Ловушка

Он огляделся, выбирая направление. В его времена города были куда меньше, но остальное не изменилось: люди были все такими же слабыми, распущенными и податливыми — когда нож касался их тел. Он был другим. Он ненавидел похоть, ненавидел слабость, и распутство, и душевную грязь, заставлявшую этих девиц делать лица яркими, а взгляды — призывными. Он любил лишь то, что делал сам — свободно льющуюся кровь, выступившие наружу внутренности, мясо, открывающееся в разрезе, словно любопытные губы. В этом не было ни грамма притворства, ни капли лжи, и только это могло считаться прекрасным. Его нож был резцом скульптора и секирой палача. Он истреблял порок и являл миру чудо. К тому же, он просто любил убивать.

* * *

Одна из девиц на перекрестке привлекла его внимание. Крепкие, сильные ноги в тонких чулках, высокие каблуки — непременный атрибут наравне с наглостью и яркогубостью, малиновое платье волной у колен, пышная грудь над узкой талией, каре черных волос, темные живые глаза. — Хочешь развлечься? — Сколько? Он вел ее, крепко держа под руку, представляя, как бросит на землю, прижмет коленом, взглянет в глаза. Выпьет ее страх за секунду до смерти и уложит язык «испанским галстуком» на доступной всем груди. И сизые петли кишечника ореолом окружат ее голову, делая не блудницей, но — святой… Все вышло как-то не так. Девица полетела на землю, но не упала, а перевернулась и бросилась на него с нечеловеческой яростью. Парик слетел на землю, и он понял, что перед ним переодетый мужчина. Они сцепились плотным комком, стараясь достать друг друга. Его преимуществом был нож; чем был вооружен противник, он не знал, но словно споткнулся, натолкнувшись на взгляд совершенно черных глаз. А потом рванул его, переворачивая, подминая под себя, испытывая незнакомое, неестественное желание не сотворить красоту, а забрать, подчинить себе это несовершенное, нечистое, но необходимое ему тело. Словно кто-то другой управлял его действиями и стремлениями: он поступал иначе, чем обычно, он был ослеплен, ошарашен. Он не ведал, что творит. Нож со звоном упал на асфальт. Он сам отбросил его, подчиняясь необходимости трогать, мять, раздирать нелепые тряпки. Малиновое платье сбилось на пояснице, накладная грудь вывалилась. Удерживая сведенные за спиной запястья своей добычи, он успел еще добавить слюны, прежде чем жгучее желание окончательно затмило рассудок. Он лишь чувствовал, как узко и горячо там, куда вонзается его член. Это была та самая похоть, которую он ненавидел всей душой, но что-то внутри него желало этого, желало поступить плохо, потому что это было… хорошо. Это было абсолютно прекрасно, и он не знал, ненавидеть ли ему себя или мир, вынудивший его совершить это, испачкаться. Но времени на принятие решения ему не дали: сильный рывок отбросил его в сторону, колени придавили руки к асфальту, малиновое платье упало на лицо и в шею вонзилась острая как насмешка судьбы игла. И мир исчез.

* * *

Говорить было трудно, и не из-за последствий укола. Ник сидел на диване, уже переодетый в рубашку и джинсы, но не умывшийся. Размазанная вокруг губ яркая помада и поползшая тушь притягивали взгляд, делая разговор еще более затруднительным. — Объяснишься? — А что тут объяснять? Надо было спасать вас, пока никто не понял, чьих рук дело эти убийства. Розали сварила зелье, способное вернуть Джека туда, откуда он пришел. А я стал приманкой. — Почему ты? — А кто? От Монро за милю несет опасностью. Хэнк? Ну вы же понимаете. А я — беспроигрышный вариант. Так оно и было. Шон только надеялся, что Ник не догадывается об истинной причине. — Хорошо. Почему ты не вырубил меня раньше, чем все зашло слишком далеко? — Мне стало интересно. — Интересно?! — Сейчас Шон сам был готов его убить. — Тебя изнасиловали, Ник! — Ты действительно веришь, что я не мог освободиться? В этом было что-то ненормальное. — Если ты мог, почему не сделал этого? — Мне стало интересно, — повторил Ник. — Джек никогда не испытывал к жертвам сексуального интереса. Он убийца, но не насильник. Он равнодушен к этому виду удовольствия. Он никогда не захотел бы меня. Меня хотел ты. Тщательно скрываемая тайна лопнула как мыльный пузырь. — Ты ошибаешься, — все же возразил Шон. Врать Гримму было бесполезно, но попытаться стоило. — Меня там не было. — Не было, — согласился Ник. — В предыдущие ночи. Но сегодня — сегодня ты был. Облизывался на меня в этом платье. И хотел — признайся? Хотел так сильно, что сумел потеснить Джека. Шон, — он поймал его взгляд, как бабочку на булавку, — это не было изнасилованием. Это было жестко — для человека, но Гримм впечатлен. — То есть, — все же это было сложно, — тебе все равно, с кем спать? Я имею в виду, Джульетта и другие девушки… — В человеческой жизни. — Ник потрогал еще не сошедший синяк на скуле. — А Гримму — да, ему все равно, с кем. Лишь бы это был ты. Уже довольно давно. Шон надеялся, что это ему не снится. — Жаль, что это выяснилось таким образом. — Мне — нет. — Ник облизал губы — нарочно, еще больше размазывая помаду. — Но если хочешь, можем повторить в более мягком варианте. Спрошу, нет ли у Розали другого такого же чудного платья… — Не нужно, — Шон подошел вплотную. Глаза Гримма, обведенные черными кругами, сводили его самоконтроль к минусовой отметке. Ник качнулся навстречу, прижимаясь к нему. — Я чувствую. Тебе достаточно меня, в любой упаковке, верно? Шон молча кивнул. Ловушка захлопнулась. Но их в ней было двое, а значит, это можно было считать домом.