Он — герой

      Третьему Рейху и раньше приходилось коротать ночи, но эта ночь стала для него поистине длинной и счастливой впервые за долгое время. Ладонь Союза, которую коммунист протянул ему перед тем, как уснуть, призрак не выпускал ни на секунду, опасаясь, что он вот-вот снова перестанет чувствовать её. После всего, кто знает, что ещё может с ними произойти?       Пока Рейх всячески сжимал, гладил, поднимал и опускал руку коммуниста, СССР мирно спал рядом, его ресницы лишь иногда подрагивали во сне. Изредка Союз всё же громко вздыхал и кутался плотнее в одеяло, натягивая его чуть ли не на нос и неосознанно утыкаясь им в плечо приведения. В такие моменты нацист придвигался ближе, чтобы чувствовать коммуниста, и, не переставая улыбаться, разглядывал спящее лицо и непослушные волосы.       Союза разбудил медбрат, да так, что и коммунист, и призрак, лежащий рядом, подпрыгнули от раскрывшейся с хлопком двери. Однако проснувшись, ни СССР, ни Третий Рейх подниматься с кровати не торопились. Проведя почти всё утро в постели и рассуждая о том, почему способности нациста переменились, Союз лениво отправился завтракать, настояв персоналу больницы, что он будет есть в столовой, вместе со всеми. В это время Рейх успел пополнить энергию и набраться сил после долгой ночи.       Вчерашняя перепалка хоть и была забыта, но оставила после себя неприятный осадок внутри коммуниста. Союза тревожили слова Третьего, но затевать новых споров на эту тему он не хотел. — Und was willst du als Nächstes tun? (И что ты планируешь делать дальше?) — спросил нацист, едва Союз переступил порог комнаты, вернувшись с завтрака. — Ну, — задумался коммунист, глядя на себя в зеркало, прибитое к стене рядом с раковиной: его вид оставлял желать лучшего. — Возвращаться на работу нет смысла. Похоже мне пора уходить на пенсию.       При этих словах СССР нервно усмехнулся, а Рейх вздохнул с облегчением. — А сейчас я наверное пройдусь, — главнокомандующий повернулся к приведению. — Ты со мной?       Третий помедлил с ответом, засмотревшись на собеседника, а потом вдруг поднялся с кровати. — Fragst (Спрашиваешь), — нацист устремился к двери, но вдруг, едва её коснувшись, ударился об неё и упал на пол.       Позади раздался хрипловатый смех. — Was ist lustig? (Что смешного?) — сердито спросил немец, потирая ушибленный лоб. — Что это было? — пытаясь усмирить рвущийся наружу смех, спросил в ответ Союз. — Ich glaube, ich kann jetzt nicht durch die Wände gehen (Похоже, что теперь я не могу проходить сквозь стены), — Третий поднялся и дотронулся до двери, пытаясь её открыть, но та не поддалась.       СССР перестал смеяться и стал молча наблюдать за попытками Рейха открыть дверь. — MIST! (ЧЁРТ!) — выругался нацист, пнув дверь ногой, но та так и осталась неподвижной. Не было даже намёка на удар несчастного приведения. Рейх сел на край кровати, опустошённо посмотрев на свои ноги. — Рейх, — Союз подошёл и с сочувствием посмотрел на него. — Давай лучше я? Двери открывать мне ещё под силу. — Warum kann ich mich nicht mehr bewegen? (Почему я больше не могу перемещаться?) — глядя перед собой, спросил немец. — Я не знаю, — главнокомандующий вздохнул и сел рядом. — Может из-за того, что ты теперь взаимодействуешь с вещами?       Коммунист сунул руку под одеяло и положил ладонь на плечо приведения. — Зато теперь ты можешь меня касаться. Разве это плохо?       Третий посмотрел на него и слабо улыбнулся: — Nein (Нет).       Не успел призрак придвинуться ближе, как вдруг дверь распахнулась и на пороге показался Россия. Нацист вскочил, а Союз уставился на сына, с глубоким вздохом отметив для себя, что Россия имеет свойство чувствовать, когда нужно появиться. Коммунисту показалось, что прошло несколько минут, прежде, чем он произнёс: — Россия..       Словно получив команду, русский очнулся, отлип от порога и за секунду пересёк палату, кинувшись отцу в объятия. — Пап, прости меня пожалуйста... Я не знаю, что на меня нашло. Ты ведь не виноват в этом. Я не хотел. Я просто беспокоился. Я полный кретин. Прости меня, прости... — непрерывно тараторил РФ, едва ли не плача. — Всё хорошо, сынок, — поглаживая его по спине и глядя на улыбающегося Рейха, наблюдавшего за ними, повторял СССР. — Всё хорошо. Я не сержусь и не обижаюсь на тебя.       После выписки из больницы коммунист пробыл на работе не больше четырёх недель. Разгребая накопившиеся рабочие долги и попутно помогая старшему сыну с освоением на новом месте, СССР подал в отставку и окончательно покинул свой пост и здание Совета. Газетные заголовки буквально кричали о «загадочном» уходе главнокомандующего, а корреспонденты толпились у Совета и дома СССР днями и ночами, донимая расспросами всех, кого им удавалось поймать. Но ни дети Союза, ни другие страны разглашать причину ухода не собирались, за что коммунист был им очень благодарен.       Время шло, на улице ударил лёгкий морозец, каждое утро образовывая на траве кружево инея, нахальные корреспонденты понемногу утихомирились, а Союз засел дома. С каждой неделей его состояние ухудшалось и сам он угасал прямо на глазах. Трещины, образовавшиеся в районе ключиц, растянулись, затронув руки, талию и голову. Однако, это нисколько не расстроило СССР. — Я похож на бумажного человечка, которого слегка надорвали, — со смехом сказал как-то коммунист приведению, стоя у раковины, бреясь и попутно разглядывая трещину на щеке.       Рейх его юмор не оценил, но чтобы не расстраивать, изобразил улыбку.       Прохладный октябрь сменился дождливым ноябрём, а тот в свою очередь плавно перерос в декабрь. Морозное солнце совсем перестало греть, а землю ежедневно присыпало снегом. В ноябре врач, следивший за состоянием СССР, проведя тщательный осмотр, с сочувствием заключил, что всё закончится, когда разломы дойдут до головы и затронут мозг. Но и эти слова Союз принял спокойно, чего нельзя было сказать о Третьем. Хоть призрак и старался этого не показывать, но Союз видел, что нацист теперь постоянно пребывал в подавленном состоянии.       Дети СССР часто захаживали проведать родителя, а к началу декабря и вовсе переняли на себя домашние заботы. Особенно часто гостила у отца Беларусь, считая должным откормить не только Союза, но и кота. Кот, к слову, здорово вытянулся и подрос, лишь его огромные глаза так и оставались голубыми. Рейх и до этого ладил с мохнатым, но после того, как призрак совладал с простынёй, и вовсе подружился с животным, часто играясь в спальне. За этим особенно любил наблюдать СССР.       Казалось, что в доме коммуниста наконец-то воцарился мир и покой, но... так не могло продолжаться вечно. К концу ноября Союз окончательно захворал. Руки, вдоль и поперёк поражённые изломами, переставали слушаться, а вскоре и вовсе начали отказывать. Такая же участь настигла ноги и несчастный позвоночник. Оказавшись прикованным к постели, Союз ежедневно испытывал ужасные головные боли, которые усиливались к наступлению ночи. Препараты, прописанные врачами, действовали первое время, но вскоре боль переросла их, а СССР оказался под капельницей. Горячка стала частым гостем в организме главнокомандующего: не успевали сильные препараты сбить высокую температуру, как буквально за несколько часов она поднималась снова. В конце концов докторам пришлось прибегнуть к препарату с наркотическим веществом, которое отключало Союза, тем самым уменьшая невыносимую боль.       Несчастный призрак почти не отходил от больного, дежуря у его кровати ночами и исчезая лишь под утро, почти прозрачным, когда головная боль Союза немного стихала и коммунист мог поспать. Наблюдая за тем, как СССР таял на глазах, Третий готов был лезть на стены. Ему больно было смотреть на усыхающее лицо и губы, которыми улыбался ему Союз, несмотря на всю ту невыносимую боль внутри себя, больно было наблюдать, как когда-то живой и здоровый СССР сгорал заживо, больно присутствовать рядом, когда коммунист раз за разом изгибался в припадках, пока ему вводили новую дозу, а потом родное лицо становилось едва подвижным на несколько суток.       Дежурил рядом и рыжий кот, лёжа с бессознательным СССР на одной подушке и тараща на него голубые глазища. Ребята договаривались между собой, следили, кормили и ухаживали за отцом, сменяя друг друга через сутки. Единственный, кто не навещал отца по буднями, но присматривал за ним все выходные, был Россия. Новая должность занимала почти всё его время, но Союз говорил, что гордится сыном каждый раз, как РФ виновато переступал порог спальни и присаживался рядом. Лишь при нём коммунист мог спокойно разговаривать с Рейхом, не боясь, что его могут услышать.       Навещали больного и другие страны, частыми гостями из которых стали Германия, Америка и Великобритания.       Заваленные работой, уходом за отцом и другими проблемами ребята не заметили как подкрался конец декабря. О праздновании Нового года и Рождества никто не задумывался: слишком всех омрачало ужасное состояние СССР. Но в один из декабрьских дней уже привычная обстановка в квартире коммуниста переменилась.       Этот день был не такой морозный, как остальные, но такой же снежный. Солнце скрылось за нескончаемым потоком облаков, посыпавших город новым слоем снега. Проснувшись поутру от непонятных звуков, доносящихся с кухни, Союз открыл глаза, уставившись в потолок. — Hei (Хей), — раздался рядом тихий голос. Через мгновение над его лицом склонился Третий, тепло улыбаясь. — Wach? Oder schläfst du noch? (Проснулся? Или ещё поспишь?) — Проснулся, — хрипло ответил коммунист, дёрнув свободной от капельницы рукой в простыне и нащупав ею худую ладонь. — Leiser (Тише), — сжал его руку крепче призрак. — Ich halte dich, ich halte dich (Я держу тебя, держу).       В последнее время у СССР появилась странная привычка: каждый раз, когда он просыпался, коммунист проверял, может ли он всё ещё чувствовать призрака или нет, словно опасаясь, что Рейх может снова стать недоступным для него. Несмотря на то, что Союз почти всё время либо спал, либо пребывал в горячке, немец был рядом, держал его за руку и разговаривал с ним, рассказывал что-то незначительное, вроде погоды за окном, хоть и знал, что СССР ему не ответит. Ведь Союз, когда был ещё в здравом уме, сам попросил призрака о том, чтобы Третий был рядом и разговаривал с ним, лишь бы нацист снова не исчез. И Рейх успешно выполнял его просьбу. — Что за шум? — слабо прокашлявшись, спросил Союз. — Weißrussland und die Ukraine basteln mit Essen (Беларусь и Украина возятся с едой), — пояснил Третий, невольно разглядывая особенно глубокую трещину на лице русского.       Вдруг СССР закрыл глаза и сдавленно простонал, ощутив новый прилив жгучей боли в голове. Третий Рейх лишь слабо выдохнул. Он уже знал, что это означает: у Союза новый приступ горячки. А это значит, что сейчас ему придут вколоть новую дозу препарата с сильным наркотиком, после чего СССР снова отключится. Раздался ещё один громкий стон, эхом отозвавшийся в коридоре. И тут, спустя несколько секунд в комнату вбежали Беларусь и Украина. — Зноў (Опять), — склонившись над больным, сказала Беларусь.       Украина схватил с тумбы наполненный синеватой жидкостью шприц и вколол его в капельницу, аккуратно вводя препарат. Нацист молча наблюдал за ними, неподвижно сидя на кровати с поджатыми губами. Ребята замерли, наблюдая за отцом: минута за минутой, лицо СССР смягчилось и приобрело спокойный вид. Переглянувшись с братом, девушка поправила Союзу одеяло и вышла из комнаты. Украина, ещё немного понаблюдав за коммунистом и удостоверившись, что отцу полегчало, вышел следом. — Вот дерьмо, — внезапно одними губами произнёс коммунист. — Du... bist du wach? (Ты... ты не спишь?) — придвинулся ближе к нему изумлённый немец. — Поспишь тут, — не открывая глаз, сказал Союз. — Не очень-то хочется спать, когда твою голову словно разрывают маленькие снаряды. — Aber... aber, aber du schläfst immer! (Но... но, но ты ведь всегда спишь!) — воскликнул Рейх. — Ich kann mich nicht erinnern, dass du nach der Droge nicht abschaltest! (Я не помню, чтобы ты не отключался после препарата!) — Видно мне всё-таки впервые полегчало, — вяло усмехнулся СССР, открыв наконец-то глаза. Из-за препарата язык стремительно становился ватным и выговаривать слова ему удавалось с большим трудом. — Union (Союз), — судорожно произнёс Третий. — Рейх, — сдвинув брови и не стирая с бледного, высохшего лица усмешки, повторил за ним коммунист.       Вдруг он сделал то, чего немец никак не мог ожидать: СССР, не смотря на тяжелое состояние, умудрился приподняться на локтях!! Улыбнувшись приведению, коммунист откашлялся. — Warum hast du Spaß, du idiot? (Чего ты веселишься, идиот?) — вдруг возмущенно выдал призрак. — Du darfst dich nicht noch einmal anstrengen! Bleib ruhig (Тебе нельзя лишний раз напрягаться! Живо ложись отдыхать). — Ты мне ещё двигаться запрети, — съязвил Союз. — Noch als Verbot (Ещё как запрещу), — обиженно произнес Третий. — Leg dich hin! (Ложись, говорю!) — Только если ты будешь вместе со мной, — слегка наклонил голову СССР. — Ich bin schon bei dir (Я ведь и так с тобой), — часто заморгал Рейх. — Нет, — отозвался русский, качая головой. — Ляг со мной. Ты ведь полежишь со мной?       Рейх долго смотрел на него, а потом молча кивнул и лёг рядом, лицом к коммунисту. Союз опустился на кровать и... с тяжёлой одышкой и колоссальными усилиями повернулся на бок, устремив измученный, но тёплый взгляд на немца. — Was machst du? (Что ты творишь?) — ужаснулся нацист. — Leg dich hin! Du kannst nicht... (Ляг прямо! Тебе нельзя...) — Теперь я понял смысл твоей фразы, — тихо перебил его СССР. — Всё-таки возможно постоянно находиться рядом и тосковать по тебе. — Ich bin auch froh, dich zu sehen (Я тоже рад видеть тебя соображающего), — буркнул, но всё же улыбнулся Третий: просить СССР сделать то, чего он не хочет, было бесполезно. — Aber du bist immer noch ein idiot (Но ты всё равно идиот). — Знаю, — в очередной раз усмехнулся Союз. Вдруг его лицо переменилось и улыбка сошла с губ. — Слушай, Рейх...       Призрак внимательно посмотрел на него, ожидая продолжения. — Я не знаю, что будет со мной завтра и пока мне хоть немного полегчало, я хочу сказать тебе... — коммунист замолчал, думая над своими словами. — В общем.. я должен был сказать об этом очень давно. Я не знаю, может быть, если бы я был решительней, то это в корни изменило бы хоть что-то в наших жизнях... — Union (Союз), — напряжённо нахмурился Третий. — Sagst du Abschied von mir? (Ты что, прощаешься со мной?) — Я... что? — запнулся СССР. — Нет! Хотя, учитывая моё физическое состояние, это может звучать как прощание... — Ich will nicht einmal hören! (Даже слышать не хочу!) — рассердился призрак, отвернув лицо к потолку. — Что ты как маленький? Дай мне договорить сначала, а потом уже обижайся! — подняв брови, ответил Союз. — Я...       Хоть нацист и притворился, что не слушает, он вслушивался в каждое слово, замерев. Рейх не понимал, почему он так напрягся, но эти слова, сказанные коммунистом, вызывали внутри странный трепет. Он ведь прекрасно понимал, что Союз всё равно когда-нибудь покинет его, понимал, что нужно дать ему выговориться сейчас, когда ему наконец-то полегчало, но услышать от него слова прощания, а тем более увидеть смерть, ту самую, которую немец всегда боялся, призрак явно не был готов.       И не успел Союз договорить, как с коридора раздался звук хлопнувшей входной двери. — Морозище-то какое, — послышался голос России. — Тише!!! — одновременно шикнули на него брат с сестрой. — Ой! — уже тише произнёс русский. — Он спит, да? — Так (Да), — почти шёпотом ответил Украина. — Ти чому не на роботі? (Ты почему не на работе?) — Я там всю ночь просидел, чтобы раньше закончить и забежать сюда, — сказал русский под непонятную возню.       Обитатели спальни переглянулись, сославшись на то, что непонятная возня оказалась курткой, которую РФ убрал в гардероб. — Там на улице ещё Казах и Ам. — Чаму яны на вуліцы? (Почему они на улице?) — удивлённо спросила Беларусь. — С машиной разбираются, — отмахнулся Россия. — Там у Ама что-то дребезжит.       Союз успел лечь на спину перед тем, как в комнату вошёл Россия. Третий Рейх же слез с кровати, встав возле окна и наблюдая за ними. — О, — удивился старший сын. — Так ты не спишь? — Не сплю, — улыбнулся ему коммунист.       В комнату протиснулись Беларусь и Украина. — Тата! (Папа!) — воскликнула девушка. — Ты не спіш? Чаму ты не паклікаў нас? (Ты не спишь? Почему ты не позвал нас?) — Не хотел зря беспокоить, — ответил ей Союз. — Вы и так со мной сутками сидите. — Дурниці які (Глупости какие), — сощурил глаза украинец. — Ты как? — Россия взял стул и приставил его к кровати, садясь рядом. — Бывало и хуже, — с трудом выпрямился под одеялом СССР. — Ты сегодня прям сама бодрость, — улыбнулся ему старший сын. — Неужели эти дурацкие уколы всё-таки помогли? — Кто знает, — попытался пожать плечами Союз, но внезапно коммунист ощутил непонятную судорогу в районе затылка.       Ощущение было такое, что голова вот-вот расколется пополам. Обведя глазами комнату, СССР мысленно простонал. Ему хотелось завыть от боли, но он не мог сделать этого сейчас, при детях! Рейх, внимательно наблюдавший за ним, заметил странное поведение друга и нахмурился. Сжав одеяло дрожащими руками, чтобы не показать того, что ему больно, коммунист обратился к РФ: — Ты ведь только с работы и ещё не ел, верно? — Это не так важно, — отмахнулся русский. — Как это? Что ещё за глупости? — усилием воли Союз посмотрел на дочь и улыбнулся. — Накорми брата пожалуйста. Я не хочу, чтобы он совсем забыл про питание из-за меня. А я ещё немного посплю. — Безумоўна (Конечно), — сразу же ответила Беларусь и потянула брата на кухню. — Ідзем! Я толькі-толькі плоў прыгатавала! Хай тата адпачывае (Идём! Я только-только плов приготовила! Пусть папа отдыхает).       Наблюдая за тем, как Беларусь выталкивает Россию в коридор, Украина вышел следом, оставив дверь приоткрытой. Стоило детям скрыться из виду, СССР откинулся на подушку, зажмурившись, сильно поджав губы и набрав носом воздуха, чтобы не заскулить. Третий подошёл и склонился над ним, испуганно смотря на друга. — Was ist Los mit dir? Was? Union, sei nicht still! (Что с тобой? Что? Союз, не молчи!)       Чувствуя, как его дыхание участилось, а сердце съёжилось от страха, коммунист приложил ладонь к груди, считая удар за ударом. Каждый стук глухо отдавался в спине, а остальные звуки будто расплывались в пространстве. «Вот оно? — про себя подумал СССР. — Это.. конец?» — Union! (Союз!) — трясущимися губами крикнул ему нацист, но Союз не отвечал ему, лёжа в одном положении. — SCOOP! (СОВОК!)       Услышав это, коммунист будто вышел из транса. СССР раскрыл глаза, посмотрев на него: — Как? — Was ist? (Что как?) — сердито выкрикнул Третий. — Как ты меня назвал? — запинаясь, прохрипел русский. — Scoop (Совок), — с нарастающей паникой ответил немец. — Мне кажется, что это конец, Рейх, — тихо кашляя, произнёс СССР. Стук сердца стал ещё быстрее, дыхание стало порывистым. — Was ist das Ende? (Какой конец?) — не желая думать про смысл сказанного, уставился на него призрак, инстинктивно вцепившись в руку СССР, находящуюся под одеялом. — Was sagst du? Trotzdem war es gut... Du fühlst dich besser! (Ты что такое говоришь? Всё ведь было хорошо... Тебе же стало лучше!) — Ты сам знаешь, какой конец меня ожидает, — шёпотом ответил Союз, посмотрев на потолок. — Мне страшно. Я столько всего ещё не сказал детям... столько не успел. Интересно, там я буду жалеть об этом? — Hör auf mit dem Quatsch! (Прекрати нести эту чушь!) — вскочил на ноги нацист, однако, руку не убрал.       Тем временем головная боль уже добралась до висков, нарастая и нарастая. Комната плыла перед глазами, но Союз, уже не в силах свободно вдыхать, молча смотрел на приведение, стараясь запомнить всё, что попадалось ему на тлеющие глаза: бледное лицо, выразительные голубые глаза, когда-то нездоровая худощавость, которая со временем превратилась в подтянутое тело. Он не знал, что с ним будет дальше, но почему-то был точно уверен, что Рейха он не забудет ни при каких обстоятельствах, как и детей. Коммунист не хотел запомнить их всех, стоящих вокруг него и сотрясающихся от рыданий. Пусть лучше всё закончится в тишине. Сейчас рядом с ним только Рейх, только он увидит его смерть, так же как и он, СССР, когда-то увидел смерть друга. Союз решил это для себя окончательно. — Я так и не договорил, — с большим усилием произнёс СССР. — Hör auf (Перестань), — вдруг взмолился немец, упав на колени и сложив обе руки на ладонь Союза. — Wage es nicht, mich zu verabschieden! Ich kann nicht ohne dich (Не смей прощаться со мной! Я не смогу без тебя).       Союз перевёл на него невидящий взгляд и на секунду потерял дар речи: Третий Рейх плакал. Зажмурившись так сильно, насколько это было возможно, призрак плакал! Слёзы стекали по бледным щекам, словно нацист был живым. Коммунист улыбнулся ему. — Ты никогда не будешь без меня. Всё моё существо всегда было, есть и будет с тобой. Ты - мой смысл, помнишь? — Union... (Союз...) — Рейх открыл глаза и, удивляясь своим слезам, дотронулся до щёк. — Weine ich? Ich kann Weinen! (Я что, плачу? Я могу плакать!)       Смахнув руками слёзы и ошарашенно разглядывая капли на своих ладонях, немец замер. — Warum kann ich wieder Weinen? Union... (Почему я снова могу плакать? Союз...)       Третий взглянул на коммуниста и, не договорив, ужаснулся: медленно покрываясь пеленой, глаза СССР незряче смотрели перед собой. Исхудавшее от болезни, вдоль и поперёк изуродованное изломами лицо наконец-то обрело спокойные черты, рот слабо приоткрыт, дыхание прекратилось.       На всю квартиру, а может быть даже и на весь дом, раздался душераздирающий вопль. Но никто его не услышал. Никто, кроме кота, сидевшего на балконе и спокойно разглядывающего голубей, гуляющих на соседней крыше. Он не испугался крика, его уши лишь слегка дрогнули. Поводив носом, кот пристально посмотрел на небо: солнце просочилось сквозь тучи, осветив весь двор. Крики и неумолимые рыдания, доносившиеся с комнаты то нарастали, то стихали, но рыжий комок так и остался неподвижно сидеть на балконе, греясь на солнце и игриво помахивая хвостом.

***

— Ну? — выжидающе произнёс Россия двоим, зашедшим в квартиру. — Сделали? — Жасады (Сделали), — повесив куртку, ответил Казахстан. — Әке ретінде? (Как отец?) — Сегодня более подвижный, чем обычно, — произнёс РФ. — Отдыхает. — I hope that at least these injections help him (Надеюсь, что хоть эти уколы ему помогают), — разувшись, сказал США. — Мен барамын, оған барамын (Пойду, зайду к нему), — указал на едва приоткрытую дверь Казахстан, устремившись к отцу. — ӘКЕ!!! (ОТЕЦ!!!)