Брак

Из-за бледности, непроснувшегося солнца, силуэт на балконе кажется почти черным. На первый взгляд вовсе трудно распознать принадлежность очертаний, но свисающие бинты, худые запястья, струящиеся волосы предательски выдают его личность. Казалось, что лёгкие вот-вот порвутся при глубоком вдохе из-за свежести утреннего воздуха. Однако эта атмосфера оскверняется клубящимся ядом, который пропускает через свою тушу суицидник, наслаждающийся медленным отравлением, лучами ещё не греющего солнца, порывами холодного ветра, уносящего на своих хребтах крупинки пепла. Слышался лишь шёпот ветвей деревьев, слившийся с тишиной воедино, но и это все стало ничем в сравнении с чужим голосом за спиной курильщика: - Чем же ты себя занял в столь ранний час? - создается ощущение, что фраза отдаётся эхом, отчего сердечный ритм сбивается. Достоевский ступил с порога балкона. Казалось, что сигарета тлеет быстрее, когда на неё падает взгляд суровых сливовых глаз. - Блять!.. - невольно роняет шатен, скрывая одну из рук за спиной. Дым предательски струится. - Любуюсь ранним городом, - произносится без колебаний. - Что-то не так? - “Серьёзно? Ты врёшь мне, да еще и так наигранно? Ты спалился, Осаму. Причём в прямом смысле”,- пробегает в голове русского. - Что-то я в этом сомневаюсь. После расстояние между супругами сокращается. Фёдор импульсивно перехватывает чужое запястье, изымая сигарету: - Не ври мне больше. Ты понял, Осаму? - источник ярких искорок меркнет в чужих руках, после отправляясь вслед за давно убывшим пеплом. Осаму в свою очередь лишь рычит, удаляясь с балкона. Достоевский усмехается глупости любовника: невнимательности и попытке вранья. Сейчас он облокачивается о перила балкона, наблюдая через толщу окна за мечущимся супругом из спальни в кухню. Брюнет предельно недоволен сокрытием такой важной, на его взгляд, привычки Дазаем. Он не любил скрытность, хоть и имел этот порок сам. Не любил сигаретный дым. Не любил прокуренный голос. Не любил. И хотел разделить с Осаму как можно больше моментов, поэтому никому и ничему не разрешит сокращать чужую жизнь. Его поведение вполне оправдывается банальной фразой "это же Дазай". Тот и впрямь может причинить себе вред буквально чем угодно, кучу раз затягивал в свои авантюры, которые обычно кончаются травмами. Все привыкли к отсутствию серьёзности этих замашек на прощание с жизнью, но Фёдор стал единственным, кто застал реальную. С посмертной запиской, слезами на глазах, с готовностью оставить обыденности жизни. Может иногда он и перебарщивает, чего Дазай принимать категорически не хочет. Детективу кажется, что ему не хотят доверять и это его оскорбляет. На лице Демона начинает игру тёплая усталая улыбка. Вскоре дверь балкона захлопнулась, по полу рассыпались бесшумные шаги: русский заглядывает в комнаты квартиры в поисках притихшего. Несмотря на конфликты атмосфера в их квартире не имела свойств накаляться. Она была похожа на пелену спокойствия, уюта, тишины, которую смели нарушать только томные голоса хозяев, поэтому действия пары никогда не были импульсивными и постоянно сглаживались. Гнев, недовольство, несогласие — все как у всех, но оно было тихим. А если инциденты случались, то воспоминания о них затерялись где-то глубоко в головах обоих, либо были вовсе стерты из-за страха потери умиротворения, которого так жаждали. Насупившийся из-за произошедшего Осаму занимал место на кухне, пребывая в полном негодовании и недоумении в сторону запрета. На каждый его вопрос он слышал лишь очередное:"Просто не делай так, хорошо?", что изрядно изматывало. Окунувшийся в свои мысли совсем не заметил худую фигуру в дверном проёме: - Осаму, ты обижен? - Дос садится на пол, рядом с кареглазым. Острый подбородок упирается в оголённное бедро, периметр которого нежно оглаживает ладонь. - Я не хочу ссориться, эй, ты слышишь, Осаму? Кудрявый пытается игнорировать, после продолжительное время смотрит на бледное лицо, вид которого очаровывает: сейчас он выглядит безобидно, по -домашнему, даже как-то теплее, с чем никто из имевших дело с Фёдором никогда бы не согласился. Дазай томился, запутывая пальцы в тёмных волосах. - Хорошо, этого не случится, но тогда ты извинишься и все мне объяснишь. Сейчас русского переполняет желание прийти в недовольство, но последствия он знал: они придут к полноценному конфликту и тогда просить прощения перед супругом будет труднее. Было дело, что как-то раз он совершил подобную ошибку, добившись этим полного игнорирования с чужой стороны, пока Достоевский перестал спать по ночам из-за "бесконечной работы", ложась под 6 утра. Бинтованный даже как-то признавался, что ревнует партнёра к ноутбуку. - Я просто.. - запинается русский, - мне не даёт покоя тот случай, - обронил с трудностью в формулировке. - Мм? - Петля... - пальцы разных рук сплетаются, а сухие губы целуют чужое серебряное кольцо. - Понимаешь, Дазай, ты..придурок. Веки карих глаз приподнимаются вслед за бровями. - Прости, я не так выразился. Однако, - усмешка, - от своих слов не отказываюсь. Этим я хотел сказать, что ты потрепал мне нервы своими проделками.. Во мне живет страх, что ты примешься за старое, а курение... С этими словами Дос закрыл глаза, сжимая ладонь; Дазай отвернулся, слабо потянул уголки губ, слегка обнажив белые зубы. - Я понял, можешь не продолжать, - глухое хихиканье. Он осознал, что груз вины на самом деле на его плечах, но ему даже не дают шанса заключить это вслух, и.. Фёдор садит парня на стол, приподнимая его за внутренний сгиб колен и бёдра, что тот не успевает опомниться, как на ухо льётся томный шёпот: - Ты же не против, если я немного изменю формат моих извинений. Все помнят Дазая, твердившего о ненависти к боли, отчего в их разуме возникала мысль о мазохизме, который их напарнику по его словам вовсе не присущ. "Хоть в чем-то он был нормальным," - обычно звучало в их головах. Но не думайте, что все так просто. Боль бывает разной, и от той, что была на покусанных Достоевским губах, детектив терял рассудок, что и происходило сейчас. Однако сегодня так больно не будет, это же извинения как-никак. Пассия невольно распласталась на поверхности стола, обмякая от чужих поцелуев груди и шеи, бинты которых демон стянул в порыве страсти. На поверхности тела остаются багровые следы, в то время как его продолжают обнажать, стянув нижнее бельё. Сливовые глаза замирают на секунду на нагом, их владелец закусывает губу в предвкушении. Сейчас он вскрывает презерватив зубами, медленно и неторопливо, прямо над лицом шатена с целью поправоцировать нижнего, чтобы тот тоже принял участие. Осаму принимает вызов, приподнимается на локтях, чтобы вцепиться в тонкую шею, отомстить. Демон рычит, его поймали, а он ожидал не совсем этого. - Пусти. - А если нет? - Осаму зализывает укус, притягивая одетого ближе к себе. - А если нет, то дальше всё будет выглядеть, будто это ты перед мной извинялся. От безысходности бинтованные руки падают; Фёдор ухмыляется победе, продолжая манипуляции с разогретым телом. * * * Сейчас они лежат уже не на столе, а на полу, потрёпанные, уставшие, но чертовски довольные. Осаму расположился на груди супруга, перебирая пряди чужих волос, наслаждаясь редким помыкиванием брюнета сквозь рыхлую дрёмку. - Я был бы не против, если бы ты всегда так извинялся. Не то, чтобы я хочу.. - прервался Дазай. Фёдор повёл бровью, садясь: - Перехочешь. Достоевский сильнее прижимает к себе бинтованный калачик, после поднимает его, направляясь в кровать. Шатен беззаботно расстягивается в руках, ткнувшись носом в изгиб чужой шеи. Фёдор плохо скрывает то, насколько он доволен детским поведением мужа в такие моменты и цепкими ручонками, скомкивающими его рубашку на спине. - Люблю тебя, Осаму, - сопение. Дос падает на лежащего, подминая под себя. Короткое хихиканье. - Я тебя тоже, Федя, я тебя тоже.