Hiccup

      Яркий свет студийных ламп слепит глаза, заставляя их слезиться, но помогает лицу в кадре смотреться лучше, поэтому приходится терпеть и смаргивать подступающую влагу. Цезарь в своей привычной зелёно-синей гамме походит на какого-то жителя затопленной Атлантиды, только неестественно белые зубы, обнажающиеся при наигранной улыбке, выделяются из идеального цветового сочетания. Китнисс теребит край очередного вычурно-капитолийского платья шедевра Цинны, пытаясь унять дрожь в ладонях, и хмурится, глядя куда-то перед собой. Обычно она скрывает эмоции — сегодня ей удаётся это с переменным успехом. Несмотря на неистово бушующий ураган внутри себя, Пит не выказывает ни одного повода хоть подумать о том, что он в смятении — расслабленно сидит на небольшом кожаном диванчике, закинув ногу на ногу, и лениво оглядывается вокруг. Операторы спешно поправляют провода, раскиданные по помещению, а где-то рядом суетится Эффи, сетуя на то, что они могут опоздать на поезд в Двенадцатый дистрикт. Уже завтра их ждёт фестиваль Жатвы, знаменующий окончание Тура победителей. Но сейчас на них направлено с десяток камер, и неизменный ведущий ждёт только команды режиссёра, чтобы начать выведывать подробности грядущего бракосочетания и прошедшего обручения «несчастных влюблённых». «I'll risk it all for you»       Первые ноты гимна Панема выводят обоих победителей из собственных мыслей: Китнисс часто моргает, пытаясь уловить фокус, и выпускает из ладони смятый край платья; Пит выдыхает, стараясь собраться с мыслями, и непринуждённо опускает руку на плечо сидящей рядом девушки, что слегка вздрагивает, когда ощущает прикосновение. По мнению Эвердин мелодия заканчивается слишком быстро, и Цезарь, вновь растянув губы в широчайшей улыбке, приветствует население Панема перед экранами. Мелларк моментально входит в «роль»: второй рукой сплетается пальцами с Китнисс и прожигает её висок влюблённым взглядом, от чего ей становится слегка не по себе, хоть за всё то время, что прошло с конца Игр, она должна была привыкнуть к подобным действиям Пита. Только после вынужденного предложения руки и сердца парень вновь охолодел, став похожим на того, кто вышел из капитолийского экспресса после победы на Играх.       По логике, после взаимного приветствия между гостями и ведущим должен последовать вопрос от последнего, но наполненную звуками электричества тишину студии прерывает громкая икота. Глядя на удивлённое лицо Фликермана, Китнисс не может сдержать неуместный смешок, а потом моментально поворачивается в сторону озадаченного напарника.       — Пит? — голосом, в котором можно прочесть улыбку, зовёт Эвердин. — Всё в порядке?       — Да, — отвечает парень, работая на опережение, но икает снова и рефлекторно хватается рукой за рот. «Fighting for my life, I couldn't breathe again»       Китнисс вновь смеётся, а режиссёр останавливает съёмку и просит одного из ассистентов принести стакан воды. С лица Цезаря моментально исчезает улыбка, сменяясь усталым недовольством, и мужчина вытягивается в своём кресле, прикрывая ярко накрашенные глаза. Лишь бедняга Пит чуть ли не синеет, икая так, что ему приходится подняться на ноги, чтобы не дёргаться на диване. Он разом опрокидывает появившийся на площадке стакан воды и замирает в ожидании результата. Но тщетно. Парень снова икает, вызывая у Эвердин новый приступ инфантильного хихиканья.       Девушка не хочет лишний раз смущать парня, а потому встаёт с места и присоединяется к компании Хеймитча, сидящего в стороне в тени софитов. Мужчина улыбается по-плутовски, глядя на Китнисс, что пытается отдышаться после приступа смеха, и, словив ответный взгляд, скрещивает руки на груди. Его глаза глубокие и проницательные, иногда видят такое, что недоступно никому. Но кто же обратит внимание на пьяницу-ментора, который всколыхнул воспоминания о себе всего населения Панема, лишь свалившись со сцены в пьяном угаре на Жатве? Вот и Китнисс улыбается, глядя на Хеймитча, не догадываясь, что уже давным-давно понял мужчина тогда, когда Эвердин в порыве гнева толкнула Пита на осколки вазона — мечтательный парень ей не безразличен. «Cause my heart belongs to you»       Эбернети аккуратно пригубливает из алюминиевой фляжки, когда к ним с девушкой приближается Мелларк, слегка покрасневший от задержки дыхания. Он протяжно выдыхает, наконец впуская в лёгкие кислород, и замирает, ожидая прекращения икоты, но она неумолимо возвращается, и Эвердин на этот раз не смеётся.       — Так что ты, Китнисс, говорила? — внезапно спрашивает Хеймитч, будто бы продолжая начатый диалог. — Хочешь с мистером Хоторном фамилию разделить?       Девушка недоуменно выгибает бровь, поджимая губы, и совершенно не понимает, к чему клонит ментор. Пит невольно выпучивает глаза, обращённые на мужчину, пребывающего в абсолютном спокойствии, и вновь икает, что с его выражением лица кажется ещё более комично, чем когда он это сделал в начале съёмки.       — Чёрт, — выругивается Хеймитч, вставая с места, подходит к парню и кладёт ему руку на плечо. — Говорят, чтобы человек перестал икать, его надо сильно испугать.       И он уходит из поля зрения Китнисс, которая недовольно хмурится над дурацкой шуткой ментора — всем и так понятно, что она сменит фамилию на «Мелларк», как бы ей своя и ни нравилась. И как бы её ни душило желание не проводить остаток жизни в крепких объятиях Пита.       Или не душило, а уютно сворачивалось противоположное ему где-то над сердцем, не лебезя в мыслях образами из подсознания?.. «I'm falling into new Without you, I can't sleep»       — Да что с тобой? — поворачиваясь к парню, нетерпеливо ворчит девушка, подсознательно пытаясь выместить на нём злость за собственное безволие. — Возьми себя в руки, …не знаю… на голову встань! Чем быстрее всё это кончится, тем быстрее мы окажемся дома!       — С радостью, — с ненамеренной враждебностью отвечает Мелларк, — только, если бы мог, давно бы сделал. Не тебе одной противно здесь находиться.       — Да, конкретно здесь, — произносит Эвердин, очерчивая рукой квадрат пола, на котором стоят два неудобных стула. — Именно в твоей компании, которую я вынуждена разделять до конца своих дней.       — Ну раз я так тебе противен, почему не прикончила меня на Играх? — наконец задаёт он вопрос, на который давно ищет правдоподобный ответ. — А?!       — Видимо стоило, — ставит точку она, сжимая кулаки до саднящих следов от ногтей на внутренней стороне ладони. — Но то, что заставляет тебя каждое утро переступать порог моего дома, тогда заставило меня вытащить ту чёртову горстку ягод!       — Жалеешь? — вскрикивает Мелларк, заглядывая в самую глубину этих пепельно-серых глаз, отбрасывающих серебристые блики в свете софитов.       — Нет, — чётко произносит Китнисс и срывается с места, обвивая шею Пита своими руками.       Прижимается крепко-крепко, чувствуя кожей тепло чужого тела и носом запах капитолийского парфюма, который так невыгодно контрастирует с родным запахом парня — пряная корица и свежий укроп. Наедине с Мелларком можно быть самой собой. Не мужаться как при матери и Прим. Не напускать серьёзность как в последнее время с Гейлом. Не быть псевдо-заботливой нянечкой как для Хеймитча. Можно снять все маски и обнажить душу. Но при этом на публике рядом с Питом Китнисс натягивает все маски, что только возможно: и счастья, и влюблённости, и самоуверенности, и довольства. От таких американских горок в общении с парнем подташнивает не по-детски. «I want you next to me»       А ещё Эвердин знает — Мелларк её любит так, как ни в одном дрянном капитолийском фильме не сыграли. Поэтому он всегда с готовностью отвечает на её спонтанные искренние объятия не-на-камеру. Поэтому он смотрит на неё взглядом щенка побитого, когда она не видит. Поэтому он чуть ли не профессионально скрывает свои терзания, которые с победы на Играх лишь обостряются. Поэтому новость о запланированном обручении застаёт его врасплох и вводит в прострацию. Он не раз представлял, как будет это делать. Только в его голове Китнисс улыбалась искренне, а не для того, чтобы убедить президента Сноу. Поэтому он любит Эвердин и не просит ничего взамен. Он просто рядом, и этого достаточно.       — А-а, Пит, разобрался со своей проблемой, — возникает будто из ниоткуда голос Эффи. — Тогда мы продолжим интервью.       Судя по отдаляющемуся звуку каблучков, Эффи спешит к режиссёру, оставив бывших трибутов в вакууме неловкости. Китнисс проводит пальчиками по пшеничным волосам парня, которые немного отросли за последние несколько месяцев, и отстраняется от ставшего привычным — за беспокойные ночи в поезде — тела. Улыбается рассеянно и произносит:       — Действительно, надо приступать к работе, если хотим успеть на вечер в поместье нашего горячо любимого президента.       Она целомудренно целует его в щёку и возвращается на съёмочную площадку, бросив на застывшего парня взгляд через плечо. Пит глубоко вдыхает: в мыслях — перекати-поле. Хотя нет, одна всё-таки возникает: «Лучшее средство от икоты — горячая ссора с любимой девушкой». Он усмехается, потирая место поцелуя, и присоединяется к компании девушки на диване, освещённом слепящими софитами.       И до тех пор, пока не прозвучит властный голос режиссёра, знаменующий начало эфира, Китнисс будет держать на лице маску отрешённости. Когда в тишине раздастся гимн Панема, девушка сорвёт её, обнажая на лице реальные эмоции, что гложат её. Но признать их даже мысленно — равносильно проигрышу. «Didn't wanna wake up 'less you were beside me»       — Заметил, как Китнисс сегодня хорошо вжилась в образ влюблённой невесты? — шёпотом произносит Эффи на ухо Хеймитчу, пока Цезарь смеётся над Питовой шуткой.       — А как тут не заметишь, — ухмыляется ментор и делает короткий глоток из фляжки. «Where are you now when I need you most?» The Weekend — «After hours»