All or nothing

      О том, что жизнь влияет на творчество — известно не понаслышке. Однако то, что может происходить наоборот, Юнги не предполагает, равно как и схождение с ума от невозможности что-то изменить ввиду связанных за спиной рук и ног, примотанных скотчем к ножкам стула. Как от простого: «Хён, может, отрепетируем сцену для твоего клипа?» — дошло до откровенного издевательства и совращения — парень не уловил совсем, а Хосок явно распинаться в объяснениях перед ним не собирается, улыбаясь, словно ненормальный фетишист, усевшись на его бёдра для того, чтобы прикрыть глаза повязкой.       — Почему мне это уже кажется плохой идеей? — прокашливается и шепчет, не осознавая до конца своё личное отношение к такому необычному поведению Чона — слишком уж неожиданная перемена.       Совершенно не по душе быть ограниченным и не видеть происходящее вокруг, в то же время — слишком хорошо успевает запечатлеть лицо Чона с закусанной губой и чертями в улыбающихся глазах и признаёт привлекательность того. Юнги осознаёт свои двойные стандарты, поскольку при всей любви к высказанности и прямолинейности, желая получить ответ на свой немой вопрос «какого хрена?», сам он ни разу своих чувств романтических младшему не озвучивал. И теперь предполагает лишь, что те взаимными оказываются, вынуждая Сока творить очень странные вещи.       И, к величайшему удивлению Шуги, парень продолжает вести себя крайне тихо — слишком тихо для привычного Хосока, не упускающего обычно возможность посмеяться, особенно над глупым видом. И Юнги уверен — он выглядит сейчас вполне глупо. Чон его мысли не разделяет, считая слишком прекрасным, и опаляет горячим дыханием ухо, вопросом на вопрос отвечая:       — Почему мне кажется, что тебе всё-таки понравится? — проводя языком по шее, получая незамедлительную реакцию — матерится неразборчиво и дёргается, выдавая глупое, по собственному же мнению:       — Ты что творишь?! — словно и без того не очевидно, и получая совершенно спокойное:       — Соблазняю тебя.       Хосока точно подменили, решает Мин, уворачиваясь от чужих губ на своих и продолжая предпринимать попытки освободиться, раздражаясь ограничению действий и взора. Его не устраивают перемены, и даже влюблённость свою прятать больше по душе, чем поддаваться тому, кто явно не в своём уме. Младший игнорирует попытки сбежать от него — слишком долго мечтал, фантазировал, ожидал подходящего момента. Вот он. Сейчас или никогда — оттого и серьёзность непривычная даже самому себе.       Несколько лет безответных чувств и уверенность — только от связанного Юнги он сможет добиться взаимности — съедали рассудок, вынуждали совершать необдуманные поступки и в итоге пойти на сумасшествие, которому неизвестен финал. Вплотную прижимаясь к объекту обожания долгого, немного утихомиривает парня, показывая абсолют намерения не отпускать.       — Почему — так? — злится — слишком сильно привязан, так ещё и объятиями сковывает, дышит на самое ухо, вызывая приятную щекотку. И всё же, сам не решается высказать потаённое — слишком глубоко и надёжно привык скрывать, настолько, что привело к ложным выводам.       — А как иначе? — пожимает плечами, и жест этот ощутим телом.       Вопрос риторический, вынуждающий подвиснуть, ведь и сам не знает — как? Юнги сам всегда слишком уверенно заявлял о своей гетеросексуальности в разговорах с ребятами, когда находили шутки про пейринги в интернете.       Заявлял — не значило, что не существует «но».       И это «но», по имени Хосок, конечно, не могло бы и подумать о принятии его чувств, поскольку Юнги сам же стену построил крепкую. Из размышлений выводит ощущение тонких пальцев под футболкой и шёпот:       — Ты же не против, если я её порву? — не дожидаясь ответа от слишком шокированного дерзостью парня, надрезает ножницами край и совершает озвученное, проводя руками по покрывающейся мурашками коже и возбуждаясь от того, что у Юнги нет невозможности сбежать от него.       Всё или ничего.       Хосок поставил на эту провокацию слишком много — буквально всё: дружбу, карьеру, собственные чувства, все до единого — от любви до гордости. И потому не имеет право проиграть, каким бы неадекватным ни выглядел способ выражения испытываемого наваждения, вызываемого человеком, с чьих бёдер аккуратно сползает, оставляя дорожку поцелуев.       — Хосок? — Юнги и сам не знает, что хочет сказать и в итоге просто вздыхает.       — И правда сахарный — такой вкусный, — оставляя ярко-красную отметину у пупка, Чон жалеет лишь о том, что, вероятно, упускает возможность увидеть расширенные до невероятности, благодаря его наглому поведению, глаза парня. Однако повязка предусмотрена сценарием, а самому ему слишком страшно было бы увидеть отвращение к себе — оно бы сбило с верного пути сумасшествия.       Ощущать влажные губы у самого паха для Мина слишком волнительно в связи с ненормальностью ситуации в целом, отчего вновь дёргается невольно и хочет прекратить, однако сам себя останавливает, размышляя — сколько смелости Соку понадобилось, чтобы решиться на такое, как ему, возможно, не по себе. Мотает головой, в которой проносится мысль: «Поиграем по твоим правилам. Сегодня», — и отдаётся ощущениям, считая — как бы безрассудно себя Хоби ни вёл, это лишь разовое помутнение.       Не прекращая выводить непонятные узоры языком, прикусывая аккуратно кожу, расстёгивает и приспускает джинсы с бельём, устраиваясь между ног Мина удобнее. Ласки переходят на чувствительную плоть, и Юнги невольно ругается, сокрушаясь из-за ограниченных возможностей, однако Чон не прекращает манипуляции, посасывая у основания и проходя с влажными поцелуями до головки.       Отодвигает губами крайнюю плоть и смакует с причмокиванием, а Юнги не в силах сдержать стон и реакцию податься вперед, что радует младшего, решающего побаловать глубоким минетом. В порно всё выглядит очень просто, однако Хосока хватает лишь на несколько фрикций — горло неприятно саднит, меняет тактику и продолжает не менее приятные манипуляции, слыша приглушённое:       — Дурачок, — слишком ласково для такого идиотского момента, слишком заботливо, из-за чего тоскливо-грустно на сердце, словно не заслужил.       Ему нечего ответить словами, зато действиями очень хочется доставить удовольствие, потому и вычерчивает венки язычком, погружая головку в большое количество слюны и гоняя ее вокруг чувствительной плоти, распространяя ощущения быстрым скольжением руки по твёрдому органу. Юнги от наслаждения зажмуривается до звёзд под веками и запрокидывает голову назад в утробном рыке, когда кончик языка мучает-ласкает уздечку бесчисленным количеством шустрых движений.       Губы сжимают сильнее, и раздаётся приглушённый стон младшего, вцепившегося пальцами в бёдра сидящего, чтобы хоть как-то удержать себя в реальности, и Юнги льстит — всё это время Хосок был занят только им, что значит — всего лишь доставление ему удовольствия привело к оргазму. Вслух не комментирует, однако немного подаётся в рот, напоминая — сам ещё свою разрядку не получил.       Всё или ничего.       Хосок напоминает себе о решимости и стягивает джинсы. Звуки слишком хорошо различимы, и Юнги нервно сглатывает, осознавая намерения младшего, пока тот шуршит одеждой, скидывая её на пол. Сначала мелькает мысль, что не такого первого раза ему бы хотелось с тем, к кому столь искренние чувства, что прятал их, не желая спугнуть. С другой стороны — такой первый раз они оба совершенно точно не забудут — воспоминания на века, жаль только — внукам не рассказать.       Покорно ждёт, поражаясь собственной уравновешенности, впрочем, списывая её на присутствие конкретного человека, возвращающегося, как и в самом начале, на его бёдра. Пусть повязка и не позволяет видеть, зато слышит неистовое сердцебиение и ощущает притягательный аромат смуглой кожи, проводя по плечу носом и шумно выдыхая, когда член сковывает латекс презерватива и рука в лубриканте накрывает. Без запаха, словно сигнал — чувствуй лишь меня.       У Хосока припасено много речей для старшего, в которых может рассказать о любви, благодарности, желании разделить ещё множество волшебных моментов на двоих, однако выбирает столь низменный способ выражения чувств, за который и корит себя, и хвалит, ведь реакция на него неподдельная. Кроме того, уверен — если бы хён и хотел всё прекратить, ярость его унять было бы невозможно.       Распределив гель по всей длине, делает ещё одну попытку поцелуя, в этот раз успешную и настолько страстную, словно Мин — изголодавшийся путник, накинувшийся на чужие губы, как на источник утоления жажды.       Не прекращая отдаваться головокружительному танцу языков, пристраивает головку и медленно насаживается на член, хваля себя за растяжку заблаговременную. Хосок теряет возможность дышать несколько бессчётных мгновений, припадая всем обнаженным телом к Юнги и оплетая руками вокруг шеи.       На плече рассыпает свои метки, пока Хоуп привыкает к ощущениям и устраивается удобнее. Юнги отмечает, что сегодня слишком терпелив, считая необходимым, уже после, сообщить — это в последний раз. Впрочем, Хосок для него — одно сплошное «но», потому не исключает вероятности потакания улыбке младшего, ведь за неё можно и душу продать.       Приподнимаясь поначалу медленно, жмётся ближе, на плечи опираясь и наслаждаясь ощущением чужой кожи в контакте со своей, отчего и собственное желание вновь укрепляется и потирается между животами. Не будет собой, если не напомнит, что он — босс — потому и подаётся тазом, насаживая на себя, подгоняя Чона, которому словно не хватало уверенности, подтверждения, пусть и очевидного, желания.       Слишком много опасений уже успело закрасться в его голову, и лишь «всё или ничего» подталкивало, однако сейчас его «всё» вполне не против быть с ним — стоит выкинуть из головы версию печального финала. Ускоряет фрикции, стараясь поддерживать поцелуй, однако, отчаявшись в последствии и прикрывая глаза, осознаёт, насколько пошлые звуки наполнили комнату для репетиций.       Всё сложнее мириться с оковами и натягивать верёвки и скотч, подаваясь и стараясь вбиваться в податливое горячее тело. Он бы хотел иначе, но останавливает мысли подобные — у них достаточно времени попробовать все приходящие на ум варианты позже, расширяя границы фантазий.       Ведёт бёдрами по кругу, сжимая сильнее, благодаря прохождению по простате, и под стон несдержанный ощущает, как начинает обмякать в нём. Тяжелое дыхание Юнги с запрокинутой головой побуждает поцеловать шею слегка взмокшую, после чего слышит недовольную обречённость во вдохе хёна и доводит себя до оргазма мастурбацией, смотря на доступного, сексуального, с приоткрытыми губами и тяжело поднимающейся грудью.       У Юнги пустота в голове, понятия не имеет, как реагировать на произошедшее, главное — ему осточертели ограничения. Хосок осознаёт, что любое дальнейшее действие будет выглядеть глупо, потому укладывает голову на плечо парню и тихо шепчет дурацкое:       — Прости, но я люблю тебя.       Всё или ничего.       — Я тебя тоже, — не видя смысла говорить что-то ещё — всё слишком очевидно, однако, удивительным образом, только сейчас.       Чон откровенно страдает истерикой со слезами и привычной улыбкой широкой, смеясь собственной глупости — можно было просто сказать несколько лет назад, а не решать за двоих, приходя к такому странно-сумасшедшему способу выражения чувств.       — Если ты соизволишь всё-таки меня развязать, то я наконец-то тебя обниму, потому что просто невыносимо не иметь возможности это сделать!       Пусть Юнги и шипит, злости в голосе нет, да и сменяется настроение смехом, когда по шороху вокруг, понимает судорожные поиски ножниц. И он точно продаст душу, почки, сердце за возможность продолжать видеть эту улыбку человека в объятиях затёкших рук, испытавшего судьбу при слишком высокой ставке и выигравшего.

Порой в безрассудстве можно обрести всё.