пятнадцать поцелуев

— А потом я ему такой «ты ко мне катишь, да?», а он мне «почему бы и да!». Вот смешно было! Тогда чуть не засосались. Джисон, натянув фальшивую улыбку на лицо, спрашивает: — А почему не засосались? Зассал? Феликс рядом громко фыркает, дует свои кукольные губки и смотрит на Джисона самым своим обиженным взглядом. Хан изо всех старается не закатить глаза, не огрызаться, но Феликс-пидорас-Ли говорит слишком громко и четко, чтобы на всю аудиторию слышно было: — Джисон-а, тебе ли это говорить! Сам-то небось в жизни ни разу не целовался по-взрослому? — Феликс, одарив друга победным взглядом, встает из-за парты и, виляя бёдрами, выходит из аудитории под перешептывания многих здесь присутствующих. Джисон психует на пустом месте, просто потому что Феликс Ли существует на земле. Не целовался! Да он еще как целовался! Да он… Он… — Вот ублюдок, — ругается, понижая голос до шёпота. Губу хватает зубами по привычке, даже не задумываясь о том, что некто может заметить и посмеяться. Где-то на переферии своего сознания Джисон готов травить философские рассуждения по поводу этих слов, что ранее сказал друг, однако не допустимо и неправильно сейчас отвлекаться на провокации веснушчатого уродца. Джисон уверен, что самое лучшее решение для него на данный момент является сон. Сон — лекарство от всего на свете. Спать Хан любит, спать Хан обожает, особенно на парах, потому что иного выбора нет, а нужный бубнеж преподавателя лишь нагнетает. Не целовался. Да блять! Джисон все-таки ведется на провокацию веснушчатого уродца, вынимая из кармана джинс новенький смартфон, заходя в недавнюю переписку. Пальцы летают по клавиатуре экрана, а сам парень, закусив губу, дует свои и без того большие щёки. [джисон] 9:50 Уродец, я тебе яйца вырву, если еще раз ляпнешь такую хуйню! Ты меня, блять, понял? [феликс] 9:51 Джисон, ну я-то знаю, что ты не целовался нормально. Кого ты обманываешь? Хан фыркает. Смартфон летит обратно в карман. День — коту под хвост. В столовке всё как обычно, за исключением ехидных ухмылочек Феликса, которые он не прекращает кидать на Джисона всякий раз, стоит второму посмотреть. Хан хмурится, злится и совершенно не понимает данного поведения, потому что обычный Феликс не ведёт себя так, типа, а давай на слабо, бро? Обычный Феликс всегда сидит смирно, копаясь в своих гаджетах, которые родаки на именины подогнали. Ох уж эти именины! Джисон запомнит их на всю чёртову жизнь! — Спорим, — Феликс нагинается ниже, смотрит хитро, немного пугая, от чего шестое чувство Джисона начинает не гореть, а полыхать. Он напряженно сглатывает. Глаза бегают по сторонам в попытке отыскать поддержку и утешение, но, увы, лишь Минхо-хён сидит за соседним столиком и пьет свой сок из трубочки, читая очередную книжку Стивена Кинга и не обращает ни на кого внимание. — Ты о чем? — спустя время спрашивает, переводя всё свое внимание на Феликса и его хитрые глаза. — Что ты не влюбишь в себя парня одними поцелуями. Джисон вмиг покрывается алыми пятнами, а кулаки сжимает уже по инерции, чем из желания вырезать по этому детскому личику с веснушками. Однако Феликс ни капли не смущен. Наоборот, вон как лыбится, наблюдая за эмоциями на чужом лице. — Ты… С головой дружишь? — выдавливает из себя Хан, боковым наблюдая за Минхо, который, поправляя берет на голове, встаёт. — И вообще, что за хуйня? Не стану я спорить, — дует щёки и отворачивается. — Зассал? — как можно ехиднее и с издевкой, чтобы у Джисона зубы заскрипели от желчи и ненависти. Они долго не глядят друг на друга, потому что моментально после этой фразы Хан поднимается со своего места и, догнав уходящего Минхо, набирает в легкие больше воздуха, произносит: — Спорим ты влюбишься в меня за пятнадцать поцелуев? — а у самого сердце громко-громко колотит по ребрам, создавая своеобразную симфонию, к которой присоединяется и дыхание. Минхо выгибает бровь в удивлении, наблюдая перед собой встревоженного и возбуждённого младшего, который держится за его локоть, как за последнее спасение в этом мире. Мило? Определённо. Джисон забавно смущается на обычные касания руки к своему плечу, ведёт носом, смотрит из-под ресниц и напряженно сглатывает. Всё тело охватывает страх, а разного роды мысли и вовсе отказываются покидать его голову. — А если влюблюсь раньше, чем истекут поцелуи? — губы чуть вздергивает вверх, сильнее сжимая плечо в своей ладони. — Тогда я победил, и ты должен будешь выполнить одно моё желание. Минхо щурится. Его пальцы касаются розовой щеки младшего невесомо, воздушно, зефирно-сладко, а губы шепчут: — Смотри сам в меня не влюбись, зая, — подмигивая на прощание, он уходит, сверкая довольной ухмылкой и черными глазами. — Феликс, я тебя и люблю, и ненавижу, — говорит Хан, поворачиваясь к другу. — Но больше всё же ненавижу. — И я тебя, зая-я-я.

***

Об этом пари Джисон начинает жалеть спустя каких-то десять минут после его заключения. И нет, дело даже ни в Феликсе и его ехидных усмешках, и ни в Минхо, который смотрит этими своими чернючими глазищами прямо в душу. Нет, дело в самом Джисоне, который, между делом, начинает искать обратный путь. Но обратного пути нет. Это конечная остановка, тупик, фиаско. Джисон пытается втолкать в свою больную голову мысли о том, что, мол, не переживай, дорогой, скоро об этом все забудут и тебе не придется никого влюблять в себя какими-то поцелуями, от которых, если честно, навряд ли встанет. Парень фыркает. Тупое пари, тупой Феликс и не менее тупой Хан, который повелся на провокацию и теперь должен целовать Минхо до тех пор, пока тот не влюбится, но проблема в том, что такой прекрасный, невероятно красивый и обворожительный хён навряд ли поведется на поцелуи такого, как Джисон. Глупость, разве Минхо может быть идеальным во всём? Даже в поцелуях? — Не идеальный он, — бурчит про себя, наблюдая, как несколько велосипедистов проносятся за окном небольшой кафешки, в которую ему удалось забраться по пути домой. — И я это докажу, — безумно эмоционально и с порывом. — Что докажешь? — звучит за спиной, заставляя вздрогнуть и обернуться, будто в страхе увидеть нечто с огромное и с щупальцами, как в дешевых американских фильмах восьмидесятых. А Минхо идеальный. — Что ты хуёво целуешься, хён, — и странно ухмыляется, сверкая своими карими глазками. Минхо присаживается напротив. Его челка красиво уложена, а белое худи скрывает верхнюю часть тела, но даже так в глаза бросаются острые ключицы. Во рту пересыхает, а из головы вылетают все слова, которые он хотел сказать ранее. Ли улыбается своей этой кошачьей улыбкой, складывая руки на столе, и смотрит, не сводя глаз. Джисон паникует. Он так, чёрт возьми, сильно паникует, просто находясь рядом с этим человеком, у которого аура и непонятные флюиды бьют через край. — Ты так в этом уверен? Предложи я тебе этот спор, ты бы влюбился уже с первого поцелуя, — хмыкает Минхо, слегка нагинаясь к Джисону, который вертит в пальцах трубочку от коктейля. — Потому что я охуенно целуюсь. Хан недовольно хмурится, а Минхо улыбается, и все это отлично контрастирует на фоне разговора о споре и поцелуях. — Тогда чего мы теряем время? Давай прямо сейчас и проверим, кто и как целуется? — с горяча говорит Джисон, привлекая к себе лишнее внимание и уши. — Я не против, — шепчет Ли, улыбаясь уголками своего красивого рта. — Отлично! Пошли! Джисон понимает, что ведется на поводу у тронутой гордости, однако желание доказать всем, что он умеет целоваться по-взрослому, не покидает ни на минуту, а Минхо чересчур отлично подливает масла в огонь своей провокацией не хуже веснушчатого уродца, который, по всей видимости, сейчас сидит рядом со своим папочкой и наслаждается жизнью. Джисон бы тоже хотел сидеть с, кхм, папочкой и наслаждаться жизнью, однако глупое пари не дает ему полной свободы воли над своими действиями и желаниями. Хан заводит Минхо в мужской туалет, находит свободную кабинку и без замедлений толкает в неё Ли. Заходит и закрывает за собой дверь, находясь в столь тесном помещении с Ли, чтоб его, Минхо, у которого губы красиво растянуты в ухмылке. Старший присаживается на крышку унитаза, разводя ноги в стороны. Джисон почему-то думает, что это выглядит реально красиво только потому что перед ним ни кто-то, а, опять же, тот самый Минхо-хён — студент третьего курса хореографического, у которого безумно объёмные бедра. Хан просто смотрит на него сверху вниз задумчиво, сосредоточено, будто что-то размышляя в своей голове, типа, блять, что я делаю и как мне дальше поступить. Джисон мог бы уйти и не вернуться, но вместо этого он присаживается на чужие колени, едва прижимаясь своей грудью к груди Минхо. Ладони кладёт на плечи, пододвигается ближе и губами шепчет: — Считай, — а потом целует. Правильно Феликс говорил — Джисон абсолютно не умеет целоваться по-взрослому так, чтобы искры перед глазами и ноги ватные, чтобы у партнёра язык горел от чувственности и страсти. Джисон не умеет вот так, он умеет робко и нежно, трепетно, будто лепестками бархатистых роз по тонкой коже. Джисон не знает, что значит целовать грубо, с укусами, не знает каково это, когда твой рот в буквальном смысле насилуют языком, не знает, потому что этот поцелуй не тот, что может перерасти в страсть и зверство. Он… Детский, потому что Хан умеет именно так. Минхо готов провалиться сквозь землю лишь от того, как всё это красиво чувствуется. Джисоновы пальцы в волосах, губы на губах и дыхание, будто единое. Он милый. Милый и очень замечательный. Минхо думает, что уже проиграл. Джисон прерывает поцелуй. У него губы алые и распухшие; щёки так и пылают от переизбытка эмоций в груди. — Один, — шепчет Минхо, обнимая поперёк талии. — Продолжишь? — А что, понравилось? — ухмыляется, чуть наклоняясь вперёд. — Тебе правду или соврать? Мне чертовски сильно понравилось то, как ты целуешься, поэтому давай второй. Руками Минхо прижимает Джисона ближе, гладит по спине, ощущая насколько сильно вспыхнула чужая кожа.  — В таком случае, я могу считать себя победителем? — задаёт вопрос, слегка оттягивая рыжие волосы старшего. Джисон выглядит забавно на его коленях. Такой маленький, миленький и очень-очень смущённый от своих слов и действий. Возможно Минхо где-то и встречал таких — мальчишек, что сидели на его коленях, но то, что происходит сейчас невозможно сравнить с тем, что происходило когда-то. — Зая, почему ты так торопишься? Времени и поцелуев у нас достаточно, — слишком сладко, нежно, красиво. Джисон прикрывает глаза, а под веками в ту же секунду взрыв искр. Он вздыхает, теряется на минуту, подаётся вперёд, касаясь своими губами горячих губ Минхо. Хан никуда не торопится. Он будто пробует во второй раз: аккуратно, спокойно, плавно и нежно, потому что ещё с первого поцелуя Джисону понравились губы хёна. Они созданы именно для того, чтобы их целовали. — Два, — Минхо выдыхает, облизывает свои губы и смотрит, пытаясь пробраться в душу. — Ну что, не влюбился в меня ещё? — спрашивает Джисон, ёрзая на чужих бёдрах. Минхо ухмыляется, слегка надавливая рукой на чужую поясницу так, чтобы младший прильнул как можно ближе. — Зая, не волнуйся, я тебя обязательно скажу когда влюблюсь, потому что… — Потому что я ужасно хочу заставить тебя выполнить одно мое желание, — самодовольная улыбка расцветает на лице Джисона, будто майские цветы на лугу. Они обо знают, что всё это лишь начало чего-то большего и восхитительного, чем просто спор на поцелуи.

***

Сегодняшние пары Джисон отлично решает пропустить, просто потому что захотел. Ни Феликса, ни преподавателей, ни Минхо, без которого, о боже, ужасно скучно. Буквально на днях истёк их восьмой поцелуй, а никаких сдвигов в отношении старшего к нему нет. Джисону даже обидно чутка. Ну блин, когда ты из кожи вон лезешь, целуешь, пытаешься, сам влюбляешься, а тут такой вот игнор со стороны обожаемого хёна. Джисон влюбится в него, и влюбился, как школьник. Пытается отрицать, противиться чувствам, однако глупое сердце при виде Ли начинает вытворять немыслимое. Джисону даже больно немного. [джисон] 11:28 Хён, поговори со мной, пожалуйста) Хан вздыхает. Собственная глупость заставила его взять телефон в руки и написать Минхо, у которого, наверняка, нет времени общаться. Но у Джисона внутри дикий пожар, что играет красивыми искрами на темном фоне его души. Он нуждается в Минхо. Парень осознал одно — обычный спор перерос во что-то, что заставляет его думать, вздыхать и нуждаться в Минхо, как в новом солнечном дне. Однако солнце это лишь на небе, но не в его душе. Там темно, пусто, сыро и тоскливо. Не хватает обыкновенного, простого, чтобы стало тепло и светло. Не хватает любви любимого человека. [минхо] 11:30 Джисон, у меня пара, я не могу. Что и следовало ожидать. Хан с печальными глазами смотрит на экран своего телефона, сжимая бедолагу в своих пальцах чуть ли не до треска экрана. Губу кусает по привычке, в судороге печатает ответ, понимая, что это глупо и немыслимо с его стороны так поступать, но хён обязан всё узнать: [джисон] 11:32 Минхо-хён, я хочу встретиться. Сегодня вечером в шесть вечера около старбакс, который напротив парка. И пусть Хан забьется окончательно лишь от одного желания быть близко к Минхо; пусть станет думать лишь о нём; пусть умрёт, если тот скажет. Минхо для Джисона — всё. Джисон для Минхо — никто. [минхо] 11: 33 Хорошо, зая, я приду. А сейчас прости, препод спалил. Еще увидимся! — Увидимся, — отвечает, кладя телефон на тумбочку возле кровати. Джисон никогда бы не подумал, что станет так сильно страдать лишь от осознания своей глупой детской влюбленности, которая не даёт ни малейшего покоя своим существованием. Хан однажды был влюблён в девочку из параллели, но то было не так, как сейчас. Сейчас его любовь к Минхо — это тот самый космос, которого не достичь, даже если попытаешься. Минхо — его космос: большой, красивый, невообразимо прекрасный и сказочный. Глаза, улыбка, губы, теплые ладони. Джисон сходит с ума. Феликс не самый умный из его друзей, однако ныне сказанные им слова прочно засели в джисоновой голове: — Джисон, если ты любишь, то это не значит, что ты самый счастливый человек на Земле. Любить бывает больно, порой глупо, а чаще и безумно приятно. Мы не решаем в какой момент нам любить. Это решение остаётся за нашим сердцем. Поэтому, Хан Джисон, если ты, не дай Бог, влюбишься, то хорошенько обдумай эти чувства, чтобы не ошибиться и не сделать шаг навстречу своей погибели. Феликс — настоящий друг. Джисон в этом уверен. Время пролетело незаметно. Хан даже опомниться не успел, а на часах уже половина шестого. В спешке он расчесал непослушные волосы, надел более приличные чёрные джинсы, футболку с бело-желтым принтом, наверх чёрную ветровку, а в коридоре удачно завязал на два узелочка новенькие берцы, которые так удачно подарила мама на недавних выходных. Ключи и телефон в карман, а все свои чувства и явные признаки их — глубоко в душу на замок. Возможно, Джисону следовало обдумать всё, что он скажет Минхо, даже самые мелкие и незначительные детальки, однако невозможно о чём-то думать в подобных ситуациях, когда сердце готово выпрыгнуть из груди в любую минуту. Хану невозможно. Он дышит шумно и часто, а голова с каждым новым шагом опускается всё ниже и ниже, от чего чёлка закрывает его глаза, которые полны боли, граничащей с большой и теплой любовью. Джисон не понимает, как все это может уживаться в его душе. Не понимает ровно до того момента, пока не замечает Минхо, стоящего около фонарного столба и листающего что-то в телефоне. У Минхо волосы красивые, блестящие; бедра объёмные и упругие, руки жилистые, лицо бледное, сказочное, потрясающее. Минхо — это человек, который сбежал с подиума в попытке отыскать одного несмышлёного бельчонка и свести с ума своим появлением. Джисон пытается выглядеть уверенно; пытается показать, что всё у него отлично, ничего не беспокоит и не тревожит. Он влюбился в того, в кого влюбляться не следовало. — Хэй, зая, ты отлично выглядишь, — теплая ладошка Минхо ложится на тощее джисоново плечо, поглаживая и успокаивая. — Ты тоже, хён, — на автомате отвечает, разглядывая всего Ли с ног до головы. Действительно, отлично. — Ух ты! Это что, цепи? — совсем детский восторг от вида безделушек на чужом ремне. Минхо улыбается. Джисон еще маленький и невинный, а его смех — это лучшее, что он слышал в своей жизни. Невообразимо и чересчур мило. Ли готов прямо сейчас утонуть в этих глазах, что напоминают чистейший шоколад и сияют так, как не сияют ни чьи другие в этом мире, полном хаоса и презрения к людям, допустим, той же самой нетрадиционной ориентации. — По сообщениям было понятно, что ты чем-то взволнован. Хан-и, что-то стряслось? — Минхо глядит на Джисона, слегка склонив голову вбок так, чтобы челка немного падала на глаза. Хан дергается, поджимает губы и моментально решает для себя, что это была плохая идея с хёном встречаться. Ну, небольшой порыв смелости и решимости не в счёт. Джисону тогда показалось, что он действительно сможет; сможет рассказать Минхо обо всём, что думает, что чувствует и о чем переживает на протяжении половины месяца. Хён умный, сообразительный, должен понять. По крайней мере младший на это надеется. Они проходят до скамейки парка. Свет тусклый, желтый, а сам фонарь очень старый, менять пора. Джисон оглядывается по сторонам в поисках потенциальной угрозы ему и Минхо, а потом садится на недавно окрашенную скамью. Ветер так некрасиво треплет его волосы, то и дело пытаясь пробраться под одежду и взбудоражить кожу своим холодом. Джисон фыркает, смотрит на хён, взглядом зовёт, просит, и Минхо, пожав плечами, присаживается, едва касаясь своим плечом плеча Хана, которое начинает дрожать далеко не от холода или озноба. От тревоги и переживания. — Хён, сколько у нас осталось поцелуев? — спрашивает, разглядывая листочки около берц. — Вроде семь. А что? Джисон держит себя в руках, чтобы не крикнуть глупое: «И ты до сих пор ничего не чувствуешь?!», а потом с пунцовым от стыда лицом скрыться где-то в переулках домов, чтобы все забыли и не вспоминали того, кого зовут Хан Джисон. — Да так, ничего, — выдыхает. Почему любить так больно?! — Ты не договариваешь, — хмуро говорит Минхо, касаясь своими пальцами джисоновых волос. Потому что это не принесёт ничего. — Да, хён, я не договариваю, — чётко, слегка повысив голос. — Потому что знаешь как мне сейчас плохо? Вот тут, в груди, — и сжимает собственную футболку, до треская ниток оттягивая. — От чего же? — Да от того, что люблю тебя, хён, люблю, черт возьми! Джисон понимает единственное: он выглядит очень глупо со своим признанием до такой степени, что хочется провалиться под землю и не видеть того удивленного и озадаченного выражения лица Минхо. — Поэтому, хён, если тебе всё равно, то можно я пойду, пожалуйста, — голос немного дрожит, а сам мальчишка из последних сил сдерживает поток горьких, полных боли и разочарования слёз, которые душат, будто самые цепкие лианы. Губы Минхо расплываются в странной улыбке, а глаза так и сверкают чем-то до невозможности необычным. Притягательным что ли. — И ты правда думал, что я позволю тебе сбежать? Он поднимается со скамьи, подходит близко, едва нос к носу, заставляя прижаться невыносимо плотно. Дыхание у Джисона шумное, частое, горячее. Минхо просто смотрит ему в глаза и видит как несколько чувств смешиваются между собой, создавая одно единое и сильное. Ли слышит биение чужого сердца, слышит собственное и понимает, что ещё немного и они точно сольются в единую симфонию, которая будет преследовать их на протяжении всей жизни. — Зачем я тебе нужен, хён? Ответь, я прошу тебя, — Хан сжимает его плечи своими пальцами, кусает губы и отводит взгляд, пытаясь отыскать в окружающей его среде что-то, за что можно зацепиться в надежде на спасение. — А кого я тогда любить буду, если ты уйдёшь?

***

— Хён, это что получается, я победил? — Джисон нетерпеливо ёрзает в кресле, то и дело поглядывая на экран телефона, в надежде увидеть там хоть какое-то обновление или сообщение от Феликса с вполне ожидаемым содержимым, по типу: «охуеть не встать, бро, неужели теперь ты официально можешь считаться настоящим мужиком, который не только бабушку через дорого переведет, но и зацелует до влюблённости?» Безусловно, Джисон в тот момент подумал, что хён шутит, мол, чтобы младший никуда не уходил, однако не успело пройти каких-то пять секунд, как рот Хана был в плену чужого. Не нужно было лишних слов, объяснений — простое действие доказало многое, а еще взгляд, с которым Минхо посмотрел на него. У Джисона вся почва ушла из-под ног, губы задрожали, а пальцы вцепились в чужие плечи с силой и огромным рвением. Младший в любую минуту готов был упасть от счастья и радости, но руки Минхо вовремя подхватили, а сам он помог сесть на скамью, дабы прижать к себе близко-близко. Джисон сошёл с ума от того, как ему хорошо, вот тут, в груди, будто небольшая печка согревает сильно, не позволяя заледенеть душе. — Ну, по факту получается так, — Минхо улыбается, поднося к губам чашку с горячим капучино, довольно щурясь и рассматривая всего Джисона с ног до головы. — Так что давай там своё желание, — машет рукой, мол, можешь не стесняться, а потом присаживается на диван, закидывая ногу на ногу. Хан дует щёки и сводит брови к переносице. Взгляд падает на светящийся экран телефона, который буквально кричит о пришедшем уведомлении. Джисон берёт его в руки и печатает Феликсу ответ: [джисон] 14:50 Феликс, бро, запомни меня такими, потому что сегодня я, возможно, лишусь девственности. И отключает его совсем, чтобы не мешал. — Хён, мое желание может показаться тебе немного глупым, но… Ммм… Поцелуй меня, пожалуйста? Может быть Джисон правда поступает глупо и необдуманно, но перечить зову сердца у него не получается. Слишком уж Минхо притягательный, чтобы отказываться от него и его губ, которые сейчас, наверняка, очень вкусные и горячие. Боже, от этих мыслей Хан просто присаживается Ли на колени, двигаясь ближе, грудью к груди, чтобы тесно и жарко было. Минхо улыбается по-кошачьи хитро, убирает чашку за диван и кладет ладони на джисоновы бедра. — Поцеловать, да, Хан-и? — Джисон на автомате кивает несколько раз, покрываясь ярким румянцем, который Минхо считает безумно милым на его мягких огромных ребяческих щёчках. — А, может, Хан-и хочет что-то другое? Джисон прекрасно понимает, к чему именно клонит хён, поэтому позволяет себе малюсенькую шалость: он касается своим влажным и красным языком яремной впадины, всасывает кожу, кусает, поцелуями распухших губ поднимается вверх, прямо к подбородку. Носом мажет по щеке, вдыхает полной грудью легкий аромат кофе и улыбается, совсем как дурачок, обнимая Минхо за шею, прижимаясь как можно ближе. У того сердце бьётся в разы быстрее и сильнее, а дышать с каждым разом всё сложнее и сложнее. Минхо прямо сейчас готов умереть, растворяясь во всём Джисоне без остатка, забирая последнее, что есть у младшего. А есть у него много. Джисон хмыкает, поднимая на Ли свои глаза. У того чёрная радужка блестит и переливается, а ресницы очень красиво дрожат, будто крылья бабочек. Тень от них падает на щёки, и Джисон желает смахнуть её, как темные блестки, чтобы не портили невероятную бледность лица. — Хён, всё же ты знаешь, — недовольно шепчет. Джисоновы бёдра едва дрожат, когда пальцы Минхо в очередной раз касают их, но на этот раз более настойчиво, со страстью. Он облизывает языком собственные губы, скалится, обнажая клыки и бесконечную пелену желания, которая таится на дне глаз, полыхая пожаром. — Ещё бы я не знал. Джисон, ты, как открытая книга на ладони. Тебя прочитать очень легко. — Тогда прочти меня всего без остатка, — томно шепчет, зарываясь носом в изгиб шеи, сжимая бедра Минхо своими. — Еще никто так красиво не предлагал мне секса. — Заткнись уже! Боже, хён, я сойду с ума. Сделай что-нибудь, пожалуйста-а-а. Минхо хмыкает. Его инстинкты всегда брали вверх над ним. И этот раз не исключение. Разложить, взять, овладеть. Ли горит этими желаниями, самолично подрывая внутри себя множество маленьких взрывчаток. Его ладони тянутся к чужой шее, пальцами он обхватывает плотно, сжимает, тянет на себя, заставляя Хана слабо стонать, подмахивая бёдрами. У младшего кожа горячая, пылкая, медовая, так красиво контрастирует с его бледными пальцами. Минхо мажет губами по острым ключицам, кусает, плотно вонзая свои клыки и оставляя красный, красивый след, который расцвёл, будто роза посреди жаркого знойного лета. Джисон дышит частно, закатывая глаза от того удовольствия, что стесняет все тело крепкими объятиями и дурманящей дымкой. Он хочет, очень хочет и нетерпеливо ёрзает, задевая своим стояком чужой. Хан плавится от касаний губ к своей коже; от укусов, что оставляют эти красивые зубы; от пальцев, что сжимают шею слабо, но достаточно, чтобы ощутить легкое головокружащее удушье. Минхо нравится видеть Джисона таким. Он так и требует ласки одними лишь стонами, которые нетерпеливо срываются со слегка приоткрытых влажных губ. Да, Минхо влюбился в этого парня еще с первого поцелуя, с того самого, когда было робко и неумело. Он сошел с ума. Сладкое возбуждение накрывает с головой, а желание терпеть его становится все меньше и меньше. Розовыми, красными, фиолетовыми засосами покрыта кожа на шея Хана, которая так хорошо пришлась старшему по вкусу. Горячая, местами влажная от его же слюны и пылко пленяющая своим замечательным цветом. Он готов содрать всё, что стоит перед ними, готов завладеть хрупким телом, готов прочитать Джисона от корки до корки, лишь бы узнать лучше, узнать все его хорошие и плохие, пошлые и развратные стороны души. Минхо сделает всё, что потребуется, лишь бы этих преград к желаемому не было. — Хё-ё-н, — вырывается у Джисона, стоит ладони Минхо дотронуться до возбуждения младшего, плотно сжимая. Хан мечется из стороны в сторону, хрипит, захлёбывается, просит, просит, просит. Ему хочется чувствовать, ощущать, быть захваченным в плену того вихря страсти, котрый образует Минхо. — Чего ты хочешь, Хан-и? Разве одного поцелуя ты хотел? М, скажи мне, не стесняйся, я все сделаю, — и лезет носом во впадины ключиц, трётся, умирает. Джисон сглатывает, смотрит расфокусированно и толкается в кулак. Ему хочется, очень хочется. — Я хочу, чтобы ты взял меня, — хрипло и шепотом, жмурясь от удовольствия, что приносят ему руки Ли. — Вон оно как, — хитро тянет каждое слово, разглядывая лицо и свои следы от укусов, — а ты будешь хорошим, Хан-и? Будешь беспрекословно выполнять всё, что я скажу, и брать то, что я тебе дам? Ну же, не молчи, зая, скажи. Скажи, скажи, скажи. — Да, — выдыхает, прикрывая глаза, наблюдая под веками страстные вспышки алых взрывов его возбуждения. Минхо ухмыляется. Руки ловко перемещаются на джисоновы бедра, хватают, заставляя держаться руками и ногами за себя. Голова Хана соприкасается с мягкой подушкой, а легкие испускают слабый вздох, который теряется в тишине комнаты. Он видит маленьких ангелов, готов потянуться к ним рукой, готов схватить и прижать, но внезапно появившийся Минхо отнимает это желание, жестко впечатываясь своими губами в его. Целует рвано, по-животному страсно, с укусами, пытаясь разодрать всё в розовое мясо. Джисон чувствует привкус крови на своем языке, хнычет, отстраняется. Его голова кружится, болит. Туман заволок все сознание, не пропустил и самых потаённых уголков, на которые Хан возлагал куда больше надежды, чем ожидалось. Ему просто-напросто хорошо. Минхо снимает с него одежду медленно, с желанием растянуть этот момент как можно дольше, чтобы запечатлеть в памяти на века. Ему нравится видеть Джисона таким: открытым, мягким и горячим. Он будто тонет в пушистых белых одеялах и подушках, выглядит так по-ангельски запретно и восхитительно, от чего желание завладеть бьет по организму и разуму сильно, невыносимо и четко. — Пожалуйста, хён, — шепчет Джисон, вжимая голову в подушку, — дотронься до меня, заполни всего, поцелу-у-уй! — на последнем слове его голос срывается на плавный и мелодичный стон, который так правильно поселяется в сознании Минхо. Так приятно, немыслимо, запредельно и невообразимо! Минхо ухмыляется, обнажает клыки, а пальцами с силой цепляется за чужие бедра, толкает, имитирует, создает плавную и красивую иллюзию, которой Джисон давится, захлебывается и не ищет выхода. У Хана взрывается весь его внутренний мир. Он дышит шумно, надрывисто, а пальцы то и дело царапают простыни. По члену вниз тянется его собственное семя, которое пачкает красивые бедра. — Какой ты славный, — у Минхо голос добрый, ласковый и до безобразия нежный, а губы пылкие, страстные. Ими он касается фиолетового развода на джисоновой шее, целует и широко лижет. — Ты кончил от моих касаний. Мне безумно приятно представлять, что скоро ты кончишь уже от моего члена в себе, зая. Джисон вздыхает. Чуткий слух улавливает шуршание одежды; кожа чувствует, как горячо и пылко ей становится; голова инстинктивно откидывается назад, а руки Минхо разводят стройные ноги в стороны, как можно сильнее прижимаясь своей грудью к джисоновой. Он слышит как бьется чужое маленькое сердечко, слышит каждый вздох и стон. Минхо чувствует Джисона всего, каждой частичкой своего тела. Ли жадно целует, сталкивается зубами, дерет нежную кожу острыми клыками, сжимает тонкую шею крепкими пальцами. Младший громко хнычет, трется вновь вставшим членом о чужой живот. Ему катастрофически не хватает. Хочется все и сразу. Про себя Минхо решает, что в следующий раз наденет на этого мальчишку черный ошейник на цепи ради профилактики и воспитания. Джисон распадается на кучу маленьких кусочков, смотрит прямо в черные гнетущие бездны напротив. Ему плохо. Плохо лишь от мысли, что в безднах этих сверкают звёзды. — Зая, я знаю, что это твой первый раз, — шепчет, убирая руку с шеи, — ну понимаешь, полноценно трахаться для него не слишком ли? — Хён, когда я говорил, то был уверен на сто с лишним процентов, поэтому вставь в меня уже, — хнычет Джисон, цепляясь пальцами за крепкие плечи Минхо. — Пожалуйста. Ли хмыкает. Он отодвигается от Хана лишь для того, чтобы найти в ящике рядом с кроватью пачку с презервативами. Рвет упаковку зубами, раскатывает по своему венистому члену и вновь припадает, чтобы согреть, приласкать, успокоить. Ногами Джисон обнимает за талию, тянет на себя, чтобы ближе было, горячо и влажно. Минхо колеблется со своим решением, внимательно разглядывая чужое красное лицо, но стоит уловить этот просящий взгляд, как все сомнения и неуверенность уходят на второй план, а бедра сами двигаются. Джисон сильно кусает собственные губы, царапает плечи старшего, давит пятками на поясницу, просит, умоляет. Крупный член скользит в нём плавно, легко, заполняет достаточно, чтобы голова шла кругом, а из горла вылетали все новые и новые стоны. — Моя зая самая замечательная, — шепчет на ухо, резче двигая бёдрами. Минхо находит правильный угол, вбивает в него по самые яйца, крепко держит за бедра и целует всё так же настойчиво и влажно, языком скользя внутрь, касаясь зубов и нёба. Джисон сжимает его в себе, красиво жмурится от удовольствия и кричит одно и то же: имя своего хёна. У него голова кружится, дыхание сбивается, сердце стучит громко. Искрящееся возбуждение овладевает Джисоном с ног до головы, заставляя истекать и дрожать, желать и умолять. Минхо готов растянуть этот момент, готов отмотать назад, лишь бы почувствовать это снова; почувствовать то, что яркой вспышкой врезалось в сознание. Оргазм один на двоих: крупный и яркий, сплетающий души в одну единую. Капля пота разбивается о ногое тело мальчишки. Минхо замирает, смотрит долго, влюблённо, касаясь кончиками пальцев розовой щеки, упивается нежностью и желанием всегда быть рядом. — Хён, — зовёт, открывая глаза, в которых Ли погибает, будто на дне морском, — ты прочёл меня? — Более чем, — целует смазано, потому что сил совсем не осталось, — люблю тебя. — И я тебя, хен, очень сильно. Этой ночью они спят вместе, крепко прижавшись друг к другу, переплетая конечности, дыхания, души и сердца.

***

— Минхо-хён, — у Джисона голос сонный, слабый. Он шепчет тихонько, будто боится, что сейчас произойдет нечто, заставившее утонуть на дне своих же страхов и несгибаемых опасений. Джисону страшно осознать эту реальность в полной для него мере. Страшно узнать всё, и никогда больше не вернуться в прежнее русло. Страшно открыть глаза и понять, что это был всего лишь сон: ужасно приятный, горячий и жгучий. Он касается кончиками пальцев своей шеи, вмиг ощущая эту шероховатость, которая приятным шлейфом тянется в районе груди, ближе к сердцу. Губы пылают страстью и чуждым для него желанием вновь прильнуть к нему. Все его тело ломается; синяки и засосы сверкают чувствами, подаренными Минхо вчерашним вечером. Щемит в груди от огромной любви, щеки пылают пунцовым цветом, а чьи-то легкие, почти невесомые шаги проникают в сознание пеленой спокойствия. Хан чувствует тёплые пальцы в своих волосах, губы, что так правильно целуют мягкие щёки, нос, лоб. — Ты звал меня? — у Минхо голос всё такой же красивый, добрый и волшебный; одним лишь им он заставляет Джисона открыть свои глаза, посмотреть, улыбнуться и податься навстречу ласкам и теплу. — Хён, ты услышал? — Конечно, зая, как я мог не услышать? — улыбается, слегка поджав полноватые губы. Джисон млеет. — Я просто хотел убедиться, что всё было реальным, хён. — А разве должно быть иначе, Хан-и? — Минхо слегка нагинает голову вбок, смотрит. На дне его черных глаз Джисон видит много искренности и любви, что сияют звездами, приятно пробираясь в душу. — Я люблю тебя. Хан подаётся вперёд. Его нос утыкается в изгиб чужой шеи. Он руками обнимает поперек торса и хнычет, почти забираясь на Минхо всем телом. Горячее дыхание возле уха будоражит весь внутренний мир, а теплота тела заставляет душу приятно трепетать, будто в замкнутой клетке. Джисон жмётся ближе. Голая кожа покрывается мурашками, а футболка Минхо в его сжатых кулачках превращается в смятый и некрасивый ком. — Хан-и, тебе нужно в душ. Ты вчера ведь не ходил. Хочешь я тебя искупаю? Джисон поднимает на Минхо свои огромные глазищи, смотрит внимательно, хлопая ресницами. Хён какой-то до нельзя замечательный, заботливый и нежный. — Хочу, — на выдохе произносит, позволяя Минхо подхватить себя под бёдра и подняться. — Искупай меня, Минхо-хён. Я такой грязный, — и мажет губами вдоль шеи, едва касаясь влажным языком горячей кожи. — Все что ты захочешь, зая, — Ли обнажает клыки, теснее прижимая к себе маленькое тело Джисона.