Бусидо

Журнал росписей для гильдейских мастеров лежал на входе немым предостережением. Все, включая неграмотных, ставили крестики по указующему жесту писца; проскальзывали в цех, остерегаясь лишний раз стукнуть деревянной подошвой; и там, в лязганье станков, безразличных к людским тревогам, позволяли себе обменяться быстрыми взглядами. "Повелитель... дважды за месяц... храни нас небо..." Правитель Когакё промокнул дописанное письмо, сложил три раза изящным для его мясистых пальцев жестом, запечатал, вложил в пенал и перевязал по всем правилам, но простым крученым шнуром, что указывало на вольность общения. Час назад ему доложили, что повозки въехали в Когакё, вернувшись из долгого путешествия. Сопровождающие и слуги правителя рассыпались по цеховым помещениям под ревностным присмотром начальников гильдии, и взгляд Аямаро безуспешно бродил по комнате, наконец обратившись к начальнику охраны. Тот, наклонившись, выслушал господина, принял пенал и передвинулся к сидящему поодаль мужчине не старше двадцати семи лет, с благородной осанкой воина и безупречно одетому. Врожденную красоту узкого твердого лица заметно портила печать скуки, верного признака умирания души. – Кюдзо-доно, ты можешь посетить северный торговый склад и дождаться ответа на письмо? – осознавая неподобающий для телохранителя характер поручения, Тессай не приказывал, а просил. Воин, помедлив, с достоинством поднялся. Тессай укорил себя за недостойную зависть: он и сам не прочь был размять ноги. *** Торговый склад располагался недалеко от гильдии. Внутри шла разгрузка, постепенно вовлекающая в круговерть всех рабочих склада; размещение товаров сопровождалось огромнейшей бумажной работой с подробной описью поступлений и выявленных дефектов. Юноша, отворивший Кюдзо боковую дверь в огромных воротах, предназначенных для въезда повозок с фарфором и шелком, был типичным представителем писцов – худым и нездорово бледным, днями лишенным солнечного света. – Слушаю вас, – голос был усталым и запыленным, под стать внешности. Кюдзо вручил письмо через порог, не желая окунаться в пересушенный, практически пустынный воздух хранилища. Не заставив себя долго ждать, слуга вернулся и подал ему объемный сверток. – Прошу. Кюдзо убедился в легкости ноши, пристроив ее на сгиб руки. Слова вежливости остались непроизнесенными – юноша без предупреждения хлопнул тяжелой дверной створкой самураю по косточке локтя. Руку прошило разрядом до кончика мизинца, и сверток шлепнулся на ребро ступени, отозвавшись тоненьким звоном. Кюдзо, опешив, вскинул взгляд. Лицо юноши выражало совершенное ошеломление, словно случившееся произошло без его ведома. В ужасе он дотянул замедлившую ход дверь на себя, грохнув упавшим засовом. Кюдзо, находясь в замешательстве, опустился на колено и принялся осматривать деформировавшийся сверток. Как честный человек, он не заглянул внутрь; так или иначе, истинный размер катастрофы мог оценить только конечный получатель письма. Изнутри склада донеслось еле слышное поскуливание. Кюдзо потянул плотно закрытую дверь, потом постучал. – Открой. Я не сержусь, – добавил он, потому что судорожные, по-собачьи подвывающие всхлипы из-под двери стали громче. – Я сейчас... Подождите!.. а-ах!.. умоляю!.. – пронзительная мольба в голосе сделала его отчаянно-звонким. Кюдзо отошел на несколько шагов, вежливо лишая себя возможности слышать сдавленные рыдания, и принялся ждать, пока его впустят. Его неспешные размышления вылились в два практических аргумента по связи баланса меча с чистотой удара, которые он собирался привести в пример городским мастерам, когда дверь открылась. Неосмотрительный виновник повис на засове, проявляя запоздалую осторожность. Мокрые ресницы подрагивали, словно крылья бабочек, пойманных росой и напрасно тщившихся взлететь. – Простите меня! – воскликнул он. – Я хотел закрыть дверь и не понял, что вы находитесь на ее пути. Простите, прошу, простите! Очень больно? Вопрос был бестактен, но задан с искренним участием. – Нет. Стекло разбилось. – А, пустое. – Юноша зацепил за локоть хорошо одетого человека, по виду раза в два старше, и велел: – Упакуй и принеси уважаемому самураю фарфоровый сервиз из отобранных мной, немедленно. Кюдзо проводил слугу взглядом. – Как ваше имя? – спросил он, переходя на более вежливый слог. Юноша всплеснул руками. – Как бестактно с моей стороны не представиться! Мне снова придется просить у вас прощения. Я Укё, сын правителя Когакё. Кюдзо устыдился – Укё имел право ждать, что его знают в лицо. – Мои извинения, – он склонил голову. Укё замахал руками. – И думать не смейте! – вдохновенно произнес он. — Вы приносите столько пользы отцовскому дому! Я считаю за святую обязанность оказать мелкую услугу человеку, который хранит покой моего отца. Цепкие выпуклые глаза юноши рассматривали самурая с нескрываемым интересом и уважением. Подбежал слуга, и Укё, самолично переступив порог, с поклоном передал Кюдзо идентичный предыдущему сверток. Тонкая, изрезанная бумагой рука коснулась перчатки самурая и задержалась, не решаясь оставить на его милость хрупкий фарфор. – Их всего два, – просто сказал Укё, вежливо прикрывая лицо рукавом, дабы дыхание не осквернило собеседника, – если бы я знал – привез бы больше. Лиловые, как лепестки глицинии, глаза искрились непролитой влагой, и в какой-то миг Кюдзо осознал, что Укё смеется. Хохочет, едва сдерживаясь, жалобно вскинутыми бровями, наморщенным носом, слегка подрагивающими пальцами. В силу молодости он относился к испорченным вещам просто. Молодой торговец отвернулся распорядиться почтительно изогнувшимся слугой и не заметил мелькнувшей на лице самурая улыбки. Улыбка эта была такова, что всякий человек с гордостью поведал бы о том, что стал ей причиной. Настолько была она прекрасна.