World of illusion

      В мире, где глаза не близнецы, а братья, цвет спелой смородины одного соседствовал с янтарной желтизной другого. Амарантовый оттенок лепестков дикой розы дополнял тёмные тона лесного озера. Отчаявшимся–линзы; другим – вечный поиск. Грелль точно знал, где-то на Земле смотрит на мир такими же глазами его половинка. Необозримое множество оттенков скрещивалось, давая бесконечные вариации цветов, неповторимых для каждого. Только у человека, предназначенного тебе судьбой, глаза зеркалили твои. Рождались иногда "безглазые", так называли тех, чьи глаза - два зелёных колодца. В них, сколько не кричи, эхо не отзовётся. Так и с их парой – сколько не ищи...       Забрал в университете книжку однокурсницы, маленькую, затрепанную. Страницы ещё пахли чем-то. Прочитал–не понял ничего. Стал читать снова, в кафе, в метро, на диване лёжа. Слова были какие-то тяжёлые, словно гири к ним подвязали. Эти самые гири и застряли-то у него внутри: он ворочался ночью с боку на бок, они перекатывались следом.       В газеты заметки перестал писать. Раньше бегал каждый месяц с тонкими линованными листами к редактору. Сейчас листы эти лежали дома пустые. Впал в хандру.       Говорили, пиши, что изнутри идёт. Вот он и выворачивался наизнанку–там та же пустота. Просыпался каждый день – вставал; вставал, но не просыпался. Решил поговорить с "соперниками", замотивировать себя за счёт других. Говорил с Уиллом. Мерзость редкостная. Строчит каждый день по 6 страниц как по расписанию. Как Земля людей таких носит, непонятно. Если бы у Грелля всё шло так гладко, он бы поскользнулся на этой глади и расшиб лоб. Рональд не такой, Рональд просто цельный. А он сплошь осколки, пытается их слепить, мечется, не зная с чего начать, а потому всё никак не выходит. Вот и лежит развалившийся.       На обложке той книги даже не имя – псевдоним. Гробовщик. На кладбище его что ли искать? Побежал в редакцию: там бегали все. На вопрос его только пожали плечами, мол, печатаем, знаем, но адрес сказать не можем. Просидел часа два под дверью, собрался уходить. Молодой парень, почти его ровесник, сунул уже в дверях в руку обрывок бумажки с красивыми буквами желанных слов. Видимо, пожалел. Ночью заснуть не мог, крутился с адресом в руках, а гирьки всё стучали в животе. Пришлось наутро идти в магазин за тортом. С пустыми руками ведь в гости не ходят. К незнакомцам, между прочим, тоже напомнил сам себе. Студенческая стипендия была маленькой–цифры на ценниках большими. Постоял возле подсвеченной витрины и схватил первое, что в руку легло. Ананасовый торт, как оказалось. Стоил он тоже немало, как оказалось, как целая пальма, не то, что ананас. Оставшийся месяц, видимо, на воде и солнечном свете.       Как добрался, не помнил. Очнулся только, стоя у двери. Тонкие нитки-перевязочки натирали пальцы. Стучать боялся, решил досчитать сначала до десяти. Помогло. Дверь приоткрыл мужчина, старше его лет на двадцать. Глаз из-за седой челки он не видел, имени не знал, но это зато был он. – Я Грелль, Грелль Сатклифф, – очень робел, протягивая руку. Сердце билось в кончиках пальцев и где-то в горле. – Очень приятно, – приятно ему явно не было. Грелль заглядывал за широкое плечо. – Я просто ваши книги читаю, знаете... Я вот торт принёс. Ананасовый. Кажется, ситуация была более чем абсурдной. Молчание их вливалось в гулкую тишину подъезда. – Ну, заходи, раз принёс. Кто из них удивился предложению больше, Грелль так и не понял, но скользнул за дверь быстро, пока не передумали. Сидели на кухне. Грелль всё говорил, тряс в воздухе маленькой книжкой, которую, между прочим, всегда таскал с собой, признавался в любви – к книге, разумеется, добавлял сам, смутившись. Собеседник только улыбался, посмеивался, но всё-таки не выгонял. – Можно я как-нибудь ещё зайду? Тот равнодушно пожал плечами, провожая вечернего гостя до порога. – Хочешь, приходи.       Так, потаскался по городу, как собака, потерявшая хозяина, вернулся в свою пустую квартиру. В час ночи встал, сел писать. Что-то невнятное ложилось на бумагу, какое-то плоское, неискреннее. Через день побежал с этим, вместо торта. Его опять впустили. Так и стал ходить, как привязанный. Через месяц снова мучения, но о другом – руки чесались поднять волосы со лба и заглянуть если не в душу, то хоть в глаза. Пострадал месяц, другой, и всё-таки спросил: – А вы глаза не покажете? Прежде чем он начал оправдываться, Гробовщик скрылся в ванной, видимо, линзы снимал. Вышел с заколотой челкой. Правый глаз взглянул на него привычной серостью вязкой ртути, левый отсветил мягкой бледностью металла. Привычной для него из зеркала. Грелль задохнулся, радость выливалась из него. Хотелось сказать обо всём и сразу. Но вместо этого только сжал чужую руку горячими пальцами. – Я знал, я знал. И выбежал из квартиры.       Потом вернулся, конечно. Не сразу, правда, через неделю. Похолодало. На скучных улицах бросал в лицо ветер острый снег. По такой погоде и собаку не выгонишь. Вот и остался Грелль на ночь.       Гробовщик под утро, пока мальчик спал в его кровати, нежный и отзывчивый под ним этой ночью, снимал сероватые линзы с глаз. Дорогие, сделанные под заказ, точно, как у его случайного гостя. Под ними обнажилась глубокая зелень одиноких глаз. Постоял, посмотрел в зеркало, отмечая появившиеся морщины. Непонятно, кого он обманывал больше: себя или доверчивого мальчишку. Надел линзы обратно–вот он и не одинок. Почему бы и не жить добровольно в мире иллюзий, когда реальный так к нам жесток.