в страницах жизни

Так сложно быть другим. Быть не тем, кем хотят тебя видеть твои же родители, чувствовать себя лишним, просто потому что мысли в твоей голове танцуют не танго, как у всех, а венский вальс, просто потому что ты дышишь как будто по-другому, тяжело и спокойно, как будто спишь. Под веками сияют только твои звезды, внутри целая скрытая вселенная, которую не видит никто, а ведь если посмотрят, хоть краем глаза, хоть бросят взгляд мимоходом — испачкают черными брызгами, испортят, сломают. Это не для них. Внутри под сердцем огромный космос, только твой, который хранится только для «того самого» человека, чтобы подарить ему всё, отдать до последней капли падающей звезды. Чувствовать связь с природой, прикасаться пальцами к шершавой коре, прикоснуться лбом, чтобы почувствовать связь с прошлыми веками, с теми временами, что пережило это создание природы, дар свыше, лишь небо знает, кто под ним признавался в любви, расставался, учился, жил. Кто здесь любил жизнь. Подушечки пальцев скользят по ажурной каемке белой тарелки, что выглядит потрепанной жизнью, ощупывают ее, оглаживают с любовью, Сокджин со вздохом ставит тарелку в сушку и тяжело дышит, закрывая глаза и окунаясь с головой в свой собственный космос, поправляя рукой сползшие на глаза пряди давно не стриженных волос, что лезут на глаза, щекоча ресницы чуть посеченными кончиками. Закатное солнце сквозь кружевные занавески щекочет тело сквозь белую футболку, откидывая долгие тени на предметы. Вся кухня — маленькая, тесная, светлая — светится розовыми бутонами заката, целует мягко, ощупывает нежно. Сокджин щурится, улыбаясь закату. Так просто быть, так просто жить. Так просто быть человеком, об этом не стоит забывать. Солнце уходит, приглашая на сцену главную актрису ночи — луну. Она смеется, холодным светом освещая одинаковые квартиры-студии многоэтажек, зазывая детей в кровати, убаюкивая их, даря наслаждение во сне. Сон во время бессонницы — роскошь, Сокджин загадывает желание под падающую звезду — заснуть хотя бы до утра, но звезда поблескивая скрывается, не исполняя заветные мечты. В тонких пальцах снова карандаш, что выводит строчки по пожелтевшей бумаге, слова, аккуратно складывающие в строки, но бесполезные стихи о безответной любви убираются в потертую папку с надписью: «Для тебя, Джун-а». Эти письма никогда не дойдут до своего адресата. Фонарь под домом отбрасывает желтые теплые тени на потолок, глаза не смыкаются, сон не идет. Прибегать к снотворному не хочется, после него веки болят нещадно, кости ломит, но внутри все так болит и сворачивает в тугой узел органы до боли, слезы катятся по щекам прячась в висках, играясь в прятки друг с другом. Смыкать веки в надежде заснуть, погрузится в мир сновидений — мечта, пусть в сознании не будет цветных снов, просто хотя бы дать отдохнуть глазам, что погрязли в сером бытие. В крови недостаток гемоглобина от чего лицо кажется совсем белым, мертвенно бледным, в лунном сиянии светится изнутри, кожа прозрачная совсем, тонкая, капилляры и вены просвечивают сквозь нее на запястьях и выше, опутывая все тело сине-зелеными путами. Его глаза закрываются только под лучи рассветного солнца, от резей под веками хочется плакать, но слезы лишь сильнее вонзают кинжалы в глаза. Колени прижимаются к груди, руки сцеплены в замок, он закрыт, как бутон, но не верит, что может когда-нибудь расцвести пышным пионом или розой, хоть незабудкой на соседской клумбе. Сквозь пелену звенит будильник, он навязчивый, ненужный, бьет молоточками по вискам, разбивая голову на тысячи стеклянных не отточенных волнами острых осколков. Но Сокджин открывает глаза, сквозь ресницы разглядывая затянутое кучевыми облаками небо. Воздух разрезает еще один пронзительный звук телефона — ежедневный прогноз погоды:

«Сегодня дождь: не забудьте зонт. В такую погоду желательны объятья! Температура воздуха около 27,9 градусов Цельсия, ветер северо-западный 2,1 метра в секунду. Хорошего дня!»

Джин любил и ненавидел июль. Самый дождливый месяц в году, забирал на себя солнечные дни, но духота, стоящая перед дождем, выбивала любое желание жить, но возрождая жизнь холодными каплями, падающими на лицо, на оголенные руки. Касания дождя можно было сравнить с объятьями, Джин был готов молиться на то, как прохладные капли стекают с волос по его профилю, срываясь с кончика носа на пухлые губы. Любить дождь, любить эту прохладу, что дарит нам природа.  — Желательны объятья, — усмехается Сокджин, — найдите человека, который захочет меня обнять. Он смотрел как тает лед в его стакане, как конденсат стекает по тонким прозрачным стенкам, оставляя серые разводы на отглаженной белой хлопковой скатерти. Пятно плыло от нитки к нитке, но Сокджин просто завороженно смотрел как оно расползалось, не предпринимая попыток остановиться. Какой смысл? Все равно как лететь с обрыва и лишь молиться, что гравитация пощадит тебя, оставив в живых. Работа встретила душным помещением и душными людьми. Джин никогда не был своим в компаниях, он был обособленной частью всего. Как небольшой остров, до которого можно добраться, если немного постараться, протянуть руку, ударить веслом по воде, оттолкнуться навстречу, сделать глубокий вдох и нырнуть в глубину, чтобы затем упасть в пучину чувств: дружбы или любви. Буквы монитора врезались в глаза и плыли, смешиваясь в одно слово на неизвестном языке, маленькие ножички продолжали мучить глаза, но работы впереди было так много. Еще минимум три огромных главы, которые нужно было отредактировать. Тучи сгущались все больше за окном небольшого офиса, по воздуху пробегали электрические разряды предстоящего ливня. Дни текли тягуче, как патока, собирая в себе еще больше боли, которая грузом ложилась на сокджиновы плечи, но хоть от этой тяжести спина ныла, а голова раскалывалась от недостатка сна, он все еще шел вперед, пытаясь самостоятельно сбросить этот вес со своих плеч. Но не получалось. Ничего не получалось. Его отбрасывало в тот самый момент, когда все в его жизни так стремительно покатилось по наклонной.

Воспоминания: май этого года Конец мая встретил Джина улыбкой одного из писателей, с котором его издательство хотело подписать контракт. Ким Намджун с его философскими текстами вызывал у Сокджина противоречивые чувства, с одной стороны ему нравились книги это парня, но с другой для понимания они были сложны для среднестатистического человека. Его синтаксис, эпитеты нравились Джину, книги Ким Намджуна были живыми, они были людьми, это были те самые книги, прочитав которые чувствуешь, что обрел нового друга и интересного собеседника. Сам писатель Ким был очаровательным брюнетом с не менее очаровательными ямочками, он был тем-самым-ботаником-из-твоей-школы-но-сексуальный-как-бог. С ним всегда были очки в роговой оправе, которые подчёркивали янтарную глубину его глаз. Это цвет того янтаря, что был найден спустя сотни лет, золотисто-прозрачный с медовыми прожилками внутри, тот самый янтарь, в котором много лет назад потерялись лепестки какого-то цветка, тот самый янтарь, который на солнце, будто карамелью, тёк в глубину души. — Здравствуйте, — неловко поздоровался объект мыслей Джина, он поднял взгляд натыкаясь на чуть смущенного Намджуна, — вы не подскажете, где найти главного редактора? — Он сидит перед Вами, Намджун-щи. Чем могу быть полезен? Намджун смутился, на его ушах чуть заметно расцвела роза, она лишь показала лепестки, но затем снова спряталась за уверенностью во взгляде. — Я бы хотел обсудить, ну, редакцию моих книг, господин Чхве сказал, что я могу найти Вас и поговорить, — Намджун задумчиво поправил сползшие на нос очки и улыбнулся, обнажая ямочки, что сразу же симметрично проявились на его лице, — как насчет кофе? — Я напишу Вам, как буду свободен, хорошо? — Сокджин улыбнулся теплой улыбкой старшего хёна, — Я думаю, так будет лучше. — Нет, Вы не поняли, — Намджун бросил легкий взгляд на бейж, — Сокджин-щи. Как на счет кофе прямо сейчас? — Намджун шкодливо улыбнулся, как школьник, склонив голову на бок, еще раз показывая всему миру ямочки на своих щеках. — Сейчас? — Джин хотел заикнуться, что у него работа, но последние полчаса он просто сортировал папки своего рабочего стола, поэтому он лишь привстал, чтобы выключить ноутбук и накинуть на плечи пиджак, — ладно. Сейчас. Как Джин понял потом, Намджун умеет выбирать кофейни с поистине хорошим кофе, таким, каким нужно. С нужной прожаркой, который оставлял легкую горечь на языке, что перекрывалась потом сливочно-молочным вкусом и лёгким жжением корицы. Все было так как нужно, все шло по плану, Джин не был глупцом, чтобы думать, что Ким Намджун позвал его на обсуждение редакции его книг. Это были глупости, такие требования удобнее выслать электронным письмом, чем рассказывать, запинаясь об свой язык, путаясь и смущаясь. Джин вовсе не был глупцом, и не был тем, кто влюбляется с первого взгляда. Он в такую любовь не верил вовсе. Но это был первый раз, когда Сокджин запутался на страницах своей истории. Тогда ночи были темными и звёздными, по крайней мере Намджун верил, что за блеском сеульских многоэтажек сияют самые яркие звезды, что где-то там выше, на звездах танцуют мысли, хороводами кружась, охраняя тайну мирозданья. Май подарил им встречу, которая привела их обоих в тупик, как бы не было жаль. Тогда Ким Намджун и Ким Сокджин встречались каждую неделю, исследуя новые места Сеула, забредая в новые маленькие уютные рестораны, где стукались пальцами и улыбались так искреннее, что их улыбки тысячами отражались от стекол и разлетались по миру миллионами бабочек. Это была еще не любовь. Это было еще нет. — Твои пальцы красивые, я бы хотел увидеть, как ты пишешь, — Намджун погладил его костяшки, а затем снова взял чашку американо в руки, — например, даже не знаю, хотя бы пометки к редактируемым романам. Я просто хотел бы посмотреть, как ты держишь карандаш. Я сумасшедший, да? — Он усмехнулся и снова уткнулся в чашку. — Намджун-а! Это нарушение личных границ. И да, ты сумасшедший, и не обижайся! Определенно, это была еще не любовь. В июне все оставалось прежним, но Сокджин отчаянно чувствовал перемены в своих касаниях, он отчаянно чувствовал тягу к полету своих мыслей, он чувствовал, как его тело как будто становится невесомым, что еще секунда и он сможет взлететь к космосу познать его глубокие тайны, он сможет быть Человеком, знающим мир. Тогда он в первый раз взял в руки карандаш, с целью написать что-то. Это первое творение было смешным, может даже чуть нескладным, но полностью пропитанным эмоциями, это было сотканное из слез и чернил стихотворение. Вселенная дрожала, по коже струились мурашки, когда Джин перечитывал его, но откуда в нем, обычно пассивного к эмоциям, разродились такие чувства, откуда эта сила, что заставила его взять и написать строки, посвящённые кому-то. Прикрыв глаза, он попытался уловить образ, на секунду появившийся в его голове. Но тот эфемерной дымкой. Растаял. Намджуна в жизни было много: в инстаграме, в издательстве, в мессенджерах, в кофейнях. Он был в каждой материи существования. Он появился и в сокджиновой квартире. Его там не должно было быть, но он, удивительным образом, вписался в интерьер, как будто был его частью, как будто, так и должно было быть. Он просто зашел отдать зонт, только и всего. Но сама судьба послала Хранителя Сокджину — Намджун вошел в квартиру в тот момент, когда он был нужен.  — Джин-хён, я принес зонт, оставлю здесь ладно? — Намджун улыбался надеясь, что Сокджин почувствует его улыбку сквозь стены, километры, вселенную. — Да, привет, положи около… — голос прервался. Надломился и прекратился вовсе, смешиваясь грохотом падающего тела. — Хён? Блять, хён! — Намджун тряс его за плечи, но они лишь дергались по инерции от его толчков, а голова безвольно болталась. Пока одной рукой Джун набирал номер скорой, другой пытался прощупать пульс на тонкой шее. Вена под пальцами слабо пульсировала, но все еще билась. — У пациента есть какие-то отклонения? — женщина аккуратно прощупывала пульс на запястье Сокджина, затем легко ударяя его по щекам, — давление пониженное, пульс слабый. — Послушайте, я не знаю, он не посвящал меня в такие аспекты его жизни, я лишь знаю, что он пьет регулярно таблетки, не знаю от чего. Дальше его не слушали. Джина просто увезли. Когда Сокджин очнулся, за окном было темно, но ясно. Звезды светились ярко, мешаясь в созвездия. Катетер в вене жутко мешал, зудел, было огромное желание выдернуть его к чертовой матери, но эта ситуация была слишком привычной, чтобы жаловаться. Белый потолок с флуоресцентными лампами отражал свет желтого фонаря на улице рядом с палатой, все было так обыденно, но странно, последний раз до такого Сокджин себя довел на третьем курсе университета, когда расстался с парнем и из-за подавленного состояния своей души забыл принять таблетки, но сейчас все было загадкой. — Видимо, я почувствовал себя слишком живым, чтобы забыть, что я наполовину призрак. На соседней тумбочке лежал его телефон и записка, на стуле висел его любимый свитер и последние рукописи Ким Намджуна. Ким Намджун. Он был там, когда Сокджин терял сознание, поэтому Джин сейчас, возможно, жив, и возможно, в порядке. Сокджин помнил свои последние мысли и забытие в обмороке. Свои мысли о Намджуне. О нем, как возможно, было бы прекрасно проснуться с ним дождливым утром и не чувствовать себя одиноким, может быть Намджун, как голубая фея из сказки про Пиноккио, сможет превратить его в настоящего мальчика. Ведь хочется быть настоящим. Лист с оборванными краями, видимо вырывали в спешке, заманчиво шелестел от ветра, обдувающего комнату из приоткрытого окна.

«Напиши мне как проснешься. Ким Намджун»

Сокджин: Намджун, я в порядке.

Намджун: Хён! Я испугался за тебя, все точно хорошо? Я принес тебе мои новые рукописи, чтобы было не скучно :)

Сокджин: да, я увидел. Спасибо, Джун. И за то, что привез в больницу тоже. Правда спасибо.

Намджун: почему ты упал?

Джин отложил свой телефон на подушку — сообщение висело непрочитанным. Правду говорить не очень хотелось, это не смертельная болезнь, с ней вполне можно было жить, но не хотелось выглядеть еще более слабым, чем Сокджин из прошлого в обмороке. Сокджин: не думаю, что это важно. Спасибо за свитер.

Намджун: кончай меня благодарить. Ты не скажешь почему потерял сознание? Если не хочешь, я не буду настаивать.

Сокджин: не очень хотелось на самом деле. Уже поздно. Ложись спать, Джунни. Я отключаю телефон.

Намджун: спокойной ночи, Сокджин-хён

Сокджин откинулся на подушку, снова уставившись в потолок, в его груди снова пульсирующий шар щекотал нервы, снова появилось желание писать, но в руке был катетер и двигать пальцами было больно, но Джин, зажмурившись, дотянулся до тумбочки чтобы взять листы бумаги (рукописи Ким Джунни) и карандаш. Он снова писал, хотя не считал себя способным. Волна голубого блеска захватила его с головой, он утопал в эмоциях, а голове раз за разом, будто громом, прокатывалась фраза «спокойной ночи, Сокджин-хён», как будто Намджун был рядом и произносил ее своим глубоким голосом, как будто он был рядом. Как будто он был осязаем, но… Но он был всего лишь дымкой из синих огней подсознания. Возможно, это было начало. Но это была еще не любовь. Это творение было лучше предыдущего, знал бы Сокджин, что это лишь начало дороги из рифм и строк, только бы он знал. Когда Намджун видел Сокджина, ему было хорошо. Нет это был не тот случай, когда от красоты и сексуальной энергии можно было падать в обмороки, это было не совсем так. Джин манил своей мягкой аурой, но жестким стержнем, он был удивительным, он таким казался, а то что происходило между ними было странным? Возможно. Но было так хорошо. Пожалуйста, пусть всегда будет так хорошо. Июнь унес легкую прохладу ветра, подарив Сеулу сезон дождей и убивающей жары. Джин всегда любил июль. Но только не этот. Осознание пронзило его сердце стрелой ночью. Сокджин проснулся от ощущения возбуждения, все его тело окутала теплым шелком нежность. Он протер глаза, пытаясь вспомнить, что ему снилось в тот момент. Но видение снова голубой дымкой витало рядом, что протянуть руку — и поймаешь. Ловить ветер руками — странно, но Джин пытался ухватить за край и вспомнить, что его гложет уже около месяца. Сквозь пелену сна, он подумал, что, может быть, хотел поговорить об этом с Намджуном. С Намджуном. Эфемерная дымка начала обретать свои очертания, вихрем кружась вокруг его кровати, сквозь нее уже были видны русые волосы, разрез глаз и его чертовы ямочки, затем его образ уже стоял около кровати, нагло ухмыляясь. Вокруг проносились воспоминания, и Сокджин все понял. Любовь была осязаемой. — Ты влюблен в меня, Сокджин? — призрачный Намджун ласково смотрел на своего хёна, он был как живой, совсем как настоящий. Но он был сном. — Я влюблен, Намджун, — прошептал Сокджин и закрыл свое лицо руками. Влюблен. Влюблен. Влюблен. Это слово странно перекатывалось на языке, но как бы не хотелось Сокджину, это было правдой. Он вспоминал все их походы в кофейни и прогулки по паркам, он пытался понять в какой момент Вселенная перевернулась, взорвалась, треснула, что в сокджиновом сердце появилось это чувство к другу. Было странно осознавать, то, что он спустя несколько лет после неудачного опыта был снова влюблен. Красиво слово. Не было того момента, когда все пошло немного не по дружескому аспекту, возможно, они сразу были назначены друг другу судьбой, но в упор не замечали мелочей. Не замечали касаний и взглядов, когда их дружба стала такой? Они знают о друг друге мало, но в тоже время много. Сокджин не понимал. А еще он не знал, чувствует что-то Намджун, или лучше сейчас убить росток любви в своих легких, не дать прорасти чувствам по венам в мозг, чтобы окончательно не превратиться в тень. Неизвестность пугает. Возбуждение неприятно давило, но Сокджин еще не настолько упал в омут, чтобы дрочить на своего друга. Следующие две недели июля Сокджин только редактировал новый роман Ким Намджуна, герои которого никак не могли разобраться с чувствами, наивно бегая по окружности, цепляя за остатки прошлого. Эти недели он проводил с Намджуном, они все еще были близки, они были рядом постоянно, со стороны казалось, что их отношения уже давно перешли черту дружбы, но они были друзьями. В один вечер в квартире Намджуна, после просмотра очередного тяжелого для понимания фильма они сидели рядом, бедро к бедру, Сокджин впервые почувствовал желание обнять Намджуна так сильно, даже если он будет ворчать, что сейчас он слишком погружен в раздумья из-за фильма, Джин бы все равно обнял его так сильно, прижался бы щекой к груди, просто слушал как размеренно бьется его сердце, отбивая секунды их жизни, отбивая счет. Затем бы он прижался щекой к щеке, почувствовал небольшую щетину, которая была естественной к концу дня, он бы просто сжал бы его в своих объятьях так сильно, что у Намджуна даже не возникло мысли, что он нелюбим. Господи, Сокджин только сейчас понял, как он его любит, как он на самом деле его любит. А затем они заснули, Намджун просто положил голову ему на плечо, а тот, в свою очередь, положил свою на джунову пушистую макушку, Сокджин просто погладил ладонь Намджуна, а затем погрузился в глубокий, спокойный сон. Когда появились первые проблемы со сном, Сокджин не придал этому значения, подумаешь, засиделся допоздна, но вот он все чаще брал в руки карандаш и бумагу, на бледной коже под глазами появлялись синяки, которые с трудом скрывал консилер, Джин осознал, что попал так сильно.

Конец воспоминаний. Сейчас: вторая половина июля.

Все приобрело масштабы личной вселенной Ким Сокджина, что делать дальше было неясно, папка со стихами заметно выросла в размерах, стихи появлялись там с периодичностью, они все, абсолютно все были обнажены, в них были те чувства, о которых мог позавидовать любой человек. Сокджин путался в своих эмоция, он медленно шел ко дну, он падал вниз. Но Намджун был рядом. Этого пока что было достаточно. Сам Ким Намджун понял, что в его сердце что-то пошло не так, когда он чувствовал размеренное дыхание спящего хёна на своей голове. В голове щелкнула вспышка — он аккуратно поднял голову, чтобы не разбудить Сокджина и уложил его на диван, заботливо подложив подушку — так ему будет удобнее, диван был узким, но Намджун все равно лёг рядом с ним слегка прижимая его к своей груди. Сокджин этого не почувствовал — он слишком крепко спал. Утром Намджун встал раньше — Джин ничего не узнал. «И слава Богу», — подумал Намджун. Как герои того самого Намджуна, они ходили вокруг заветных слов, но молчали. Делать первые шаги — страшно, рядом больше нет мамы, которая поймает в объятьях если оступишься, не поцелует разбитую коленку. Здесь ты один на один с собой и своими чувствами, ты сам выбираешь: идти тебе дальше, прыгать ли тебе в пропасть, зная, что можешь оступиться, или наоборот разогнаться так сильно, оттолкнуться ногами от земли и полететь выше, выше, чем то состояние, с которого падал. Они оба были влюблены. И оба так запутались на страницах собственной истории. — Сокджин, ты выпил таблетки? — Намджун оказался над головой Сокджина, который склонился над ноутбуком, заканчивая редакцию главы все того же Ким Намджуна. — Привет, Джун. Да, выпил, — Джин вздохнул и потянулся — ноги затекли от долгого сидения, — ты запомнил? — Да, ты пьешь их раз в сутки примерно в обед, — Намджун улыбнулся, всматриваясь в лицо чуть смущенного вниманием хёна, — ты всегда был таким бледным, да? Кожа Сокджина была фарфоровой, почти прозрачной, на веках паутиной просвечивали капилляры, но каждый раз покрывал свое лицо тонким слоем тонального крема — людей пугали его глаза, ему говорили, что синие путы на глазах выглядят ужасающе, и уже как несколько недель (месяцев, лет) он тщательно закрашивал то, что отличало его. — Да, у меня ведь малокровие, — Джин небрежно сказал это отвернувшись к ноутбуку снова, внутренне давая себе пощечину за свои же слова. «Он посчитает меня слабым», — сказал себе Сокджин. Но снова повернулся к Намджуну и легко улыбнулся: ничего такого, верно? — Понятно, хён. Почему ты сразу не сказал? Я бы знал, что с тобой делать, если ты снова решишь потерять сознание на время, да? — Намджун подмигнул, обнажая свои ямочки, — может, хочешь пообедать? Я, когда шел сюда, заметил новое заведение. Не хочешь попробовать? Сокджин улыбнулся в ответ, вставая с удобного места. Пока он может быть рядом, пусть как друг — он будет и плевать, что это лишь ухудшает его состояние, плевать, что так возможно будет хуже. Сейчас он хочет быть рядом. Наедине с тобой, Намджун. Быть рядом, быть вместе — этого так хотелось, но ни Сокджин, ни Намджун не получали этого в той мере, в которой бы хотели. Они могли бы, если бы раскрыли глаза и посмотрели бы перед собой, заметили в прячущимся взгляде то, что так давно искали в других, что так давно хотели друг от друга. Тот день, когда Сокджин решил во всем сознаться, он помнит так четко, хотя предпочел бы забыть. Тот пик отчаяния и любви, когда без Намджуна он мог растаять, разбиться как хрустальный цветок, просто сломаться, не выдержав давления на себя и на свое слабое сердце. Ему так хотелось Джуна: везде, всегда, его всего. Душу, тело, мысли, хотелось его всего, хотелось его любить, быть его музой, тем самым. Но тот день на календаре запачкан черными красками, этот день был вычеркнут из жизни Сокджина, но, увы, не из его памяти. Тогда уже дни были короче, чем раньше, темнело гораздо быстрее. Сокджин шел к Намджуну на еженедельное субботнее кино, с четким осознанием того, что он во всем признается ему, что он расскажет ему о своей глупой, но совершенно не детской влюбленности. Он знал, что еще буквально пара поворотов, и он окажется около дома Намджуна, где Джун должен был его встретить. — Куда-то спешишь куколка? — грубые ладони зажали ему рот, не давая не проронить ни звука, — не хочешь развлечься? — мужчина развернул Сокджина к себе лицом, — так ты парень… Будет интересней. Спустя время Сокджин понимал, что ему никогда не было так страшно, что он никогда не чувствовал, как его слабое сердце бьется так быстро, отбивая по ребрам неведомый ритм. Тогда Джин, что есть силы, укусил руку того мужчины, чтобы освободиться и добежать буквально сто пятьдесят несчастных метров до нужного дома, до нужного человека, который может его защитить. — Отпусти! Твою мать, отпусти меня, — попытался прокричать он сквозь сжатые пальцы, сквозь грубую мозолистую руку, кусаясь и брыкаясь в надежде отдавить насильнику ногу или заехать по яйцам, но тот держал его крепко, явно не собираясь отпускать. — Молчи, сука, — мужчина грубо развернул его, приложив лицом и виском об грязную кирпичную стену, — будь хорошим мальчиком, просто молчи, получи удовольствие, сученыш. Тогда будет не больно. Перед глазами все плыло от удара, цветные пятна никак не хотели уходить из-под век, Джин не видел ничего, не чувствовал ничего, кроме тошноты и грязных рук, которые пробирались под его водолазку, сильно сдавливая бока. На глазах выступили слезы: как после этого всего он может надеяться хоть на секунду, что Намджун полюбит его в ответ, когда он вот такой: грязный, испорченный, испачканный. Сокджин попытался лягнуться еще раз, попадая по коленной чашечке насильника, и, пока тот пытался подняться, Джин оторвался от стены и прошел несколько шагов в сторону спасительных зданий, голова кружилась нещадно, где-то там далеко вибрировал телефон — Намджун беспокоится, почему он так долго? Хотелось бы, чтобы как в добрых фильмах и книгах, чтобы Намджун спас его, но Джин слышит не ласковый голос Намджуна, а голос того ублюдка. — По-хорошему не хочешь значит, да, блять? — мужчина снова ударяет сокджинову голову об стену, зажимает его руки над головой, — будет по-плохому. Он сдергивает с него брюки одним движением вместе с бельем, Сокджин теряется, он не чувствует ничего, перед глазами темнота, только чувствует как слезы градом катятся по его лицу, он ничего не может сделать, абсолютное ничего, только стоять, надеясь на помощь Бога, прохожего, кого угодно лишь бы ему помогли. Но все что он чувствует в следующую секунду — это боль в пояснице и ниже, как по его бедрам начинает стекать что-то теплое. Он его порвал: этот уебок, блять, его порвал. Сокджин не чувствовал ничего, кроме грубых рваных толчков сзади, он слышал, как тот «человек» стонет: «ты хорошо принимаешь, сука», а затем как спустя несколько минут выстрелы спермы обжигают его нутро. Этот мужчина его бросает — он падает на грязный асфальт, чувствуя, как из него вытекает кровь, перемешанная с чужой спермой. У него нет сил. Он просто порванная, грязная кукла, он не может ничего, только ронять слезы на землю. Он пытается набраться номер, Намджуна, но перед глазами все двоится, он не может попасть по дисплею. — Алло, хён? Где ты, тебя долго нет! — голос Намджуна теплый, заботливый, взволнованный. Он где-то там, совсем рядом, но так далеко. — Помоги мне, — шепчет Сокджин и отключается.

***

Когда Сокджин просыпается, за окном снова темно, он видит больничные стены, все те же флуоресцентные лампы и желтый фонарь за окном. А еще он видит Намджуна. Он стоит у окна, оперевшись на подоконник, склонив голову, он выглядит таким беззащитным, что хочется прижать его к себе, обнять и никогда-никогда не отпускать, он выглядит как несчастный подросток, он выглядит как самый лучший мужчина. — Намджун, — Джин шепчет еле слышно, чтобы не разодрать пересохшее горло, он почти хрипит, смаргивая слезы, скопившиеся в уголках глаз от долгого сна. — Сокджин, боже, Сокджин, — Намджун падает коленями на пол, утыкаясь лбом в джинову ладонь, что лежит поверх больничного одеяла. От нее вверх по вене снова катетер, к пальцам присоединены аппараты, измеряющие его пульс. Сокджин гладит в ответ его щеку и снова плачет, просто позволяя слезам скатываться по его лицу. Как только он видит Джуна, как тот переживал за него, ему становится стыдно, ведь такой человек, как Джин, не заслуживает такого. Намджун не заслуживает его: зачем людям брать использованные игрушки, если можно взять новые, никем не испорченные? — Я знаю, что глупо спрашивать такое, но ты же будешь в порядке? — Намджун тоже едва шепчет, почти плачет, он буквально чувствует в горле большой ком, пытается проглотить, — ты был без сознания почти сутки, самые ужасные сутки в моей жизни, — Намджун трется щекой об сокджинову ладонь, как кот, он целует пальчики так нежно и аккуратно. Сокджин перебирается пальцами в пушистые волосы Намджуна, мягко массирует кожу головы, он понимает, куда он так спешил в тот вечер. Он осознает, что где бы он не был, кем бы он не был, он всегда будет тянуться к своему солнцу — к Намджуну. — Можешь позвать врача? Мне жутко хочется пить, — Джин улыбается совсем слегка лишь уголками губ, но Намджуну так хочется поцеловать его улыбку, узнать, какая же она на вкус. Но он не может. Не должен. Пожилая женщина-врач аккуратно осматривается руки и тело Джина проводит пальцами по синякам на ребрах на что Сокджин слегка морщится, но терпит, затем она водит молоточком перед глазами проверяя рефлексы. — Состояние вполне стабильное, мистер Ким, у вас сотрясение средней тяжести, также вам нужно проконсультироваться с проктологом, надеюсь, вы понимаете, — она убрала упавшие на рану около лба волосы Сокджина и улыбнулась, — с такими повреждениями понадобиться медикаментозное лечение. Если вы хотите обратиться в полицию, то я думаю лучше сейчас, пока гематомы еще не сошли, чтобы мы могли снять побои. Вам стоит поспать. Кнопка вызова медсестры у вас рядом с кроватью. — Спасибо. А можно мне воды? И мои таблетки, мне нужно их принять. Они не помешают? — Нет, мы в анализах увидели, что у вас недостаток гемоглобина в крови. Вы сможете вернуться к курсу своих лекарств завтра утром. Я позову медсестру. Намджун смотрел, как Сокджин, придерживая стакан двумя дрожащими руками, маленькими глотками пил воду. Его светлые волосы были спутаны у корней, несколько царапин и гематома рассекали щеку, но он все равно выглядел как самый чудесный человек в этой вселенной. Намджун мог только догадываться как тяжело Сокджину принимать всю случившуюся ситуацию, он не мог представить во всем объеме, как тяжело избавиться от последствий изнасилования. Намджуну никогда так не хотел правосудия, чем в тот момент, когда увидел Сокджина, свернувшегося в позу эмбриона на асфальте, со спущенными до колен брюками, с размазанной по светлым худым бедрам кровью. Когда Намджун нашел его, он был уже без сознания. Принимать решение о подаче заявления в полицию без Сокджина он не мог, но, если бы он знал этого ублюдка, если бы он успел чуть раньше, он бы убил его к чертям, потому что сейчас он видит такого разбитого Сокджина, потому что сейчас его снова пронизывает гнев, потому что на его хёна кто-то покусился. — Надо позвонить в полицию, — из раздумий Намджуна вырвал охрипший сокджинов голос, — я хочу засадить этого ублюдка. — Я хочу его убить. За все, что он сделал. Спустя неделю постельного режима и нескольких разговоров с полицейскими Сокджин наконец-то вышел на улицу, впервые за долгое время. Намджун обещал забрать его, потому что старшему было страшно находиться на улице в одиночестве, даже зная о том, что около больницы везде расположены камеры. Он быстро вышел с небольшой сумкой вещей, сразу же упав в объятья Намджуна, чувствуя, как намокают его веки, как от соли слипаются ресницы. Джин просто уткнулся в плечо Намджуна, продолжая тихо всхлипывать, пока младший гладил его по волосам, шепча на ухо какие-то глупости. Где-то рядом кто-то сказал себе под нос: «пидоры», но им двоим было так все равно, что ни один из них не обратил на это внимания — Тише, тише, все хорошо. Ты в безопасности, малыш, — намджуново «малыш» сорвалось совершенно случайно, но звучало так, как будто и должно было быть. Намджун покраснел от своих же слов, но упорно старался не замечать своих же покрасневших ушей, медленно толкая Джина к машине. — Куда мы едем? — Сокджин шмыгнул носом и уставился в окно, наблюдая как размывается пейзаж за окном. — Ко мне в квартиру. Я не хочу, чтобы ты оставался один, Джин-хён, — Намджун вырулил на соседнюю полосу и ярко улыбнулся, — если ты не против конечно. Можешь даже пожить у меня несколько дней, пока тебе не станет легче. Если ты хочешь, я не настаиваю. — Не против, — Сокджин слегка покраснел от такой заботы, но улыбнулся уголками губ Намджуну, ловя кончиками пальцев августовский воздух с примесью сентября через открытое окно машины. В первую же ночь в намджуновой квартире Джин проснулся, задыхаясь от страха. Кажется, эти воспоминания останутся в его памяти еще надолго, и, все же, ему нужно сходить к психологу. Он сел, комкая одеяло и прижимая его к своим ребрам, чтобы ощутить чувство защищенности, но это слабо помогало. Но на его плечи опустились тяжелые сильные руки, сразу же прижимающие к обнаженной груди. — Хён, все в порядке. Тебе просто приснился страшный сон, верно? Все в порядке, слышишь, тебе ничего не угрожает, — Намджун сел на диван, устраивая дрожащего Сокджина между своих ног, крепко прижимая к себе. Он задумался, но затем добавил, — тебе ничего не угрожает, малыш. — Намджун, я… — люблю тебя. — Я защищу тебя от всего, хён, — Джун развернул его лицом к себе, затем шепча прямо в губы, — я обещаю. Всегда, малыш. — Назови меня так как-нибудь еще раз, — в миллиметре от губ прошептал Сокджин и поцеловал Намджуна. Он поцеловал его. Прямо в губы. Намджун наконец-то узнал, какие на вкус губы Сокджина — они чуть сладкие, не приторные, они на вкус как утро, светлое весеннее утро, на вкус как первые лучи солнца, смеющиеся и ласковые, они на вкус, как Сокджин, как весь он сам. Джун взял лицо Сокджина в свои широкие ладони и покрывал поцелуями каждую родинку, каждую складочку, каждую морщинку и впадинку, он поцеловал каждую его ресницу, потому что это все — это часть Сокджина, часть, теперь уже точно его, его чудесного мальчика. — Знаешь, — тяжело дыша прошептал Сокджин, — в моем шкафу целая папка стихов о тебе. — Обо мне? Чем же я заслужил это, хён? — Ты влюбил меня в себя, вот что ты сделал. Я так хочу сказать тебе это, можно? — Малыш… — Я люблю тебя, Намджун. Так сильно люблю, что я больше не могу молчать. В тот день, — его голос дрогнул, — я хотел сказать тебе, я хотел во всем признаться, чтобы ты знал. Я хотел, чтобы ты просто знал, пусть, может, не принял бы, но, знаешь, я больше не мог и… — Я люблю тебя, хён, — перебил его Намджун, ярко улыбаясь, — просто хочу, чтобы ты знал.

***

Намджун забирал Сокджина с работы, с терапии у психолога, ведь, в отличии от Сокджина, у него не было четкого графика и места работы. В их личной вселенной все было хорошо, они просто любили друг друга — это было самым важным условием ее существования. Они любили вместе готовить, Сокджин поначалу ворчал, что такого, как Намджун, невозможно научить нормальной готовке, но вот спустя несколько недель Намджун мог самостоятельно приготовить пибимпаб, даже не разрушив при этом их квартиру. Их — джунова квартира негласно превратилась в сокджин-намжунову квартиру, она стала их общей, в ней появилось гораздо больше полезных мелочей, чем Намджун мог себе представить. Подставка под ножи и доски, где-то дополнительные крючки — сама квартира становилась живой, олицетворением этих двоих. Они любили целоваться, исследуя руками карту чужого тела. Они любили смотреть вместе кино, они любили спать вдвоём, прижимаясь к друг другу и цепляясь друг за друга, как за защитный круг. Они любили любить. После тяжелого рабочего дня (для Сокджина) они вместе лежали в их гостиной, прижимаясь к друг другу бедрами, и Джин сделал то, о чем так давно мечтал. Он обнял Намджуна и руками и ногами, обвив его, как паутинка он прижался губами к щеке, скользя до губ, сначала едва прикасаясь, дразня намджуновы губы, затем поцеловал неглубоко, но нежно, позволяя Джуну вести. Сокджин пересел на его бедра, целуя уже глубже и напористей, он точно знал, чего хотел. — Стой, малыш, — Намджун оторвал его от себя, соединяя их лбы и заглядывая прямо в глаза, — ты точно хочешь? — Намджун, я в порядке, — пролепетал Сокджин, чувствуя, как к паху приливает возбуждение. Он хочет его, он хочет наконец-то полюбить до конца. Джин полностью осознает, что он доверяет. — Хорошо. Обещай сказать мне, если будет больно или станет страшно, ладно? — Намджун опустил руки на его ягодицы, слегка сжав их, затем огладив красивые бедра, — ладно, малыш? Джин закивал: да, хорошо, хорошо, но пусть Намджун снова целует и трогает его. — Я хочу тебя везде, но сейчас — в нашей спальне, — Намджун горячо шептал на ухо — обычный тембр слишком громкий, шепот — то, что надо. Джин обхватил джуновы бедра своими ногами, на что Намджун подхватил его под ягодицы и встал с дивана, направляясь в их теплую, уютную спальню. Он не бросил его на кровать — аккуратно уложил на лопатки, нависая над старшим, снова целуя его глубоко, но нежно, пробираясь пальцами под белую хлопковую футболку, мягко, будто невесомо, касаясь его кожи. — Ты самый чудесный, — шептал Намджун прямо в губы, — самый чистый, самый любимый, — говорил Джину он, зная, как важно ему услышать эти слова сейчас. Сокджин несдержанно простонал и открыл полные слез глаза, Намджун целовал его снова, его всего: ресницы, волосы, щеки, ключицы, выглядывающие из широко горла футболки. Намджун любил его. Когда с Джина сняли футболку, он смутился, но все же не прикрылся, он просто расслабленно поцеловал Намджуна в губы еще раз, поглаживая тонкими пальцами кожу головы, затем направляя его ниже: к шее и ключицам. Нельзя было посчитать сколько поцелуев оставил Джун на его теле, спускаясь вниз. Он целовал, но не кусал: нельзя было испортить идеальную светлую сокджинову кожу засосами. — Давай, Джунни, пожалуйста, — Джин не знал, что именно он просил, видимо, всего и сразу, но он снова притянул Намджуна к себе и с силой поцеловал так глубоко, как только мог, зажмуриваясь и позволяя слезам стекать к его вискам. Намджун отстранился от манящих сокджиновых губ и снова примкнул к шее осторожно всасывая кожу, зацеловывая затем появляющиеся красное пятно. Джин застонал, затем посмотрел Намджуну в глаза и прошептал: — Еще… Кто такой был Намджун, чтобы отказать ему? Он зацеловывал все его тело, иногда несильно кусал, оставляя засосы. Джун спустился ниже, втягивая в рот его левый сосок, целуя его слишком нежно, сладко, так как ему бы хотелось. А он хотел любить Сокджина. Изо рта его хёна вырвался всхлип, который он попытался зажать рукой, но не успел. — С тобой все в порядке? — обеспокоенно прошептал Намджун, продолжая целовать молочную джинову кожу. — Да… прод-продолжай, — Сокджин снова всхлипнул и запустил руку в пшеничные волосы Намджуна, ласково глядя в его янтарные глаза. — Не дергайся. Сегодня я буду любить тебя, малыш. Он встал с кровати, но только, чтобы снять с себя футболку и кинуть на кровать бутылек смазки и презервативы. Он улыбнулся восхищённому взгляду Сокджина, аккуратно взяв его за запястья, и расположил его руку на своей обнаженной груди. — Чувствуешь, хён? Вот, что ты со мной делаешь Сокджин. Он снова целовал Джина везде, наконец, спустившись к его паху, целуя его член сквозь два слоя ткани. Он подцепил пальцами шлевки и аккуратно стянул шорты вместе с бельем, целуя аккуратный член Сокджина. — Намджун, — Джин закрыл все смущенное лицо руками, чувствуя стыд, и, впервые, неуверенность в том, что он заслужил Намджуна. — Не прячься от меня, малыш. Ты самый лучший и красивый, а самое главное — мой. Так позволь мне видеть твое лицо, хён, — шептал он, аккуратно отнимая от красного лица ладони. Он продолжил целовать его: бедра, голени, ступни, он проводил мокрую дорожку поцелуев к сжимающемуся отверстию. — Намджун, давай я… сам, — Джин извивался под сильным телом младшего, переживая, что ведет только Джун, а он сам: обуза. — Нет, хён. Сегодня я буду любить тебя, я же сказал. Потом, в следующий раз посмотрим, что ты можешь, Джинни. Он снова приблизился к лицу Сокджина, что смотрел на него с такой огромной любовью, что у Намджуна не могло возникнуть и мысли, что он может в здравом уме сделать ему больно. Никогда не сделает. Он целует его еще раз, чтобы он навсегда запомнил, чтобы Джину навсегда въелось в корку мозга — Намджун любит его сильнее, чем кто-либо сможет представить. Пусть кто-то считает, что такая любовь неправильна, но какое это имеет значение, пока это и есть любовь? — Не бойся меня. Я не сделаю тебе больно, — шепчет он Сокджину целуя его сфинктер, перед тем как проникнуть внутрь фалангой указательного пальца, — тебе не больно? Точно не больно? — Намджун дождался быстрых нетерпеливых кивков, чтобы продолжить растягивать Джина, — мой хороший мальчик, мой любимый мальчик, — продолжил говорить он, чтобы успокоить Сокджина и его бешено бьющееся сердце. Когда Джин был достаточно растянут, когда Намджун был уверен, что не сделает ему больно, он снял с себя оставшуюся одежду и медленно раскатал презерватив по члену, смазав его смазкой тоже. Двумя руками он раздвинул сокджиновы ноги шире и аккуратно устроился между ними. — Не сделаю больно, никогда не сделаю, — прошептал Намджун в джиновы губы, затем поцеловал его глубоко и сильно, одновременно вводя головку, — все хорошо? — Да. Глубже, Намджун, глубже. Пожалуйста-а-а. Намджун проник до конца, любуясь как Сокджин принимает его, он смотрел на проявляющиеся на его глазах слезы удовольствия, солнечно улыбаясь, затем начиная медленно двигаться. Он выходил почти до конца, но затем медленно погружал член до упора, слегка ускоряясь с каждым толчком. — Сильнее, пожалуйста, Намджун, я не сломаюсь, — Сокджин тяжело дышал и выгибался навстречу. Его руки блуждали по торсу, по рукам Джуна, он просил, умолял. Намджун любил его: его всего, теперь сильнее ускоряясь и попадая по простате каждые несколько толчков, затем взял член Сокджина в руку и принялся медленно дрочить, стимулируя еще больше. Намджуна в жизни было много: в инстаграме, в издательстве, в мессенджерах, в кофейнях. Он был в каждой материи существования. А теперь он был еще и в Сокджине, доводя до оргазма тем, что его было много внутри, и до страшного много снаружи. Сокджин кончил с громким стоном и всхлипом, пачкая свой пресс белесыми каплями. За ним последовал Намджун, упав рядом и прижимая, что есть силы, Сокджина к своей груди. — Я люблю тебя. — Я знаю.

***

«Страницы моей жизни» стала бестселлером сразу же, как вышла в продажи, все триста тысяч копий были распроданы за несколько часов, Намджун гордился этой работой. А Сокджин гордился Намджуном. В посвящении была написана строчка, который каждый трактовал по-своему, но никто не знал ее истинного значения.

«Я нашел тебя на страницах своей истории. Я обещаю, я буду рядом»