Осколки падающих звезд

      Гимли хмурится, набивая табак в трубку. В воздухе стоял тяжелый запах запекшейся крови, пота и смерти. Он бросает быстрый взгляд на тонкую фигурку эльфа, стоящего на краю полуразрушенной стены и морщится, ощущая странное беспокойство на периферии сознания.       Эльфов он определенно точно не любил. Они были горды, высокомерны, скупы... Список можно продолжать до бесконечности, было бы желание. Но именно этот вызывал у него совершенно дикую смесь чувств.       Этот диковинный лесной эльф был странным, в самом необъяснимом смысле слова. Он был другим, ничуть не похожим на всех эльфов, что Гимли видел за свою жизнь.       Может быть, это из-за того, что лесного эльфа он повстречал впервые и для них это было в порядке вещей, а может и потому, что лихолесский князек действительно был не таким, как его собратья.       С первого мгновения знакомства, Гимли чувствовал противно зудящую тревогу, глядя на натянутую улыбку и нарочито легкомысленный облик.       Эльф Леголас пытался изображать из себя того, кем на самом деле не являлся. Эльф Леголас светло улыбается, лепечет какую-то чепуху, заливисто смеется над словами Арагорна, пытается научить их маленьких хоббитов стрелять из лука и меняет маски с быстротой молнии, еле углядишь.       И хотел бы Гимли назвать это обычным лицемерием, но тогда солгал бы сам себе. Это было чем угодно, но не обычным и уж точно не лицемерием.       Глаза никогда не обманут — это он за свою жизнь хорошо запомнил. У эльфа глаза были страшные.       Не в том смысле, чем они пугали или еще что, нет. Они были больными, невыносимо старыми. Пустые, будто все чувства, все эмоции разом вытянули. Лишь в далекой синей глубине бушевало странное отчаяние, разочарование, и, что в сто крат страшнее - смирение. Усталость. Как раз это и пугало до чертиков. И так быть не должно.       Нет ничего страшнее этой усталости, когда сил бороться, сил жить больше нет, лишь холодное, всепоглощающее смирение, принятие, — это Гимли знал до боли хорошо. Помнил, можно сказать. А вот причины не знал. Потому что и смирившись, эльф вел себя совершенно странно.       Он улыбался, шутил, примеряя на себя маску легкомысленного, светлого и наивного мальчишки. А после маска трещала по швам, распадаясь на сотни кусочков.       И это не то что объяснить, понять было нельзя.       Потому что временами маска настолько сильно срасталась с самой сутью, что Гимли казалось, что все, что было до — всего лишь плод его воображения и ничего более.       И что необъяснимее было то, что Арагорн определенно точно видел и это, и знал, что происходит. И ровным счетом ничего не предпринимал, предпочитая пустить на самотек, а то и вовсе считая, что все в порядке.       И Гимли действительно не понимал, в порядке ли это вещей у этих странных лесных эльфов или их эльф один такой.       — Ровно сорок два! — насмешливо восклицает эльф, появляясь прямо перед ним, словно из ниоткуда.       — Сорок три, — фыркает гном, с трудом выдавливая из себя усмешку. Страшный все-таки народ, эти остроухие, страшный. И странный до ужаса...