Whiskey Lullaby

      Жесткий, холодный тон отца плетью бил по нервам. Дин закрыл глаза, глубоко вздохнул, стараясь совладать с подступавшими к горлу чувствами. Сейчас он был даже рад, что Джона Винчестера нет рядом. Когда он говорил вот так, чеканя фразы, стреляя ими, как пулеметной очередью, все внутри Дина скручивалось в жгут. Тело напрягалось, плечи расправлялись сами собой, как будто он солдат на плацу. Да, собственно, так оно и было. По крайней мере, для отца точно. — Возьми себя в руки наконец, Дин. Хватит распускать сопли. Твоего брата с нами больше нет. Несколько месяцев прошло, давно пора это усвоить. — Не говори так, будто он умер, — сказал Дин неожиданно хриплым голосом и тут же прочистил горло. Ни к чему показывать отцу его истинные чувства, это только больше разозлит его. — Можешь считать, что так и есть, — бросил Джон. Дин почувствовал себя так, будто всё тело прошил электрический разряд. Рука рефлекторно сжалась, крепче обхватывая твердое прохладное кольцо руля. Телефонная трубка обжигала ухо. Отец все продолжал кидаться в него словами-камнями. Каждый камень попадал точно в цель. — Он бросил нас, бросил свою семью. Он оказался слабаком. Он предал нас.       «Он, он, он». Слово билось в Дине вместе с пульсом. С тех пор, как дверь обшарпанного мотельного номера захлопнулась за Сэмом три месяца назад, отец больше не произносил его имени и вообще не заговаривал о нем. Как будто у Дина никогда не было младшего брата, которого он растил практически в одиночестве, пока отец гонял чертей во всех штатах. Хотя за это его винить как раз нечего. — Теперь мы должны прикладывать вдвое больше усилий, Дин, раз уж твой брат струсил и сбежал, поджав хвост.       Все внутри него так и вскинулось. Кровь бросилась в лицо, будто отец с размаху залепил ему пощечину. Дин выпрямился на сиденье, мысленно радуясь, что Джона нет рядом. Иначе драки было не избежать. — Теперь ты тем более должен делать то, что тебе велят! — повысил голос отец. — Я не могу одновременно выслеживать тварь, которая убила твою маму, и расправляться с другими. Поэтому мне нужен ты, Дин. Хватит рефлексировать. Вместе мы сильнее. Человеческие жизни важнее нас обоих, вместе взятых. Надо делать то, что мы обязаны делать. Не понимаю, почему я должен объяснять тебе все это. Ты уже не ребенок.       «Я им никогда не был».       Фраза так и рвалась с языка. Пришлось плотнее сжать челюсти, чтобы не вырвалась. Слова отца запечатали рот, будто залили его цементом. Внезапная волна бессилия заставила Дина откинуться обратно на водительское сиденье.       Как же он устал. — Ты понял меня?       Для Джона Винчестера был только один правильный ответ. — Да, сэр. Я все сделаю.       Голос отца чуть смягчился. — Хорошо. Я знал, что могу на тебя положиться.       Пауза. Дин молчал. Только так он мог выразить все свое несогласие. Впрочем, Джон не обратил на это внимание. — Не знаю, сколько ещё мне понадобится времени, — продолжил отец. — Нужно проверить кое-какие зацепки. Не теряй времени, найди себе дело. Позже я свяжусь с тобой и скажу, что делать. Все ясно? — Да, сэр.       Голос Дина прозвучал настолько механически, как у робота, что он почти не узнал его. Джон, кажется, ничего не заметил и, бросив только сухое «Отбой», положил трубку. Уже раздался щелчок, последовала тишина, а Дин все сидел, прижав телефон к уху, и боялся пошевелиться. Вдруг от малейшего движения все, что накопилось внутри, расплещется, вырвется наружу ураганом и превратит в пыль даже то, что осталось от его жизни.       Сэм.       Несколько минут Дин сидел, не шевелясь и глубоко дыша. Вдох-выдох. Джон прав, во всем прав. Люди умирают от когтей этих тварей каждый день, и они с отцом — единственные, кто может их защитить. А Дин сидит и жалеет себя, без конца утопая в тоске по младшему брату. Брату, который был его главной и, пожалуй, единственной опорой в бесконечной борьбе, в которую превратилась их жизнь.       Дин понимал, всё понимал. Джон был прав от первого до последнего слова. Только никакого облегчения эта мысль не приносила.       Отцу было легко говорить. Он не держал Сэма в объятиях в ту ночь, не чувствовал, как намокает плечо от солёных слез. Он не видел в его щенячьих глазах того выражения, что разрывало сердце Дина, как когти Черного Пса. Не слышал дрожавшего на губах брата «прости».       «Прости. Дин, прости».       Тогда Дин лишь улыбнулся через силу, ощущая, что ком в горле раздувается, как рыба-шар, и не даёт ему дышать. Кивнул, похлопал брата по плечу, а в голове билась одна-единственная мысль: возможно, это последний раз, когда он может коснуться его.       И Дин касался. Руками, губами, всей кожей. Всю ночь на заднем сиденьи этой самой машины, в ожидании автобуса в Пало-Альто. Автобуса, который заберет у него Сэма. О том, что брат сделал этот выбор сам, думать не было сил. — Всё хорошо, Сэмми. Всё будет хорошо, — шептал Дин, успокаивая то ли брата, то ли себя.       И снова он в этой машине, их доме на колесах. Единственное, что осталось от настоящего дома семьи Винчестер. Совершенно один.       Дин посмотрел через ветровое стекло. Неоновая вывеска бара через дорогу приветливо подмигивала ему, обещая тепло и забвение. Хотя бы на один вечер.       Он обещал отцу найти дело и непременно займётся этим, прямо завтра с утра. Голова наверняка будет немилосердно трещать, а в сердце будто кошки насрут, но что это значит по сравнению с драгоценными жемчужинами чужих жизней? Поэтому Дин исполнит приказ. Но пока у него есть этот поздний вечер и вся ночь, чтобы сделать боль хоть немного выносимой. К сожалению, он не такой сильный, как отец. Но очень, очень старается таким стать.       «Все дороги ведут в…»       Дин думал об этом, шагая в сторону бара прямо по лужам, оставшимся после недавнего дождя. Руки в карманы отцовской куртки, глаза вниз. Взгляд отрешенно ловил отражения фонарей в лужах. Воздух пах странной смесью озона и бензина. Откуда-то потянуло табаком. Вспрыгивая по мокрым ступенькам (хорошо бы поскользнуться и проломить себе башку), Дин едва мазнул взглядом по подсвеченной вывеске «live music tonight»(1). Толкнул дверь и вошел, даже не прочитав название бара на вывеске.       Помещение встретило его светом и теплом. Очень кстати после сырой прохладной улицы. Замерев на пороге, Дин огляделся. Мягкий, немного приглушенный свет, круглые столики. Чисто, опрятно, немного накурено. В центре зала широкая барная стойка прямо напротив входа, слева — невысокая сцена и небольшая танцплощадка. На сцене — седовласый пожилой мужчина в пиджаке с обычной акустической гитарой, похожий на Джо Кокера (2), и молодая женщина в длинном изумрудно-зеленом платье, ярко, но аккуратно накрашенная, с улыбкой Мэрилин Монро (3). Женщина вилась вокруг микрофонной стойки, мурлыкала что-то из репертуара Дженис Джоплин (4) — кажется, «Me and Bobby McGee»(5) — и улыбалась слушателям. Выцепила взглядом Дина, застывшего на пороге, и улыбнулась ему одними глазами. Дин ответил слабой улыбкой — обычной, уставшей и искренней, не привычной нагловатой ухмылкой альфа-самца. В эту улыбку он хотел вложить благодарность: ему почти удалось снова почувствовать себя живым человеком, а не машиной для убийств сверхъестественных тварей.       Дин устроился с краю стойки на высоком стуле, самом ближнем к сцене, заказал сразу бутылку «Джека Дэниелса»(6) и побольше льда. Бармен, худощавый мужчина с аккуратно прилизанными волосами и тонкими усиками, посмотрел на него слегка удивлённо, но заказ выполнил. Дину было плевать, что о нём подумают. Плевать, если совсем скоро зеленый змий обовьет его кольцами и медленно, ласково задушит в объятиях. Плевать, если алкоголь быстро ударит в голову на голодный желудок, и он начнёт действовать по знакомой схеме: спровоцирует пьяную драку, разгромит всё, что видит, и его либо вынесут вперёд ногами, либо вытолкают взашей. Или он сдохнет от алкогольного опьянения, подавившись собственной блевотиной. Всё, что угодно, если это поможет не думать о чувстве вины перед отцом, о собственной просранной жизни и о Сэме. Особенно о Сэме.       Дин кивком поблагодарил бармена и тут же опрокинул первую порцию в горло. Кубики льда звякнули в стакане. Виски холодным огнём прокатился прямо в желудок, оставляя за собой миниатюрный пожар внутри и горечь на языке. Как ни странно, стало немного легче. Сегодня Дин хотел только одного: сидеть здесь, в тепле, слушать музыку и методично, целенаправленно напиваться. Наверное, это всё, что ему осталось до конца дней. Раньше, когда был младше, он не понимал отца, который то и дело прикладывался к бутылке. Теперь понимал. Лучше, чем хотелось бы.       Хорошо, что Сэм его сейчас не видит. И как же херово, что его сейчас здесь нет.       Как было бы легко винить во всем Сэма, ненавидеть его, как отец. Возможно, будь у Дина эта злость и обида, они дали бы ему силы сражаться и жить дальше. Вот уже три месяца брата не было рядом, и Дин до сих пор чувствовал себя так, будто почва уходит из-под ног, и он катится, катится… Раньше ему было за (ради) кого держаться. У него был Сэм. Младший брат. Опора и маяк в бурном море. А теперь Дин затерялся в нем, холодные волны швыряли его из стороны в сторону, и он совершенно не видел, куда плыть. Да и сил на это становилось всё меньше.       Отец был прав, прав во всем. Дин вел себя как капризный подросток, который думает, что мир вертится вокруг него и его чувств. Но он не мог винить Сэма. Только не после того «Прости» и вины, готовой вылиться из глаз неконтролируемым потоком слёз. Если раньше Дин был склонен разделять позицию отца, то только не после того взгляда. Сэму была невыносима такая жизнь. Он хотел жить иначе и имел на это полное право. В конце концов, это только его жизнь. И Дин не желал ему такой судьбы, как замкнутый круг погони за демонами и перспектива в любой момент сдохнуть в канаве. И насквозь больные инцестуальные отношения с собственным братом — уж точно не для умного, правильного, благоразумного Сэма. Его Сэмми, от которого остались только воспоминания и тупая боль в груди. Ежедневная, мучительная и сводящая с ума.       Дин думал обо всем этом, глотая стакан за стаканом. Не хотел, надеялся убежать в заволакивающий сознание алкогольный дым, но всё равно думал. И даже завитки этого дыма, заполнявшего разум, продолжали снова и снова складываться в одно и то же лицо.       Началась новая песня. По первым же нотам Дин понял, что она будет грустной. Пожилой музыкант перебирал гитарные струны почти нежно, явно со знанием дела. Обворожительная певица придвинула к нему микрофон, и мужчина запел хрипловатым, обволакивающим голосом. Дин поболтал стаканом с виски в руке, закрыл глаза и принялся слушать, почти отчаянно надеясь, что музыка изгонит все мысли из его головы.       Не тут-то было.

«She put him out like the burnin' end of a midnight cigarette She broke his heart, he spent his whole life tryin' to forget We watched him drink his pain away a little at a time But he never could get drunk enough to get her off his mind Until the night…»

      Дин замер. Открыл глаза и посмотрел прямо на музыкантов. Женщина наклонилась к микрофону. Глаза её были мечтательно полуприкрыты, на губах тень грустной улыбки. Почти соприкасаясь плечами, они запели дуэтом, и их голоса сплетались в единое целое.

«He put that bottle to his head and pulled the trigger And finally drank away her memory Life is short, but this time it was bigger Than the strength he had to get up off his knees We found him with his face down in the pillow With a note that said, 'I'll love her till I die.' And when we buried him beneath the willow The angels sang a whiskey lullaby…»

      Это было сродни удару под дых. Дин ошеломленно уставился на музыкантов. Ему и раньше не раз случалось ощущать всю магию музыки на себе, как в тот раз, когда он впервые включил отцовские кассеты Led Zeppelin(7) и Black Sabbath(8). Но это… И надо же этой песне заиграть именно сейчас, когда он накачивается виски, пытаясь забыть о любимом человеке, который разбил ему сердце (9). Только в песне это была девушка, все, как полагается. А не собственный брат.       Какая горькая ирония, черт возьми.       Теперь пела только девушка. Стоило ей открыть рот, и по коже Дина пробежал озноб. Наверное, не стоило заказывать столько льда. Или…

«The rumors flew but nobody knew how much she blamed herself For years and years she tried to hide the whiskey on her breath She finally drank her pain away a little at a time But she never could get drunk enough to get him off her mind Until the night… She put that bottle to her head and pulled the trigger And finally drank away his memory Life is short, but this time it was bigger Than the strength she had to get up off her knees We found her with her face down in the pillow Clinging to his picture for dear life We laid her next to him beneath the willow While the angels sang a whiskey lullaby…»

      Дин отстраненно подумал, что, наверное, так чувствует себя змея, загипнотизированная дудочкой факира. До самой последней ноты он сидел не шевелясь и просто слушал, даже забыв про выпивку. Музыка проходила сквозь тело, заполняла, будоражила. Боль не стала легче, нет. Просто, возможно, сам Дин оказался немного сильнее, чем думал.       Возможно, он сумеет с этим справиться. Возможно, он приспособится. Возможно, охота станет для него тем же, чем для отца, и у него откроется второе дыхание. Но лучше об этом не думать.       По телу разливалась приятная слабость. Захотелось прилечь. Кажется, ему уже хватит. — Как называется эта песня? — спросил Дин, когда выступление закончилось, а нестройные аплодисменты и пьяный свист умолкли. Голос у него уже поплыл, как и мир перед глазами. Певица обернулась к нему и улыбнулась — как показалось Дину, сочувственно, но так по-доброму, что у него кольнуло под сердцем.       Сэм. — «Whiskey Lullaby».       Дин поблагодарил её кивком и изобразил улыбку уголками губ. Ему точно было о чем подумать, но не сейчас. Он поднялся на нетвердые ноги, чуть качнулся. Дольше обычного искал кошелек в карманах куртки, сбился, отсчитывая деньги. Уже собираясь уходить, бросил взгляд на недопитую бутылку. Ее стеклянные бока слегка поблескивали в свете ламп.       На улице стало ещё холоднее. Дин зябко передернул плечами и поднял воротник куртки. Трезветь совершенно не хотелось, и он заспешил к машине на непослушных ногах. Даже не покачнулся, только споткнулся разок.       В «Импале» было почти так же холодно, как на улице. Дин включил печку и забрался с ногами на заднее сиденье. Он был слишком пьян, чтобы садиться за руль и ехать в мотель. Хотя номер там оплачен на ночь, жаль.       Завтра он проснется разбитый, тело будет ломить от сна в неудобной позе. Но это будет завтра. А сейчас можно закрыть глаза и вспомнить, как они с Сэмом в первый и в последний раз провели ночь здесь, на этом самом сиденье три месяца назад. Три вечности назад.       Или о том, как они спали здесь в детстве, прижавшись друг к другу, спутавшись в невообразимый клубок конечностей, старых пледов и одеял. И если хорошенько постараться, можно вообразить, что Сэм рядом. Снова рядом.       Не открывая глаз, Дин завозился на месте. Достал бутылку виски из внутреннего кармана куртки и опустил куда-то себе в ноги. Будет чем опохмелиться завтра. А пока он заснет в воображаемых объятиях воображаемого Сэма.       «Я здесь, Дин, — шептал воображаемый Сэм прямо ему в ухо. — Мне было без тебя так плохо. Больше никогда никуда от тебя не уйду».       Дин поверил. Тьма быстро заливалась под веки, тело отяжелело. Шевелиться не хотелось совершенно. Да и зачем, если он засыпает рядом с Сэмом? Впервые за три вечности.       В голосе все еще звучала музыка — тихо, убаюкивающе. В далеком детстве так звучал голос мамы, певшей ему «Hey Jude» (10) в качестве колыбельной.       Только мамы больше не было. Отца, всего во власти ненависти и жажды мести, тоже. А главное — рядом не было Сэма.       Дин остался совсем один. И пусть только виски споет ему колыбельную этой ночью.