Я никогда не...

Очнуться совсем не означает проснуться. Клаус это понял на собственной шкуре, когда спросонья открывал глаза и продолжал видеть расплывающийся образ, а потом он, этот образ, исчезал совсем, оставляя на сетчатке глаз только блеклые пятна. Сейчас он вот так очнулся, но никак не мог проснуться. Давно не было таких снов: он летел, разрезал воздух собственным телом, словно наяву чувствуя силу гравитации, настолько сильной, что больше походило, точно он падал железной бескрылой птицей, но никак не мог достигнуть дна этой ямы. Проснулся он только от удара об землю: резким порывом подскочив, садясь на кровати, жмуря веки до взрыва ярких пятен на черном фоне, хватаясь руками за волосы, жадно глотая воздух и густую горькую слюну. Точно возродился из своего персонального Ада. Воскрес. Он старался замереть в этом состоянии обострения чувств, не оглядываясь по сторонам: где он? Кто он? Что с ним? Только бы быть… целым? А зачем? Ему уже ничего не надо. С этой мыслью он проснулся окончательно. Открыл глаза и посмотрел вокруг. Маленькая избушка, старая, затхлая, пропитанная запахом мха и грибов. Как будто здесь жили все ведьмы древнего мира, поочередно конечно, передавая секретные рецепты зелий из поколения в поколение, заваривая их на ряду с обычным чаем, и сейчас вот уже несколько лет эта избушка пустует, стонет и ждет, когда вернется милая хозяйка и напитает ее ароматом растертых ягод и жженной травы. На окнах висели пучки укропа, ромашки, полыни и, чтоб ее, вербены, призывно покачиваясь на теплом сквозняке. В щелях между половых деревянных досок забились крошки, перья и помет мелкой лесной живности. На невысоком столике разбросаны багровые цветы сушеного гибискуса, больше напоминая сгустки крови. Под языком от мнимого ощущения кислоты растения выступила горячая слюна. Клаус обвел комнатку взглядом, щурясь от ярких лучей солнца. Как он мог здесь очутиться, и кто его здесь мог найти? — Знаешь, я впервые вижу, чтобы вампир упал в обморок, — открывая с громким скрипом рассохшуюся дверь, в комнату зашла блондинка. Если бы это была просто блондинка. Так нет, это была та самая, что олицетворяла в его глазах солнце, его смысл жизни, его дыхание, его забвение, саму его жизнь и его смерть, а он не мог и подать голоса, в глотке враз пересохло настолько, что удалось выдавить только тихий, шершавый хрип, неразборчивый и больше похожий на неровное дыхание, — странно вообще, что такое древнее чудовище как ты может измотать себя настолько, что даже во время охоты способен потерять сознание. Клаус отпустил волосы на голове и откинулся на подушку, снова ощутив короткий миг полета и довольно мягкое приземление. Девушка успела к нему подойти так близко, что поймала его за шею, останавливая падение. Кожа под ее прохладными руками горела. Неужели вампиры могут заболеть? Да, если эта болезнь не физическая, а душевная. Она, эта боль, способна сожрать изнутри каждый орган, как паук оплести своей паутиной каждую клеточку тела, сжигать ее укусами, высосать оттуда все соки, запустить циркулировать по венам яд и ждать, ждать пока плоть медленно разлагается, чтобы потом воткнуть в нее соломенную трубочку и высосать без остатка, до последней капли. Да, так вампиры точно умели болеть. Хотелось рассказать об этом и ей, но язык тяжелый, опухший от долгого молчания и жажды, не поворачивался, а может это просто совесть мешала: зачем портить жизнь такой красивой девушке, молодой, амбициозной, счастливой? Счастливой без него и без его слов. Зачем он вообще сюда пришел? Где это «сюда»? Обещал ведь больше не искать с ней встречи. Он шел не по направлению, не по картам, не по навигаторам, он шел… за запахом, за слухом, за всем своим существом. Как говорят пилоты? Двигался по приборам. Он шел за сердцем. За тем тухлым органом, о существовании которого забыл сотни лет назад. Нет, даже не сотни, — тысячи. Настолько он был стар. Так нет, именно в этом веке проснулась маленькая настойчивая птичка в груди и билась, билась о грудную клетку, стараясь пробить ребра, выскочить наружу. И, о Боги, братья и сестры простите, Клаус готов был сам проломить себе ребра, только бы избавиться от этой вибрирующий боли в груди, которая по венам разливается вместе с кровью, сводя с ума, выжигая каждую клетку. Ему казалось, что даже кончики волос гудели от боли. Наконец сейчас, когда она рядом, когда касается прохладной тоненькой ручкой его горячей обнаженной шеи, эта боль проходит. Утекает через этот холодный отпечаток, словно ее никогда и не было. «Как рукой сняло, » — подумал древний, усмехаясь простоте и глубине слов, которые ранее отказывался даже слушать. Клаус поднял глаза, встречаясь со взглядом теплых глаз этого светлого существа. Они словно насмехались над ним: «смотри, мы живые, а ты мертв!» Так и хотелось их выдавить, опустить в лед, чтобы они превратились в шарики стекла: безжизненные, холодные, одинокие, как он сам. И поцеловать хотелось. — Не смотри ты на меня так, будто убить хочешь, — тряхнула пышной копной волос блондинка, она опустила его, наконец, на подушку и сделала осторожный шаг назад. Все же он дикий, не ручной зверек, с которыми она привыкла общаться. Может и откусить эти тонкие ручки со свежим маникюром. Взгляд мужчины медленно сползал с лица девушки на ее фигуру, руки, ноги, охватывая ее полностью, пытаясь запечатлеть в памяти образ, весь до мелочей: мелких петухов на голове из неаккуратно уложенных волос, почти стертый макияж, приоткрытые тонкие губы блестящие под выцветшем слоем помады, острые клыки под ними, помятая рубашка, пятнышко от земли на рукаве, тяжелое дыхание, острые ключицы, напряженные плечи, пальцы. Все. — Ты язык проглотил? Ты же обычно не затыкаешься. Переборов в себе страх Кэролайн сделала малюсенький шажок к кровати. После неосторожного действия на древнего вампира нахлынули и запахи. Он-то думал, что хуже не будет, что пик своей гнусной жажды он уже преодолел пока шел сюда. «Нет, Никлаус Майклсон, ты так просто не уйдешь от своего проклятия, ни от старого, ни нового, ни от одного, — шептали голоса в голове, — ты думал это ты победил время. Нет, это оно побеждает тебя каждую минуту, каждую секунду, абсолютно все твои мгновения существования ты проигрываешь этому великому существу, и так будет всегда пока ты жив, а жить ты будешь вечно, — и злорадно смеясь, кричали, разрывая мозг, — вечно проигравший!» Древний смял в пальцах одеяло, стараясь унять внутреннюю дрожь. Ее никто не должен заметить. Вены на оголенных плечах пришли в движение, набухая от напряжения. — Если ты сейчас же не расскажешь, что происходит, я уйду! — В голосе проскальзывали панические нотки. Форбс бросила беглый взгляд себе за спину, ища пути отступления, и сделала глубокий вдох, унимая страх и готовясь бежать. Изменения, которые она наблюдала в древнем доводили ее до ручки. Вены, дыхание, плотоядный блеск безумных глаз. В последний раз она постаралась вернуть того саркастичного гада, с которым была давно знакома, но не знала никогда. — Клаус, — тихо позвала она его по имени, запинаясь на гласных, только надеясь, что он ее слышит. — Я случился, Дорогуша, я с тобой случился, — постарался расслабиться вампир, но ничего не выходило, — и больше не в силах это контролировать. И если ты не замолчишь, я убью тебя. — Он усмехнулся, скаля клыки, — видимо, я не смог сдержать обещание. Вампирша сделала еще один шаг назад, помня, что перед ней один из самых опасных хищников, которых она встречала на своей истории. Медленно, осторожно, буквально стараясь не дышать, она пятилась к спасительной двери, мысленно скрестив пальцы и, так же мысленно ругая себя, что пошла в этот чертовый лес, что нашла его, а не того, за кем следила и кого упустила из виду, что не смогла пройти мимо, что притащила в этот старый дом, который наверняка был младше самой старой нечисти в нем. В висках стучала кровь, заглушая любые звуки из вне, поэтому Кэролайн казалось, что двигается она с грацией гиппопотама, топая не тише раскатов грома, а весь обзор сузился до холодных и цепких глаз. Они как репейники прилипали к лицу, царапая льдом и слишком пристальным вниманием. Этот взгляд парализовал на каком-то сверхъестественном уровне, подчиняя кукловоду ослабшую тряпичную куклу. Нет. Нет! Она не станет подчиняться ему снова. Не хотела, но мышцы задеревенели, ощущения растекались по телу литрами вербены — сила гибрида или это его личное влияние на нее, и порода здесь роли не играла? Он точно обладал какой-либо магической силой — притягательной, связывающей по всему телу жесткой бечевкой, душащей, жгущей. «Вон из моих мыслей! Прочь моей жизни! Вон!» — мысленно кричала девушка, стараясь выпутаться из оплетших ее терний, но все становилось тщетно. Ей не хватало сил продолжать лгать себе, уламывать себя, что все это неправильно. Не хватало мастерства в управлении самой собой. Только поэтому она через одну сотую мгновения оказалась припечатана к бревенчатой стене, которая острыми занозами впивалась под лопатки. Тяжелое несвежее дыхание коснулось лица, доказывая, что все реально. В ее самых сокровенных снах, о которых она не смела признаваться даже самой себе, от него пахло табаком и дорогим алкоголем, а не лесом, потом и кровью. — Хватит ведьмачить надо мной, — почти умоляя, с выдохом простонала блондинка. — Я никогда не любил ворожить. Ты сама подчиняешься своей же магии, — он сократил расстояние между глазами до прикосновения губ к кончику носа, — и меня накрываешь этими сетями. Холодные от волнения ладошки уперлись в горячую мужскую грудь, тщетно стараясь оттолкнуть. Оттолкнуть, чтобы вдохнуть свежего воздуха, а не дышать этим ядом, теряя все остатки себя, но все тщетно. С ним все тщетно. Отодвинуть от себя каменную глыбу не удалось, поэтому Кэролайн сменила тактику; теперь она старалась вжаться в стену, мечтая пройти ее насквозь. Ноги не слушались, подгибались, надломились в коленях. Дабы устоять, вампирша перевела ладони на плечи, пытаясь удержаться хотя бы так, прижимаясь глубоко вздымающейся грудью к почти не шевелящемуся мужчине. Он был не против. Клаус разорвал зрительный контакт, не выдерживая будто испытывающего взгляда зеленых глаз, и положил голову на острое плечо, утыкаясь в шею носом, словно маленький ребенок. Вампирша подняла руки еще выше, пропуская сквозь пальцы короткие темные волосы. От них пахло кровью. Слишком знакомой кровью. — Ты убил его? — Дрожа от страха даже от одной догадки, Кэролайн непроизвольно сжала кулаки, оттягивая волосы. Больно. — Я никогда не любил убивать, — полуправда далась легко. В крайнем случае, легче, чем ее присутствие рядом с ним. Клаус почти не солгал: он не любил убивать, но обожал контроль, обожал как хрустят кости под сильными когтями, как рвется кожа под клыками, как стекает горячая кровь. Любил чувство превосходства, но не само убийство. Не саму смерть. Он только урывками помнил события недавнего прошлого. Хруст костей в руках, горячая кровь, смешивающаяся со слюной и стекающая по подбородку, рваные движения перед глазами, почти сумасшедшее, бьющееся в агонии тело. От воспоминаний внутренний зверь гибрида удовлетворенно мурлыкнул точно котенок и облизнувшись положил морду на лапы. Соперника рядом нет. Она только его. Древний полностью окунулся в ощущения близости; он запустил руки под рубашку, проводя по пояснице, отрывая от стены и поднимаясь выше, к лопаткам. Девушка в его руках, лучшая девушка в его руках, любимая девушка в его руках дрожала от прикосновений. Эти мысли обволакивали хищника мягким покрывалом превращая в ручного зверька, готового ластиться в руках заботливой хозяйки. Весь его мир сузился до одной девичьей фигурки. По ту сторону стены, где по всей видимости находилась кухня засвистел чайник, возвращая миру весь его первозданный объем, вводя в него не только молодую особу, но и сотни других предметов. Одним из таких предметов оказалась пуля, попавшая в деревянную створку окна. Клаус, особо не церемонясь повалил Кэролайн на пол, закрывая собственным телом, двигаясь на интуитивном уровне, даже не успевая подчиниться рефлексам. Совсем недавно задремавший зверь внутри поднял морду и задрал нос: пахло порохом, железом и ненавистью — стрелок близко. Дверь с грохотом распахнулась, впуская в хижину нежеланного гостя. Зверь узнал врага и только фыркнул от недовольства. Волосы на затылке зашевелились, пропуская еще одну пулю; в этот раз она рассекла кожу на лопатках, но прошла по касательной. Клаусу стало смешно. — Не бойся стрелять, — поднимая голову, он снизу вверх посмотрел на практически свое порождение, — если так трясется рука, перехвати двумя, прицелься… вот, а ты послушный. Майклсон смерил пожелтевшие от ненависти глаза с отцовской строгостью и, игнорируя нападавшего, опустил голову, утыкаясь носом в ямочку между острых ключиц девушки, которая словно мангровая змея, старалась выбраться из-под мощного тела. — У этих пуль сердцевина из белого дуба. Я убью те… — А кишка не тонка? — флегматично перебил древний гибрид, не отрываясь от непокорного тела под собой, — как видишь, он жив, но, если сейчас же не снимет чайник с огня и не испарится, превратится в мой завтрак, — достаточно громко прошептал Клаус, чтобы парень над ним тоже услышал, — а я очень голоден, Кэролайн. От собственного имени девушка вздрогнула и задрала голову, ударяясь затылком о пол, стараясь увидеть того, кого уже успела мысленно похоронить. — Тайлер, уходи, — одними губами прошептала блондинка. — Тайлер, уходи, — передразнил Клаус, касаясь шевелящимися губами столь щедро подставленной шеи. Еще один выстрел разорвал заднюю дельту, пробил ость лопатки и не вылетев, пуля застряла в ребре. Клаус не дернулся, только глубже вдохнул аромат почти стершихся духов с тонкой шеи. — Смирись и уходи, не сможешь меня убить, точно не ты, — интонацией подчеркнул последнее и приказал, — оставь пистолет, держу пари, она тоже попытает сегодня удачу. Две секунды и я тебе перегрызу шею. Раз… Тайлер бросил пистолет куда-то за стенку и испарился из хижины, почти бесшумно, как щенок с бушующими гормонами, хлопнул дверью. Кэролайн, словно очнувшаяся от грохота, кулачками ударила по груди, в аккурат попав по сломанному ребру. — Я же сказал, что не люблю убивать. Иди, выключи этот чертов чайник, — стараясь смягчить голос и не поддаваться боли, он бросил взгляд на стол, где все еще в маленьком хаосе были разбросаны цветы гибискуса, — завари мне каркаде, — и улыбнувшись перьям и крошкам застрявшим в светлых волосах будничным тоном, словно просил положить сахар в чай, добавил, — вытащишь пулю или еще одну подаришь?