нельзя другому быть, по-другому – это крах, это все осколки в пыль, в крошку. Томиока наклоняется ближе, так, что глаза на уровне глаз. — Ты мне совсем верить не хочешь? Ренгоку чувствует его дыхание. Чувствует каждое слово губами, потому что расстояние – от силы сантиметра два. И тлеющие угли разгораются вновь, только другим пламенем, которому он позволял гореть только дома, только ночью, только в одиночестве. — Я, может, показывать не умею, но я серьезно тебя люблю. В ответ – молчание. Расстояние между губами – от силы миллиметров пять. И оба мнутся. Дверь со скрипом открывается, и Гию сразу же встаёт, отходя на два шага. Ренгоку хочет попросить его вернуться, видя перед собой только три пары ботинок – свои, гиювские и, видимо, Тенгена – в кедах со стразами при чётком дресс-коде ходить будет только он. — Ренгоку, ты себя плохо чувствуешь? — спрашивает Гию, скрестив руки на груди. — К медсестре не пойдешь? — Огонек-то наш заболел, что ли? — Узуй хватает Кеджуро за плечо и трясет. — Не, парень, уже не дело. Пиздец. Быть самым эмоциональным в классе и резко так взорваться, показав все наружу, и не отойти, а надо бы. А Томиока чувствует, что сам вот-вот разорвется. Актер он, называется – сам чуть не полыхает, потому что ближе х о ч е т, а нельзя-нельзя-нельзя, не при Узуе, не за две минуты до звонка. Ага, делай вид, что все хорошо, Томиока. Спроси, все ли хорошо, потому что по-другому нельзя, спроси, не заболел ли, а сам смотри с болью-сожалением. Отвратительно. — Н-нет, все нормально, — наконец произносит Ренгоку, мотая головой. Нихуя не нормально. Тенген отходит, пропуская Ренгоку к раковине, и тот кое-как умывается. Вода остаётся на прядях у лица, слепляет ресницы, едва-едва остужает лицо, пылающее жаром. Закатать рукава, смочить водой до локтя, кое-как промочить салфеткой руки... Томиока слегка покусывает язык, головой вертит, отгоняя ненужные мысли про Ренгоку, бросает взгляд в зеркало – и понимает, что сам тоже покраснел. — Вы тут либо поебались, либо Огонек заразный, а ты чет странно себя ведёшь, Топиока, — Узуй хлопает Кеджуро по плечу, когда тот выходит. — Не смешно. «А лучше б поеба...» Звонок сбивает Гию с мысли, и звонку он благодарен. * * * — Кеджуро, пойдем. Томиока кивком зовёт Ренгоку за собой, и руки держит в карманах кофты. — Иди. — Ты писал, что сегодня можем прогуляться после уроков. — Мне надо домой. Томиока смотрит на Ренгоку – уже не красного, без огня в глазах, каким он был после каждого насыщенного дня. Такой привычный, такой тихий, такой, каким Томиока его знает. Томиока только два года назад признал его своим лучшим другом. Полгода назад – понял, что влюбился – в его улыбку, в его волосы, всегда почему-то пахнущие костром. Два месяца назад – осознал, что любит его, не кричащего, без постоянной надобности что-то делать, спокойного, с искренней улыбкой. И восемь часов назад понял, что пропал. — Я тебя провожу? — Не надо. — Я хочу поговорить с тобой. — Как домой приду, напишу тебе. — Кеджуро, ты сам х о ч е ш ь побыть со мной? Кеджуро сглатывает, в голове вновь и вновь прокручивая фразу, в которой все было по-новому. Раньше Томиока его по имени не называл, раньше Томиоке было как-то плевать, хочет Ренгоку или нет, и с ним или с кем-то другим. — Да. Гию берет его за запястье и идёт чуть впереди, думая о своем. О том, как так получилось. О том, как быстро Ренгоку успокоился и снова засмеялся, и снова в книжку, книжку, книжку. А Ренгоку не может свести с Томиоки глаз. Потому что теперь ему можно. Потому что теперь это не будет выглядеть странным. Когда они выходят на безлюдную улицу, где редко проезжают даже машины и в конце которой – дом Кеджуро, Гию к нему подходит ближе, и открывает рот, собираясь что-то сказать. Но тему для разговора не находит. — Гию, ты серьезно меня любишь? — Я хоть раз врал тебе? — М-м... Нет. — Вот и все, — Томиока поддается вперёд, — стоп, постой. Ренгоку останавливается только через две секунды, и расстояние опять сокращается до нескольких миллиметров. Теперь жарко Томиоке, а Ренгоку уже не краснеет, не удивляется, не прячет взгляд. — Держишься? Мы ж совсем у дома, если что, убежишь. — Нет, я устал. — Бедняжка, — Гию цокает языком, обдавая Кеджуро холодным, сухим дыханием, пахнущим какой-то дешёвой жвачкой. И обнимает, скрещивая руки за спиной. — Отпусти. — Не нравится? — Вдруг кто увидит? — Никто не удивится, если узнает, что ты гей. — Жестоко. А тебя не парит? — Вообще нет. Близко, близко, горячо – каждое слово ощущается, словно его говоришь ты сам, а дыхание у Кеджуро сухое, словно ветер в жаркую погоду. Гию целует Кеджуро в уголок губ спустя минуту томительного ожидания и молчания. — Мы как дети, — усмехается Ренгоку, прикрыв глаза. — Есть такое. — Ближе не хочешь? — Так тебе же надо было домой, — Томиока усмехается, оставляя улыбку на лице. Ренгоку закидывает голову назад, понимая, что сам сейчас засмеётся. Истерически, может, нервно. — Тогда отпусти. — Нет, пойдем к тебе. — Меня отец засмеет. — Я зря на боевые хожу? — Сейчас никакие боевые тебе не помогут, если ты меня не отпустишь. Гию разжимает руки, расставляя их в стороны, и позволяет Кеджуро выбежать. Оба улыбаются, что твой кот в солнечный денек, и чуть глаза от удовольствия жмурят – ведь, как оказалось, все так легко разрешилось спустя несколько лет. Вот-вот, кажется, замурчат, хвосты переплетут сердечком и друг от друга не отойдут ещё недели две. Ренгоку, наклонившись, под рукой Томиоки проходит, а потом бегом – до дома. Бегом, как зверь от пожара, потому что сам не знает, что делать, а Томиока ему что-то один раз кричит, а потом – догоняет молча. Ренгоку убрать с лица улыбки не может даже тогда, когда почти подходит к подъезду, и опускает рюкзак, чтобы найти ключи. — Я просил постоять минутку. — Я спешу! — Ты меня так ненавидишь, да? Ты меня так не любишь? — Гию говорит специально грустным тоном, мог бы – ещё щенячьи глазки построил, да только не умеет. — Минуту и твой батя, и ты сам подождёшь, — и хватает Кеджуро за рубашку, наклоняя к себе. Миллиметров нет – только губы не соприкоснулись. Томиока ждёт секунд пять, а потом Ренгоку целует. Губы у него, почему-то, с привкусом все того же костра. Такого теплого, походного... Возле которого хочется сидеть долго-долго, петь незамысловатые песни и играть на старой гитаре. А у Томиоки – кровь, дешёвая жвачка и какая-то боль. Нет, серьезно, Ренгоку может поклясться, что весь Томиока на вкус, как боль. Не слезы, а с какой-то жгучей ненавистью, с остротой, колющей прямо в губы, и вовсе не солёной, не сладкой – и в тоже время не безвкусной. Гию отстраняется первым и вытирает рукавом губы. Кеджуро не верит и замирает с зажатым в руках портфеле. * * * — Ги-и-и-ию, пойдем! Ренгоку на Томиоке чуть ли не повисает, кладя голову на плечо и руками чуть ниже пояса обвивая. — Иду, погоди, только допроверю отчёт и машину заведу. — Ги-и-и-ию. Томиока одной рукой держит стопку скреплённых листов, а вторую на минуту убирает и гладит Кеджуро по волосам. Потом – дальше взглядом по строчкам бегает неспеша, пока Ренгоку просто молча его обнимает, прикрыв глаза. Да и Гию не против – пахнет Кеджуро уж очень приятно. Часы на стене размеренно тикают, и когда Томиока доходит до последней страницы, слегка касается ладонью чужой щеки и рук. Ренгоку тут же его отпускает, и Гию кладет свой отчёт, забирает ключи от машины и выходит из кабинета. — Как мы до такого всё-таки дошли? Ренгоку и Томиоке двадцать шесть. Ренгоку все также пахнет костром, а Томиока все также болью. — Понятия не имею, но мне нравится. Когда они оба доходят до машины, Кеджуро садится за руль, а Гию на задних сидениях разваливается, как на кровати. А ещё у него синяки под глазами как раз под цвет волос, сами глаза впалые и все движения вялые. Три движения – и они трогаются. А потом – тихая музыка, бубнящая из радио, и тихо посапывающий Томиока. Вырубился, наверное, от банального утомления. А Ренгоку все думает: как так получилось? Как так выходит, что он до сих пор после каждого поцелуя краснеет, как в первый? Как так? А потом, часа через два ненужного катания по городу, потому что Гию всё-таки заснул, Кеджуро останавливается возле новенькой многоэтажки спального района, где они ещё со студенческих времён, скинувшись, купили однушку. Ремонта там – ноль и ещё меньше, а точнее – из самого удобного там только два футона, табуретка и старый-косой стол, весь скотчем перемотанный. А смысл в этой однушке был только один – уединиться на общих выходных, потому что в основном жили у Урокодаки и отца соответственно. А потом можно было бы и продать такой же парочке, накопить на ремонт, квартиру получше, и съехать... Гию позади поднимается, потирая глаза. — Разбудил? — тревожится Ренгоку, поворачиваясь настолько, насколько это возможно, и выключая радио. — Не-а. — Тогда вылезай, приехали. Раз-раз-два-два – и они уже в своей потрёпанной и холодной однушке с чайником на полу и банкой кофе с двумя пластиковыми стаканчиками на столе. Вода тихо булькает, Томиока ложится на футон, подпирая голову рукой, и смотрит, как Ренгоку мается с кофе. Потом садится рядом с ним, протягивает стаканчик с обжигающим напитком и утыкается в телефон. — Кеджуро, вернись в реальность. — Поговорить с тобой? — Если хочешь. Но я бы просто помолчал. — Секунду. Прости, брат жалуется. Гию кофе даже глотнуть не может – уж больно он горячий, и остужается медленно, в то время как Кеджуро пьет большими глотками. Этой его способности Томиока всегда удивлялся – он же и кипяток пьет, как холодную воду в жару. Потом Ренгоку убирает телефон в сторону и поворачивается к Томиоке. Рукой касается черных прядей у лица, убирает их за ухо, а потом проводит по голове, спускается до хвоста и одним движением спускает резинку. — У тебя волосы уже форму поменяли, — пальцами расплавляет волосы, наклоняется ближе. — Ходил бы почаще с распущенными. — Неудобно. — А тебе прям так идёт! — на лице Ренгоку, поддернувшемся румянцем, так и сияет его улыбка – заразная, в словах слышная, которая может быть только у Ренгоку и только у этого Ренгоку. У Томиоки волосы послушные, так и струятся на плечи. А у Кеджуро почему-то сухие и пушистые. Он в этом каждый раз убеждается, когда так близко-близко к Гию наклоняется, утыкается носом в волосы, вдыхает запах – мятный шампунь, кажется – и перебирает пряди, иногда расчёсывает, если времени уж очень много. Томиока допивает кофе, ставит стаканчик на пол перед собой и от Ренгоку чуть отстраняется. — Разденься. — Ты спать собирался, нет? — Единственный источник тепла в этой комнате – ты, и все тепло уходит в одежду. — Как мило, — усмехается Кеджуро, снимая рубашку. — Комплименты делать не научишься? — Это не комплимент, мне холодно. — Тогда и ты разденься, мне жарко. — Тебе всегда жарко. — А тебе холодно. — Не выебывайся и ложись. Томиока руками обнимает Ренгоку за грудь, утягивает его на футон за собой и ногами обвивает. Кеджуро пробивает секундная дрожь, когда ледяные руки касаются ребер, и ещё секунда – когда Гию совсем уж близко прижимается, дыханием обдавая ухо. Опять через несколько минут раздается сопение – только на этот раз засыпает Ренгоку. И всё-таки пахнет он теплом, уверенностью и счастьем, а все это в костре трещит-зажигатся.