Let me feel

      На следующий день я решаю извиниться перед парнем, но найти его в огромном универе — большая сложность. Хожу, как крот, оглядываясь там и сям, но нигде не могу приметить знакомую макушку Чона. На парах сижу загруженная и тоскливая, радует только одно — на следующей перемене ланч, а это значит, что я смогу вкусно покушать. Обычно я усердно учусь, но сегодня мысли о моем вчерашнем проколе и о словах того чудаковатого парня не дают мне покоя, поэтому я совершенно не слушаю мистера Хана, который так усердно пытается преподнести бестолковым студентам философию.       Когда, наконец, звенит долгожданный звонок, оповещающий об окончании лекции, я тухло и медленно иду к университетской столовой, потому что вероятность встретить сегодня Чон Хосока близится к нулю. Я покупаю себе покушать и прохожу к месту, где я обычно сижу. Сегодня со мной, как и всегда, никого рядом нет, я сижу в уголке столовой, со мной поблизости только столб, на который я частенько облокачиваюсь и которому рассказываю свои переживания. За время пребывания в Сеуле я выяснила, что лучший собеседник и хранитель великих тайн тот, кто не может ничего рассказать, в моем случае — мой покорный столб.       Я так увлеклась мыслями о столбе, что совершенно не заметила, проходящего мимо Чон Хосока. Парень шёл в наушниках, как и обычно, нёс миску с каким-то овощным салатом и смотрел чётко вперёд, не замечая никого по сторонам. Я не нашла способа лучше, чем резко вскочить и схватить парня за руку, чтобы остановить его и извиниться. И в следующий момент произошло нечто мало приятное, ни в коем случае не придвиденное мной: я хватаюсь за рукав парня, отчего тот по инерции отпускает миску с салатом, после чего она выпадает на пол и разбивается на мелкие осколки, один из которых отлетает чётко в бровь парня.       Да уж, остановиться-то он остановился, только теперь из его брови течёт кровь, стекая по щеке и слегка попадая на ресницы. Чон не сразу понимает, в чем дело, молча смотря на моё испуганно лицо. — У тебя…кровь идёт, — тихо шепчу я, боясь, что парень на меня накрчит или ударит, чего хуже.       Но он стоит смирно и только несколько секунд спустя он ведёт рукой по разрез в области брови, после чего смотрит на палец, на котором остались красные следы. — Наверное, это должно быть больно? — В его глазах читается столько тоски, а если присмотреться внимательнее, то можно понять, что его глаза не тоскующие — они пусты. И тут я понимаю, что с этим человеком что-то не так, он не имеет чего-то, что имеет каждый человек. У него есть всё, о чём мечтают сотни: богатство, красивое тело и лицо, отличные умственные способности, но у него нет нечто большего. Что же это? — Я никогда не знал, что такое боль… — сухо говорит Чон, — мне всегда было интересно узнать, что должно произойти, чтобы я ощутил хоть что-то. Но, наверное, этому не суждено сбыться. — Почему? Кто ты такой, и почему тебе не больно, хотя твоя бровь рассечена? — Ужасаюсь я. — С самого детства я болен алекситимией. Я не знаю таких выражений, как: «мне больно»; «грустно» или «одиноко «. — Алекситимия… — и я понимаю. Понимаю, чего лишён этот парень. Он лишён самого ценного, того, что у каждого индивидуально, того, что наполняет серую жизнь яркими красками — чувств.       Казалось бы, чего может не хватать богатенькому мальчику, но теперь я знаю, ему не хватает самого главного, что даётся человеку от природы — умения проявлять и испытывать эмоции.