Nineteen

      Один, два, три. Вдох.       Твой последний танец триумфа. Растворяется где-то в тумане сознания. Экран моего мобильника не погаснет в эту ночь ни на секунду в ожидании твоего звонка. Мои мысли до безобразия короткие. Словно это и не мысли вовсе. Они цвета свежей еловой смолы. Они запаха нежной алебастровой кожи. Я могу трепать языком часами, днями напролет. А на чувства есть лишь секунды. Мимолетные мгновения. И в последний миг твой образ растворится передо мной. Ты сможешь улететь туда, где утопает в светлом темное. Где наивные молодые помыслы. Где свежие красивые запахи. Какое славное девятнадцатилетие.       У тебя на меня монополия. Хотелось бы верить, что у меня на тебя тоже. Я задыхаюсь в бессмысленности этой прозы, что кажется мне стихами. Когда закончится бесконечный спор о всех безобразных причудах этого мира, когда все это закончится, я почувствую вдруг невероятную свободу и легкость. Я буду орать, громко смеяться и почему-то говорить на испанском. Кто сказал, что мы должны страдать? Могу ли я наслаждаться своими чувствами к тебе? Мы утонем в нашем белом танце. Призрачные напоминания о том, какой должна быть наша молодость. Плевать я на это хотела!       Тяжелое детство — отсутствие воспитания — больная мораль.       Я стану выдающимся фотографом. Я буду принадлежать к элите. Я куплю Харлей. Где люди? Я куплю новую куртку. Я сниму фильм, который возьмет «Оскар». Я стану взрослой через полтора месяца. В самом конце февраля, почти уже по весне. Куда подевались эти чертовы люди?       Ты плачешь: в Аргентине пошел дождь. В Лондоне — туман. В Риме — Колизей. В моей голове — очередные мечты о несбывшемся будущем.       Вишневый йогурт в холодильнике доводит до истерики. Мне нужно бежать отсюда. Вообще-то, это даже не мой дом. Твой особняк был временным пристанищем, но улица стала моим сквотом навсегда. Залегшие под глазами синяки — мои гирлянды, празднично наряженные по городу ели — мой декабрь. Предпоследний взгляд на несбывшиеся мечты. Северная часть маленького города ужасов. Я здесь схожу с ума. Помогите мне!       Где ты, Блоссом? Ты где?! Ты почему не здесь?! Почему ты опять не со мной? Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Просто чтобы ты пришла и сказала, что все будет хорошо.       Просто приди. Я не выдержу еще одного дня на севере. Я могла бы пойти на юг, но и там я не смогу. Не выдержу! Где люди? Где ты?!       Забери. Забери меня. Не уходи. Не умирай одна. Я же совсем как без рук, когда тебя нет! Зачем ты это делаешь? Дура! Зачем?!       Я клянусь уснуть этой ночью. Хорошо, попытаться. Я буду лежать, не смея пошевелиться. Постараюсь даже не дышать. Только приди, пожалуйста.       Ты читаешь стихи. Ты читаешь своего дурацкого поэта, а руки у тебя дрожат, покрытые кровью. Ты в ванной с книжкой и с лезвием бритвы. Наверное, тебе хорошо. Какое свежее девятнадцатилетие. Приятно умирать, читая стихи? Твои мысли темно-мокрые. Они с запахом шоколада. Со вкусом миндаля.       Ну и подыхай в своем Богом позабытом болоте!       НЕТ! Живи. Не умирай, любовь моя, нет. Живи, пожалуйста. Я больше не буду доставать тебя. Не буду глупо шутить и не вовремя появляться. Не буду принимать все оскорбления на свой счет, пока ты перечисляешь все деньги с моего. Просто живи. Приходи ко мне. Пожалуйста.       Вдоль знакомых полупустых улочек. Вдоль маленького города ужасов, в котором тебя уже нет.       Места, в которых умы одних завладевают умами других. Старые магазины, глупые рекламные баннеры, пестрые афиши кинотеатра. Всё не то. Влюбленные готовятся любить, брошенные — ненавидеть так крепко, как только способна тонкая человеческая натура. Я готовлюсь думать. В дорогих ресторанах северной стороны элита города вовсю слушает черно-белый джаз, попивая из хрупких бокалов вина, что старше этой глухой дыры, в которой меня угораздило родиться и познакомиться с тобой. Они строят из себя людей лучше, чем они есть на самом деле. Делают вид, что они лучше нас. Делают вид, что больше знают и больше умеют. Ты всегда смеялась над ними. Глупые маски бесполезного существования. Да пошли вы все!       Тебя здесь нет. Ты не видишь меня, бредущую по тихим улочкам этого захолустья, и, тем более, ты меня не слышишь. Я не уверена, что ты вообще когда-то меня слушала. Мокрый асфальт застилает мой взор. Молодой год только-только вступает в свои права, аккуратно и немного наивно ступая по земле. От этого время еле плетется по бесконечному пространству этого мира, словно выбрасывая меня из этого измерения. Время будто пытается меня обмануть. Ведь старые раны превратятся в новые шрамы, старые песни — в новые воспоминания, чьи-то старые мысли превратятся в новые слезы.       Постепенно пытаюсь отделаться от своих мыслей. Они цвета грифельных карандашей. Они запаха жженых рыжих волос.       Я иду вдоль бесконечной линии однотипных домов, вдыхая запах сырости и одиночества. Над головой взрываются петарды. С одного из балконов я прекрасно слышу голос Вероники Лодж, что сыплет в меня поздравлениями с праздником, вероятно, с Арчи Эндрюсом в обнимку. Лишь сильнее закутываюсь в тонкую кожанку и ускоряюсь. Я думаю о новом, о свежем, как январский воздух, и хрупком, как твои плечи. Мне просто хочется грустно подумать. О том, что меня ждет. О том, что должно случиться. О жизни без мечтаний, надежд и желаний.       Я слишком мала, чтобы рассуждать о судьбах. О целях и задачах рассуждать скучно, словно я все еще сижу в классе на экономике. О вечном думать слишком долго, о прошедшем — мучительно больно и щемяще нежно. Меня не поймут. Ну, либо просто не услышат. Не могу осуждать.       Мне хотелось бы заплакать, но, кажется, для этого у меня ничего не осталось. Пять суток без сна. Сто двадцать часов вне сна. Сто двадцать часов вне жизни. Мучительно не хочется есть, а еще мучительнее хочется курить. Где этот чертов Marlboro?        Твоя смерть была самым неожиданным подарком на Рождество.       Ржавые скрипучие качели. Старый парк. Заброшенная детская площадка. Декабрь. Декабрь посреди января. Даже в самый жаркий майский день будет только декабрь. Что-нибудь еще? Да, одна сигарета...       Редкие мысли — шпионы сознания. Они цвета кофе с молоком. Они запаха корицы. Они на ощупь неоседающие ни на одной стенке моей черепной коробки.       Кому нужна судьба? Отдам с доплатой. Отдала бы и душу, но ей я дорожу больше.       Зачем кто-то следит за моей жизнью? Нелепый вопрос, когда я стала собственной тенью. Они думают, что поступают правильно. Нет, серьезно, Свит Пи и Фэнгс считают, что поступают верно. Как две опекающие няньки. К черту их обоих.       Улицы забиты осколками стекол и пробками разбитых бутылок. Меня невозможно заметить среди всего этого мусора. Жаль, что тебя здесь нет. Мы могли бы весело провести время.       Я бы оделась во все черное, а ты — во все сексуальное; мы бы купили сигареты, и, конечно, ты бы захотела купить мыльные пузыри; мы бы лазили по крышам домов и кричали что-то несуразное и глупое, зато громкое. Нас бы забрали в отделение и затолкали бы в камеру; мы бы познакомились с прекрасными людьми, ведь среди наркоманов и проституток такие есть, правда. Мы бы весело провели время.       Жалко, что тебя нет.       В чем же смысл постоянного возвращения к истокам постоянного непонимания? Думаю, я сама еще не до конца знаю ответ на этот вопрос. Мне просто так нравится.       Нахрена ты ушла? Какого черта ты свалила?! Бросила меня, как ребенка, посреди улицы. А ты подумала обо мне? Подумала, как я здесь одна буду?! Не хочешь на мое место?! А мне тут за-гни-вать… Любовь моя.       Мои мысли разъедают мое сознание. Они, кажется, скоро вырвутся на свободу и покинут пределы этого бесконечного космоса. Они цвета несбывшихся надежд, они запаха пыльного гравия дорог.       Знаешь, даже как-то обидно. Ты умерла. Ты единственная, о ком я заботилась. Но больше тебя нет. Ты никогда не любила меня так, как я тебя. Ты не думала обо мне столько, сколько я о тебе. Иначе ты бы все еще была здесь. Со мной. Иначе ты бы не убила себя.       Ладно… Было приятно провести с тобой время.       Луна скрывается за ночными тучами, скрывая заодно и мои мысли. Они цвета бескрайнего океана. Они запаха крайней безнадежности. Луна спряталась за тучи, не желая больше выносить той дешевой драмы, невольной свидетельницей которой она стала.       Не имея в себе сил, я вновь бреду в тот дом на северной стороне. Наш дом, как ты небрежно его называла. Прости, но у меня язык никогда не повернется назвать его общим. Пятая или седьмая чашка кофе за последние пару часов заставляет все мое тело мелко трястись, а сердце бешено колотиться в моей груди, но знаешь, это приносит мне удовольствие. Глупый кофе с молоком. Он невольно напоминает мне о нас. Как и эта спальня. Как и эта кровать, постельное белье на которой все еще хранит на себе следы твоего тела и нашей последней совместной ночи.       Крик вылетает из моей груди быстрее, чем я успеваю о нем подумать. Летит сквозь пространство комнаты, сквозь душные коридоры, сквозь души случайных прохожих, так некстати оказавшихся рядом с этим домом. Ты мечтала получить красный диплом. Ты мечтала разводить розы на заднем дворе. Ты мечтала о море. Ты мечтала о миллиарде мелочей. Ты мечтала о том, о чем мечтают все люди независимо от того, кто они и зачем они. Ты мечтала о счастье, спокойствии и отсутствии надежд не потому, что надеяться не на что, а потому что нет повода для надежд. Может, ты сейчас обрела это все. По крайней мере, я на это надеюсь.       Мне осталось лишь кричать. Я расплачиваюсь за наши ошибки, теперь уже в одиночку, без тебя.       Любовь конченой, потерявшей всякий смысл даже самого ничтожного существования. Северная любовь маргинала с южной стороны. Любовь-маргинал. Любовь, пропитанная печальной лирикой старого джаза. Любовь под самым высоким напряжением.       Моя любовь...       Не думала, что буду стрелять в себя.