Декаданс

Розовые потрескавшиеся губы дотрагиваются до пожелтевшего фильтра сигареты. Такой же золотистый ореол окружает померкший четыре года назад зрачок. Четыре года назад Дазай умер в одном из старых зданий, вместе со старым другом. Он прикрывает глаза, которые сейчас в свете серой йокогамской мглы казались черными, а ведь когда-то они сияли на солнце всеми теплыми оттенками, какие только бывают. Небо серое и облачное, как и дым сигареты, как его лицо, как гладь бесконечного океана. Осаму любил океан, мечтал когда-то умереть в нем. Сам не знает, почему выбор всегда падал на реку, ведь в ней он только быстрее будет разлагаться. С другой стороны, Дазай никогда не думал о том, что будет с его телом после смерти. Он и при жизни редко об этом думал, особенно, когда кто-либо в очередной раз бил его по лицу или оставлял шрамы. Хотелось избавиться от боли, но не от этих изъянов. Всё равно всё его тело закрывают плотные бинты. Они порой греют душу больше, чем чьи-либо объятия. От горького дыма сводит горло. Осаму кашляет и хватается за горло, на которое всегда давит белая марля. Лицо кривится в улыбке, он не знает, почему улыбка касается его губ так часто. Возможно, он псих, а может, это защитная реакция. Но перед кем? - Уже сорок минут, да… ты не отличаешься пунктуальностью, - усмехается Дазай для человека, который стоит за его спиной. Сигарету из его рук забирают, и парень разворачивается, чтобы посмотреть в лиловые глаза вора, который так бесцеремонно выдыхает дым уже в его лицо. Бледная кожа, горящие глаза, худое лицо и острый подбородок. Такая всегда знакомая мимика, казалось бы, практически не отличимая от его собственной манеры. Осаму знает его наизусть. Знает лучше, чем себя самого – ту загадочную душу, скрывающуюся под черным пальто с белым мехом. Интересно наблюдать за ним, кажется, что Дазай может потратить на это всю свою жизнь, но он никогда не налюбуется Достоевским, никогда не устанет смотреть на его доброе лицо, за которым скрывается столько злобы, желчи, предательства. Осаму думал, что у него нет никаких норм приличия, но этот человек его переплюнул. - Ты ведь знал, что опоздаю, - ответил на его замечание Фёдор, затягиваясь снова чужой сигаретой. Дазаю нравилось, как тот курит, он делает это как-то запредельно харизматично, будто бы только сигареты не хватало под его вечно уставший, замерзший, нелепый образ. Осаму в открытую смеялся над этим человеком, но также открыто проявлял своё уважение. Слишком много эмоций Достоевский заставляет его ощущать, когда находится рядом. От этого становится непривычно мерзко, но даже приятно. Только они знают эту грань азарта, когда чье-то присутствие ненавистно настолько, что хочется ощущать его только больше. - Знал, - тихо и с улыбкой говорит Дазай, вновь отворачиваясь и смотря на холодные волны океана, - и всё же пришел пораньше. - Решил поразмыслить в одиночестве? Как это на тебя похоже. Одиночество. - Одиночество мне не к лицу, Фёдор. В отличие от тебя. Ты всё еще доверяешь только собственным суждениям, не полагаясь ни на кого больше, кроме своего босса? - Мне незачем открывать кому-то свои тайны. Если их и достоин кто-то, то это… - … Только я, - решил закончить его фразу Осаму. Конечно, Достоевский хотел сказать не это, однако детектив всё равно был прав, как бы странно это ни звучало. - Грустно видеть тебя таким радостным. - А мне радостно видеть тебя таким печальным. Что с тобой, Фёдор? Потерял улыбку, когда воровал последние надежды у детишек. Я же знаю, как ты любишь детей… - Ха. Дазай, ты как обычно, - он выбрасывает истлевшую сигарету и подходит ближе к собеседнику. Осаму неловко от этой близости. – Я пригласил тебя не для того, чтобы выслушивать твои язвы. - Мои язвы тебе придется слушать в любом случае. Без этого я бы тебе так не нравился, Фёдор. Разве нет? - Возможно, - он все-таки улыбнулся. Лицо Дазая было очень близко, они разговаривали тихо, и обстановка казалась всё более интимной. – Так ты хочешь? - Поиграть? С чего бы? - А почему нет? - Я не понимаю, почему я должен соглашаться на твои условия? - Потому что у тебя нет выбора, я полагаю? - Тогда для чего ты интересуешься моим мнением, если всё и так заранее ясно? - Просто… думаю, тебе это будет интересно. - Послушай, Фёдор, я слишком сильно тебя ненавижу, чтобы добровольно на что-либо соглашаться. - Но ты всё равно хочешь этого. Осаму сглатывает. - Чего ты добиваешься? Чего хочет твой босс? - А как ты думаешь, чего хотел Фицджеральд? Дазай молчит, размышляет, но никак не понимает, о чем именно толкует Достоевский. - Я бы догадался, если бы знал, - рассуждает он. – Чего ты скрываешь? - Когда-нибудь ты узнаешь это. - Мне хватило яблочного инцидента. - Мы с тобой поспорили. - Да… - И ты проиграл. - Фёдор, кажется, это у тебя ничего не вышло. - У меня как раз-таки всё получилось. Осаму с непониманием и нескрываемым раздражением посмотрел на своего старого врага. Честно говоря, он всегда знал, что именно скрывается за этой пеленой черничных глаз. Он любил, когда Достоевский играет с ним. Особенно, когда он играет не по правилам, как и в тот раз. Хотя… какие вообще могут для них существовать правила? - Значит, ты ставил на того, кто окажется невредимым в конце. - Ага… - И, хочешь сказать, ты выиграл? - Конечно. - Ты опять поступаешь, как настоящая крыса, Фёдор. - Тебе ли не знать? - Неужели ты думаешь, что я соглашусь пойти на твои условия? - Согласишься. Осаму не выдержал и тихо посмеялся, а вот Достоевский был серьезен, и это детективу совсем не нравилось. Чем спокойнее Фёдор, тем подозрительней, особенно, когда он так откровенно с ним разговаривает. Обычно приходится всячески разводить его на те или иные ответы, но сейчас Дазай вообще не знал, чего от него тот хочет. - Аргументируй. - Тебе слишком интересно. Эта фраза заставила Осаму успокоиться и серьезно посмотреть на самого загадочного человека, коего он встречал в своей жизни. Иногда хочется его убить, иногда просто ударить, порой заплевать и растоптать, а порой хочется приблизиться к нему, обнять и не отпускать никогда, говоря, что он больше, чем просто рука Господа, что он больше, чем просто оружие. Что у него есть сердце где-то там за истлевшей плотью. Не может бесчувственный человек так хорошо знать чужую натуру. И он не может так хорошо знать Дазая. Осаму ненавидит его за эти религиозные фетиши, за этот уклад жизни, за его привычку всё портить и всё вокруг себя ненавидеть, особенно эсперов. Но детектив точно знает, что любит его за то, что только с ним он может поговорить откровенно. Только он может понять его так, как не понимал даже Одасаку. Только он знает, что Дазай согласится на любые условия, лишь бы ему не было так скучно. - Что ты?... – Осаму запинается и сглатывает, он отходит чуть дальше, чувствуя, как в горле образуется комок, а по коже пробегают мурашки. Он не может заставить себя уйти, это действительно не в его силах. Достоевский снова поймал его, но это не конец. – Что ты хочешь со мной сделать? – по его лицу пробегает больная улыбка, он боится даже представить, что будет дальше. - А что бы ты хотел? - Хочу остаться живым в конце. - Это я тебе обещаю. - И я не стану выдавать тебе никаких… секретов. - А мне этого и не надо. У меня уже есть план, по которому я смогу всё узнать без твоей помощи. - Ты не перестаешь меня удивлять, Фёдор. - Надеюсь, и ты меня удивишь. Осаму чувствовал, как его сознание плывет от каждого его слова. Он слишком любил говорить с Достоевским, разговоры с ним были особым видом наркотика, которые вселяли в него столько безумия и эмоций, сколько он не испытывал даже от алкоголя. - Думаю, тебе понравится, - он непроизвольно закусил губу. Чувствовал, как Фёдору не терпится приступить к осуществлению своих желаний. - В прошлый раз ты меня разочаровал. Думал о других, да? – он приблизился еще, хватаясь за плечо Дазая и шепча на ухо: – Теперь тебе придется думать только о себе. - Фёдор… - Осаму в ответ крепко хватился за его плечо, сам не зная, желая оттолкнуть или же, наоборот, приблизить. Тот приблизился еще больше и прижал его к себе за талию. Достоевский коснулся носом его виска и жарко прошептал: - У тебя есть время до вечера. Адрес вышлю, - руки его грубо сжимали Дазая, отчего сердце бешено колотилось в груди, но оттолкнуть его Осаму не мог, слишком сильным было желание продлить эту близость. – И побрейся. Затем Фёдор отдалился и многообещающе улыбнулся, разворачиваясь и уходя. Он оставил Дазая с красными щеками посреди серой улицы. Такое ощущение, что детектив действительно подписал себе смертный приговор, но желание вновь оказаться так близко было сильнее. Он знал, что если придет на встречу, то Достоевский сделает с ним то, о чем Осаму очень сильно пожалеет в последствии, но разве не своей абсурдностью он славится, как профессиональный самоубийца? Побриться? Черт, ладно. Что, везде? Это же брить как раз до самого вечера…

***

Темные подворотни Йокогамы были слишком хорошо знакомы Дазаю. Он даже не может представить, сколько часов в них провел в далекой юности. Темное время… но даже в нем были какие-то частички тепла. Оно было отчасти теплее, чем всё окружающее его сейчас. Люди вокруг такие честные, такие добрые, рассудительные. Это так странно и непривычно, хотя он живет среди нормальных людей уже как четыре года. И сейчас он снова окунается во тьму. Нет, Дазай не отходит от своих принципов. И Фёдор прекрасно знает, что он не отойдет. Ему просто так же скучно и противно лицезреть свою собственную печаль. Сигаретный дым, как и прежде обжигает горло. Завтра он снова не уснет от невозможности вздохнуть. Если вообще уснет. Чистые бинты, и необычное ощущение штанов на побритых ногах. Дазай действительно сидел в ванной около двух часов, пытаясь сбрить с себя все волосы. Не считая головы, конечно. Он принял душ, помыл голову, намотал чистые бинты, в общем, основательно так подготовился. Нельзя же являться на встречу с Богом грязным. Он примерно представлял, где находится то место, которое указал Фёдор. Потому что однажды он уже там был, только при других обстоятельствах. Тогда они тоже с Достоевским были знакомы, только не так близко, не было у них тогда каких-то разнящихся целей и тому подобных конфликтов. Они просто знали, что существуют где-то там на затворках города, что они практически идентичны, что они достаточно злобны, и если захотят растерзать друг друга, то на их телах не останется и живого места. На теле Дазая и так нет, куда же еще больше? У него холодные руки и холодный взгляд, он смотрит так приторно, что его сладкие лиловые глаза хочется выдернуть, облизать и раздавить. Кажется, на вкус они такие же сладкие, как и его речи. Сладкие до приторности. От этих глаз, голоса, движений в совокупности просто тошнит, но Осаму слушает. Наверное, он привык, а может, он зависим. И он не знает, сколько еще будет сдерживать рвотные позывы или же невероятное желание потрогать, прощупать, дотронуться, сломать. В этом есть особенный шарм, когда привыкаешь к Фёдору. Многие не в силах привыкнуть к нему, многие люди теряются рядом с ним, приходят в ужас, но не Дазай. Он знает, что силы Достоевского не влияют на него. К сожалению. Что лишь его вооруженные руки могут причинить Осаму вред, что лишь зубы его могут растерзать. И от того факта, что рядом с ним Фёдор беспомощен, Дазаю становится лишь веселее и приятнее. О, как красив он в своей беспомощности. В этой грани открывается вся фантазия Достоевского. Он начинает придумывать, как сделать больнее, как лучше убить, как заставить человека испытывать боль, смущение и ужас. Фантазии у него действительно хоть отбавляй. Дойдя до нужного здания, Дазай осмотрелся и нашел ту самую описываемую Фёдором дверь в подвал. Конечно, это место не совсем принадлежало главе крыс, скорее всего, он одолжил его на время. Не может же он раскрыть просто так Осаму свою конфиденциальность. Сначала парень робко постучался, а затем открыл дверь и зашел внутрь. Пахло влажностью, в коридоре было очень темно, однако через несколько мгновений включился свет, очень тусклый. Коридор приобрел неприятные очертания: мутные зеленые стены, старая потрескавшаяся плитка на полу. Отвратительно. - Закрой дверь, - услышал Дазай знакомый голос Достоевского. В замочную скважину изнутри был вставлен ключ, и детектив послушно закрыл дверь, оставив ключ там же. – Проходи. Одна из дверей в коридоре открылась, а затем свет погас. Осаму неуверенно направился к двери и зашел в комнату. Оказывается, это горел свет монитора, Фёдор что-то печатал очень активно, как обычно, забравшись на стул с ногами и вгрызаясь в ногти. - Сидишь? – спросил зачем-то Дазай. - Сижу. Парень молча прошел дальше в комнату и присел на старый потертый диван. Да уж, иначе, как бункером, назвать это место нельзя. Всё такое темное, старое, потертое, будто бы проживает уже не вторую и даже не третью жизнь. Стены здесь бетонные, не покрыты ничем, везде виднеются подтеки и даже плесень. С техникой в таком месте работать довольно-таки опасно, но Дазай знает, что Фёдор здесь долго не задержится. Кажется, он не первый раз у него в гостях, вот только уже совершенно в другом месте. Он знает, как важно заботиться о своей конспирации. В этом весь Достоевский. Осаму хотелось что-нибудь спросить у него, но что именно можно спросить, он не знал. Как у него дела? Что они будут делать? Однако, спустя минут пять непрерывного зажимания кнопок на компьютере, Фёдор оторвался от монитора и с улыбкой повернулся к Дазаю. Тот улыбнулся ему в ответ. Он ненавидел, когда между ними вот так пробегает та самая искра, когда они оба понимают, к чему всё это, и чего хотят друг от друга. - Что ж, рад, что ты пришел, - улыбнулся Достоевский и поднялся с кресла. – Честно говоря, я думал, ты испугаешься и не захочешь навещать меня. - Ну ты же пригласил, грех отказываться. - Ты прав. Я и забыл, какие вы японцы честолюбивые, - он облокотился на стол и поднял кубик Рубика, принимаясь вертеть его. Кажется, он немного нервничает, раз ему захотелось занять руки. - В отличие от русских. Фёдор оторвался от предмета в своих руках и недовольно посмотрел на Дазая. Он не любил, когда делают акцент на его происхождении, ибо привык слышать множество оскорблений, связанных с этим. Но не прошло и минуты, как он снова усмехнулся и бросил кубик Осаму. Тот, приняв вызов, продолжил его собирать. - Мне вот интересно, - сказал Достоевский, - почему ты пришел? Ты же знаешь, что, возможно, не выйдешь живым? - Я знаю прекрасно, что ты никогда не станешь меня убивать, - Дазай улыбался, ведь был уверен в своей правоте. Кубик в его руках вертелся очень быстро, и часть его уже была собрана. - Почему же? – тот оттолкнулся от стола и пошел по комнате, сцепив руки за спиной. - Если я умру, твоя нудная жизнь станет еще скучнее, разве не так? – он собрал еще одну полоску. – А ты не хочешь повтора участи Шибусавы. - Ты прекрасно знаешь, что я никогда не смогу быть подобным наивным идиотом, - Достоевский зашел за диван медленной поступью и посмотрел на Осаму. - И мне это в тебе нравится, - честно говорил Дазай. – Поэтому с тобой так интересно. Хотя, честно говоря, иногда ты бываешь невероятно скучным, когда начинаешь свои идиотские размышления о религии и прочем. А в остальном… знаешь, мы бы смогли подружиться. - Подружиться? Как любопытно. Не могу вспомнить хоть одного человека, который смог бы со мной подружиться, - он подошел ближе к дивану и облокотился на его спинку, наблюдая из-за плеча Осаму, как тот собирает кубик Рубика. - Потому что ты просто не делаешь шагов навстречу. Идешь только к своим слепым целям. А знаешь, люди, вообще-то, довольно приятны, если с ними побольше общаться. - Да что ты? Может быть. Наконец-то кубик был собран. Кажется, у Дазая ушло от силы минуты три на это. Он обернулся к Фёдору, отмечая, в какой опасной близости тот сейчас находится. У кого угодно бы по коже побежали мурашки, зная, какое чудовище за спиной, но только не у Осаму. Он, наверное, единственный человек в этом мире, который чувствовал себя с ним комфортно. Возможно, даже комфортнее, чем с кем-либо другим. Детектив улыбнулся ему добродушно и протянул собранный кубик Рубика. Достоевский забрал предмет из его рук, случайно соприкасаясь с ним холодными пальцами. Он думал, что Дазай уберет свои руки, но, вместо этого, тот взял его ладонь и, смотря решительно в лиловые глаза, припал губами к тонкой и белоснежной коже, отчего даже румянец отразился на бесконечно мертвых щеках Фёдора. Он из тех людей, которые не способны на нежность, но все равно любят её. Костлявые пальцы Достоевского прикоснулись к нежным рукам детектива, а затем прогладили щеку. Большой палец прошелся по хитрой улыбке, и губы Осаму даже приоткрылись, всеми силами склоняя Фёдора к непристойности. Однако, вместо адекватного ответа, тот оторвал свою руку от его лица и, замахнувшись, влепил звонкую пощечину Дазаю. - Ай-яй-яй, детектив, как вам не стыдно? – глава «Крыс» звонко посмеялся, радуясь своей маленькой дерзости. – В открытую флиртуете с врагом. - Я вообще люблю опасные игры, - отвечал недовольно Осаму, потирая ушибленную щеку. - Хорошо… Что ж, тогда смею пригласить тебя на кухню. - На кухню? - Ну да, а что? – в глазах Фёдора заиграли искры, и Дазай этим искрам совсем не доверял. - Ну что ж, пошли. Осаму поднялся, и проследовал за Достоевским в дверь, находящуюся в этой же комнате. Дверь, на удивление, оказалась почему-то заперта, и это изначально напугало детектива. Зачем её закрывать? Но, когда Фёдор открыл её, всё сразу стало ясно. Во-первых, пахло там уже совершенно иначе: не было той самой противной сырости, разве что легкие намеки на неё. В комнате пахло ладаном и, кажется, чем-то еще таким сладким, даже приторным, цветочным, но Дазаю это нравилось. Его нос отвык от подобного букета, и сейчас всё это было так странно, насыщенно, что, кажется, даже голова кружилась. Но запах совершенно не соответствовал тому, что находится в этой комнате. В углу с ладаном горели свечи, на другой стороне – маленький светильник. По центру же – на столе – расположился канделябр, и Дазай бы посчитал эту композицию романтичной, если бы это был обычный стол. Вот только по углам его были прикреплены кожаные наручники. - Фёдор, ну и фетиши у тебя… - усмехнулся Осаму, однако Достоевский промолчал. Кажется, этот стол сейчас использовался, как обеденный, как бы странно это ни было. Он прошел дальше и отодвинул старый, шатающийся стул, усаживаясь на него и взглядом приглашая присесть и детектива. Тот, не церемонясь, тоже зашел внутрь и сел за стол. На нем расположилось не так много вещей: бутылка виски, два граненых стакана, уже наполненных, а также миска с красными яблоками. - На большее денег не хватило? – сострил Дазай. - Думаю, в большем мы не нуждаемся. Осаму осмотрел всё, и взгляд его зацепился за стакан с виски. Почему-то ему показалось, что содержимое его стакана отличается от содержимого в стакане собеседника. Вздернув брови, он чуть отодвинулся и, закинув ногу на ногу, взял яблоко и откусил немного. - Вкусно? – спрашивал Фёдор, уложив подбородок на свои худые ладони. - Пойдет, - жуя, отвечал Дазай. – И? Я так понимаю, ты хотел о чем-то поговорить со мной? - Возможно. - Ну, говори? - Как ты относишься к боли? - Ты знаешь, что я её не одобряю, - он откусил еще. Взгляд его то и дело продолжал цепляться за содержимое граненого стакана. - И, тем не менее, ты сам себе её причиняешь. Осаму сверкнул глазами. Что-что, а выходить на подобные откровения с Достоевским он не любил. Он вообще не любил подобные беседы с кем-угодно, а уж со своим заклятым врагом – тем более. Но, несмотря на всё своё нежелание отвечать, он прожевал и сказал: - Себе не так больно. - Но зачем? – вопрос Фёдора созрел слишком быстро. - Тебе ли не знать? - Не знаю, - усмехался тот. – Я хочу, чтобы ты сказал мне. - А я не хочу говорить тебе то, что ты и так знаешь. - Удовольствие… - Замолчи… - Дазай раздражался. Он раздражался каждый раз, когда Достоевский его опережает, хотя тот случай в башне, скорее, был забавным. - Тебе ведь это нравится. - Что? - Всё. Я знаю прекрасно, что ты желаешь напитаться болью. Боль заставляет тебя ощущать приближение смерти, разве нет? А ведь смерти ты так желаешь… - Так почему бы тебе не даровать её мне? - Потому что я не могу вручить тебе приз так быстро. Иначе будет неинтересно. - Любопытно. И что я должен сделать, чтобы заслужить эту награду? Фёдор усмехнулся, а затем поднял свой стакан с виски. - Выпьешь со мной? - Прямо это? - Да. - Что это? - Виски. - А если честно? Достоевский улыбнулся еще шире. Он прекрасно знал, что Дазай догадается. - Попробуй, и узнаешь. Осаму еще немного изучал жидкость в стакане, а затем поднял его, осматривая. Недолго думая, он поднес стакан к стакану Фёдора, и они чокнулись. На всю комнату раздался приглушенный звон, и оба поднесли сосуды к губам, обжигая их алкоголем. Вкус был вполне себе такой же, как и у обычного виски, но чувствовались нотки чего-то химического, однако Дазай так и не смог понять, чего именно. - Так что? – Осаму поставил стакан обратно на стол и посмотрел на Достоевского, который хитро улыбался. Кажется, ему было нужно, чтобы он выпил. – Ты отравил меня? - Я? О, что ты? Разве мог я так поступить с гостем? – наигранно отвечал Фёдор, чуть-чуть отклоняясь на стуле. – К тому же не хочу использовать эту фишку второй раз. Дазай же вернулся к недоеденному яблоку и откусил немного. Пока что ему не казалось, что его отравили. - А для чего тогда вся эта постановка? Я порой устаю задавать вопросы, когда встречаюсь с тобой. Мне кажется, я знаю, чего ты хочешь, но не могу точно знать, что именно. - Иначе бы ты даже не пришел, разве не так? Тебе просто интересно наблюдать за мной. - Мне кажется, я бы мог долго наблюдать за тобой. Так я, кстати, буду уверен, что ты не натворишь что-либо. - Думаешь, что сможешь меня контролировать? – Достоевский расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Да уж, Осаму и сам подумал, что здесь становится жарковато. По телу разлилось необычное тепло. - А кто, как не я? – он откусил ещё. Яблоко в его руках будто бы приобрело другой вкус, более сладкий, насыщенный, поэтому за одним укусом сразу же последовал следующий. - А себя-то ты контролировать в состоянии? – улыбался Фёдор. - Я? Более чем, - Дазай поменял ноги, будто бы кокетничая с Фёдором. Хотя, почему будто бы? Он уже начал флиртовать с ним в первой комнате. – Для чего тебе этот стол? - Для чего стол? – Достоевский подлил еще виски в стакан себе и Осаму. Да, теперь цвет действительно казался другим. – На случай важных переговоров. Детектив тихо посмеялся. А у Фёдора очень красивые руки и голос, такой трепетный, высокий, нежный. Он так смотрит на него, будто бы играет, и с каждой минутой его взгляд воспринимается всё иначе. Дазай уверен, что Достоевский только начал свою игру, но ему очень хочется посмотреть, что он придумает еще. Как только русский поставил бутылку снова на стол, Осаму поднял свой стакан и чуть наклонился к Фёдору, прожигая его взглядом. Тот тоже ухватился за свой сосуд, и они снова чокнулись, выпивая затем. - А у нас с тобой сейчас важные переговоры? – Дазая чуть-чуть повело от того, как быстро ушла вторая рюмка. И какое-то ощущение опьянения необычное. В комнате всё жарче. - Ну, если ты их такими считаешь. - По-моему, мы редко обсуждаем что-то действительно важное. Ты постоянно меняешь тему. Волнуешься? Тебе не нравится, когда я копаюсь в твоей голове, однако сам делаешь тоже самое. - Ты слишком часто позволяешь себе это. - А ты думаешь, что можешь позволить себе больше? - А разве это не очевидно? - Ха… Это нечестно, Фёдор. - Нечестно… А когда я был честным, Осаму? На лице детектива расцветало множество эмоций, и далеко не все они были позитивными. Однако общая картина его радовала, хотя, с чего бы ему радоваться, что с ним играют. - Ты сам позволяешь себя обманывать, - шептал Фёдор, наклоняясь немного ближе. – Разве нет? - Демон. - Однако выхода у тебя нет. - Выход есть всегда. - Глупо рассчитывать на твою удачу в этот раз, - его рука снова потянулась к бутылке, однако, как только он взял её, чужая рука ухватилась сверху, поднося её к лицу. Губы Осаму коснулись влажного горлышка бутылки, и Достоевский послушно наклонил сосуд, позволяя себе напоить Дазая содержимым. Тот пил и неотрывно смотрел на Фёдора, который, будто зачарованный, смотрел на детектива, уже и так довольно пьяного. Когда парень оторвался от бутылки, то глава «Крыс» позволил себе прикоснуться к обожженным алкоголем губам и смахнуть с них влагу большим пальцем. Щеки Осаму совсем покраснели, и он прекрасно понимал, что что-то с ним не так. - Чем ты накачал меня? – томно спрашивал он. - Экстази, - Фёдор улыбнулся, наблюдая искусственную радость, плещущуюся в глазах собеседника. - Ненормальный… - Дазай с каждой минутой чувствовал прилив эйфории, и сейчас его начинало немного потрясывать от этой ситуации. Было сложно усидеть на месте, а смотреть Достоевскому только в глаза – тем более. То и дело глаза цеплялись за его губы, волосы, глаза и оголенную шею. Вот, почему он расстегнулся. - Теперь будешь послушным? - Что же ты хочешь от меня, м? – голос его выдавал с потрохами, он уже плохо контролировал себя. Слишком высокие нотки слышались в его речи, да и сам он уже расползался по столу. Всё казалось таким необычным, таким слишком… приятным. - Я хочу, чтобы в этот вечер ты принадлежал только мне. И делал только то, что я тебе прикажу. - О-о-о, - тут он поднялся с места и одним движением скинул всё, что было на столе. Послышался звон разбивающейся бутылки и блюда с яблоками, которые со стуком покатились по полу. Стаканы каким-то чудом уцелели. Дазай поднял одно колено и уперся им на стол, затем опускаясь и вставая на него полностью на четвереньки. Резко он подполз к лицу удивленного Достоевского и шепнул прямо в губы – Обуздай меня. Фёдор приблизился к нему еще, дабы коснуться его губ своими, но Осаму лишь дернулся назад, затем приближаясь и провоцируя Достоевского. Детектив звонко рассмеялся, когда тот предпринял еще одну попытку, но затем терпение Фёдора лопнуло и он, поднявшись, схватил Дазая и перевернул на спину. Руки японца упирались русскому в грудь, однако Достоевский не стал церемониться и влепил пощечину наглецу. Тот выдохнул и расслабился. За его лицо грубо ухватилась холодная костлявая ладонь, и губы, на которых всё еще ощущался привкус дорогого алкоголя, желанно коснулись его губ. На чужом языке играло множество вкусов и ароматов. Горьких и сладких, но таких приятных. Фёдор не давал Осаму обнять себя, то и дело убирая его руки, и тут до него дошла мысль – они ведь на пыточном столе. Достоевскому понадобились каких-то пара секунд, чтобы заключить перебинтованные запястья в кандалы, и поцелуй их оборвался истерическим смехом детектива, который аж заерзал от переполняющих его сейчас эмоций. В штанах уже было тесно, отчего Дазая лихорадило. От экстази всегда хочется ебаться, причем постоянно, и сейчас Осаму просто не мог совладать с собой. Ему хотелось. Ему чертовски хотелось. Он был сейчас готов на всё, лишь бы Фёдор помог ему избавиться от такого густого желания, скопившегося между ребрами. - Шавка, - выплюнул Фёдор. – Выглядишь отвратительно. - Я знаю, что тебе нравится. - Не думал, что ты окажешься такой доступной шлюхой. - Тебе другие не дадут. - Сучка, - он еще раз заехал ему по лицу, однако Дазай этого терпеть не собирался и, оклемавшись, кое-как плюнул ему прямо в лицо. Достоевский чуть отвернулся и тяжело выдохнул, стирая с лица чужую слюну. По комнате прошелся такой же истерический смех детектива, он был невероятно рад своей выходке. - Ублюдок… Ты у меня будешь вымаливать прощение. - Не дождешься. - О-о-о… - его рука коснулась забинтованной шеи. От холодных прикосновений Осаму чуть поморщился. Щекотно. – Посмотрим, как ты заговоришь потом. - Мне тесно, - ныл Осаму. – Фёдор, мне тесно… и жарко… - Да что ты? – рука коснулась щеки. – Что еще? - Я хочу тебя. М-м-м… Ты такой хорошенький. - Ого… вот этого я не ожидал. - Как бы мой член смотрелся на твоем лице? - Думаю, этого мы не узнаем. Потому что сосать придется сегодня тебе, котик, - он символично провел пальцами по его розовым губам, и Дазай, в порыве игры, не смог удержаться и высунул язык облизывая их. Он заерзал и полностью взял палец в рот, прикрывая глаза. Губы сомкнулись на нем плотно, как при минете, и Достоевский даже приоткрыл рот от накатившего возбуждения. Вторая рука его вплелась в каштановые волосы, фиксируя голову и он засунул палец ему глубже. Осаму послушно сосал и игрался с ним языком, но вскоре Фёдор толкнул руку еще глубже, уже касаясь глотки, отчего Дазай напрягся и невольно почувствовал тошноту. Он было хотел сопротивляться, но тот уже грубо держал его за волосы, прижимая к столу, а палец засовывая всё дальше. Парень давился, но все-таки не выдержал и укусил Достоевского. - Тварь, - шепнул тот и влепил еще одну пощечину детективу. - Зато какая… - Кусачих собак принято усыплять. - Но ведь тебе нравится, когда я в сознании, - говорил тот, приподнимая наконец-то свободную голову. Лицо его всё было красное, по подбородку покатились дорожки слюны, зрачки ненормально расширены. Он резко дышал и извивался, всем своим телом показывая нестерпимое возбуждение и экстаз. – Когда я говорю тебе такие приятные вещи… Фёдор потер укушенный палец, а затем снова ухватился за волосы пленника и поцеловал его. Зубы его сомкнулись на влажных алых губах, и Осаму не выдержал. Он задергался от боли и запищал, чувствуя, как по языку расползается знакомый привкус крови. Он его не любил, в отличии от Достоевского, который хотел напиться им сегодня сполна. - И это я кусачая собака?.. – сквозь поцелуй удивлялся Дазай. Его губы теперь совсем покраснели, и вскоре по подбородку поползли еще и алые капли. - Мне можно. Я ведь сегодня твой хозяин. - М-м-м… тогда тебе со мной не повезло. Я очень дикий. - Ну я думаю, что смогу тебя укротить. - Я уже жду не дождусь. - Так хочется, чтобы тебя трахнули? – Фёдор наконец-то отстегнул Осаму, и тот, подскочив, прыгнул на Достоевского с новым поцелуем. Руки лихорадочно срывали одежду. Сначала на пол полетела белая рубашка русского, а затем и японца, после чего они оба запутались в бинтах. Дазай проявлял очень много инициативы, поэтому те сомкнулись плотнее на его шее под руководством Фёдора. Детектив потянулся к своему горлу руками, однако Достоевский, дернул его вниз и усадил на колени. - Кажется, мы хотели посмотреть, как мой член смотрится на твоём лице? - Ты что-то напутал… ах! – бинты сомкнулись еще плотнее. Смех Фёдора такой громкий, когда в крови столько дряни. - Нет-нет, кажется, всё так и было. - М-м-м… ну да, ты же всезнающий… - Открой ротик, или я сделаю это насильно. - Я откушу твой член. - В таком случае, можешь попрощаться со своим. Руки Дазая послушно расстегнули чужую ширинку, и чуть приспустили белые штаны. Язык прошелся по соленым от крови губам, рот наполнился слюной. Тот факт, что ему сейчас придется делать минет его невероятно возбуждал, хоть он и признавал всю отвратительную суть этого действа. Сейчас ему хотелось. Чертовски хотелось оторваться и сделать что-то очень пошлое, вызывающее, что-то неприличное. Показать себя с самой позорной стороны, сделать приятно Достоевскому, хотя тот поклялся доставлять ему только боль. Сегодня он признает его победу. Дрожащие пальцы освободили набухший от возбуждения член Фёдора от плена одежды, Осаму возбужденно задышал, как только тот оказался прямо у его лица. Внутри всё задергалось, и он бы хотел потрогать себя тоже, однако сейчас это слишком неуместно, да и не хочется ему лишний раз получить по лицу. - Какой… большой… - Ничего, в тебя поместится, - он снова ухватился за его волосы, а другой рукой придержал основание своего члена, выпрямляя его. Дазай, издав приглушенный стон, быстрее открыл рот, и вскоре его практически по горло насадили на чужой половой орган. Во рту он оказался еще больше, чем казалось, но теперь лишних движений лучше не делать. Язык прошелся по нежной коже, прощупал венки, а затем его двинули обратно. Он почувствовал солоноватый привкус набухшей головки и в следующий раз двинулся навстречу члену Достоевского уже сам, наслаждаясь горячим ощущением. Рот наполнился слюной и проглотить её было невозможно, Осаму снова толкнули глубже, он чуть подавился и закашлялся, но отдышаться ему не давали. - Молодец, просто побудь моей дырочкой, - Фёдор, не скрывая, просто трахал его в рот, практически не давая контролировать ситуацию. – У тебя это выходит прекрасно. Дазай мычал что-то неразборчиво. И приподнимал глаза, смотря на порозовевшее и довольное лицо Достоевского. Тот действительно был доволен, он тяжело дышал и сглатывал, нашептывая: - Хороший мальчик… сейчас будет глубже… Тише, не кашляй, лучше покажи свои глазки. И Осаму показывал. Он чувствовал невероятное стеснение от этого жеста, но не имел права прятать глаза. Из них уже сочились слезы, но он продолжал смотреть, ибо ему нравилось смотреть на Фёдора и слушать, как он шепчет ему всякие гадости: - Молодец… поиграй горлышком. И Достоевский толкался глубже, упираясь в глотку парня. Тот послушно хрипел и бубнил с членом во рту, отчего слюна всё обильнее лилась с его подбородка на пол. - Отлично, - он наконец-то изъял свой член из его рта, - покажи мне свой язычок. Дазай послушно вытащил язык, и Фёдор похлопал по нему влажным и красным органом. Он всё еще наблюдал животную эйфорию в глазах детектива, то, как он сам получает удовольствие от унижения, как раскрепощается и жаждет продолжения. Он еще пару раз ласково толкнулся в его рот, получая в ответ лишь ласку. Осаму облизывал его член очень упорно, аккуратно и нежно, пытаясь как можно глубже запихнуть его в себя. Он слышал в свою сторону лишь возбужденную похвалу: - Умница… молодец. Нравится, да? Нравится вкус члена во рту? - Угу, - сквозь процесс мычал Осаму. - Давай, не стесняйся. Я никому не расскажу, какая ты блядь. Дазай еще немного поигрался с его членом, а затем Достоевский схватился за его голову обеими руками и начал резко толкаться. Намного глубже, чем до этого. Осаму уже не мог сдерживать писка. Он пытался как-то высвободиться, упирался ладонями в его бедра, но Фёдор грубо держал его за волосы и контролировал процесс, не давая выпутаться. Он ебал его в рот очень быстро, резко и грубо, и рвотный рефлекс каждый раз было всё труднее подавлять, не говоря уже о бесконечных потоках слюны и слез. - Давай, не стесняйся, можешь хлюпать. Расслабь горлышко и позволь мне потрахать тебя в ротик… - М-м-м… - Заткнись и расслабься. И Дазай мог только извиваться, ерзать, хлюпать и плакать. Было очень некомфортно, и он желал, чтобы этот член наконец-то кончил ему на лицо, однако что-то подсказывало, что это далеко не конец. Фёдор наконец-то оторвал его от себя, и, схватив за лицо, посмотрел в мутные глаза. - Что, затрахал тебя? - М-м-м… а… да, - кое-как выговорил Осаму. - Нет, еще не затрахал, - он коснулся губами его вспотевшего лба, оставляя невесомый поцелуй, а затем взял его руки и связал запястья бинтами. – Вот теперь ты будешь послушнее. - Фёдор… - Нет! – он замахнулся и со всей силы ударил Осаму по лицу, отчего тот упал на пол. Затем он почувствовал, как руки Фёдора потянулись к его штанам и расстегнули ширинку. – Штаны тебе больше не понадобятся. - Ах… наконец-то, - умоляюще взвывал Дазай, приподнимаясь, чтобы тому было удобнее раздевать его. Вскоре штаны вместе с трусами полетели куда-то в угол комнаты, и Осаму почувствовал долгожданную свободу. Холодные пальцы Фёдора коснулись возбужденного до предела члена, и Дазай даже не смог сдержать тихого стона удовольствия. - Что, хочешь расслабиться? - Д-да, пожалуйста… Рука Достоевского принялась оглаживать его член, массируя с приятной интенсивностью. Под наркотой это так приятно, что Дазай аж весь извёлся на полу, от столь приятных ощущений. - Ах-а-а-а… а-ах… Фёдор, пожалуйста… - Еще? - Да. - Тебе нравится, когда я трогаю твой член? - Да, мне так нравится. - Нравится так же, как и сосать мне. - М-м-м… и сосать мне тоже очень нравится. - Какой же ты чудесный. - Только не останавливайся… я… ах-х-х… И Фёдор понял, к чему это. Если так продолжить еще около минуты, то Дазай быстро закончит. Но он-то еще не закончил, поэтому нет смысла пока предоставлять Осаму такую услугу. - Обойдешься, - и тут он убрал свою руку. – Кончишь не раньше меня. - Фёдор! Чертова крыса! – ругался Дазай. В уголках его глаз блеснули слезы. – Дай мне кончить. - Нет. - Я не могу… долго ты еще? - Очень-очень-очень долго, котик. Мы только начали, а я хочу вдоволь отыграться на тебе. Экстези действительно очень хорошо расслабляет в этом плане. Заставляет тело реагировать на малейшую чувствительность, однако каждая клеточка также обостренно реагирует и на боль. - Споешь мне сегодня особенную песню? – завороженно приговаривал Достоевский, проводя рукой по взъерошенным каштановым волосам. - Какую ты хочешь услышать? - он кое-как подполз к нему снова, проводя языком по животу, оставляя узоры поцелуев на белоснежной коже. Фёдор мог лишь возбужденно подрагивать и гладить его по волосам. - Что-нибудь очень пошлое, чтобы… я почувствовал, как тебе больно, - руки его теперь грубо вцепились в волосы Дазая, отстраняя его и снова кусая итак окровавленные губы. Тот отвечал на его грубый поцелуй еще более страстно, показывая, как желает отдаться полностью. Детектив чуть отдалился и облизнул щеку Фёдора, чмокая в уголок челюсти и вновь опускаясь ниже. Его губы коснулись белой и вспотевшей шеи, язык прошелся по самым чувствительным точкам. Он присосался к нему с небывалой страстью, а затем вцепился зубами. Достоевский зашипел от боли, однако отстранять Осаму не стал, наоборот, ухватился за его ягодицы и прижал ближе к себе. С его губ сорвался приглушенный стон. Ему и самому нравилась эта легкая боль. – Я бы и правда усыпил тебя… Но живым ты интереснее. Связанные руки Дазая снова нащупали его член, принимаясь за очередную ласку. Фёдор чувствовал, как утопает в новом приливе возбуждения, но нельзя позволить этому мальчишке так просто собой манипулировать. Он оттолкнул его и дотронулся до искусанных губ Осаму, снова проводя по ним языком. Честно говоря, он не хотел от них отлипать, так сильно ему нравился этот вкус, однако так они могут целоваться вечно, а времени всё меньше. Достоевский дернул его назад, отчего обнаженный Дазай упал на спину, на холодный пол, принимаясь, словно змея, извиваться на нем. - Фёдор… м-м-м… Фёдор… - шептал он неразборчиво. Кажется, сейчас его начинало крыть, ибо в виски была подмешана не одна таблетка. – А-а-ах… Он ерзал, дышал, шипел, из его рта лились слюни, а перед глазами всё расплывалось. Расширенные зрачки внимательно следили за закуривающим сигарету Достоевским. У него уже потихоньку начинал падать, но ему только это и нужно было. Фёдор потерпит, ведь это того стоит. - Какой же ты жалкий… - приговаривал он, делая затяжку и выдыхая серый дым. Воздух наполнился запахом дешевого табака. – Никогда не думал, что увижу тебя в подобном образе. - Пожалуйста… - у глаз его снова проступили слезы. – Я хочу… - Я знаю, что хочешь, - он еще раз затянулся и выдохнул. – Иначе я бы не был так холоден. - Ах-х-х… я так люблю тебя, Фёдор. Так люблю… Ты такой… такой… - Избавь меня от своего наркотического бреда, ха-ха-ха, - вновь звонко посмеялся Достоевский, а затем присел на корточки и провел рукой по красному лицу Осаму. – Хочешь курить? - Д-да… - Открой ротик. Фёдор провел большим пальцем по красным губам, снова ощущая невольное прикосновение чужого влажного языка. Рот Дазая полностью открылся, и Достоевский затянулся еще, а затем перехватил его лицо, зажимая руками и не позволяя теперь ему закрыться. - Язычок… Осаму высунул язык и в следующее мгновение почувствовал обжигающую боль на нем. Горящий кончик сигареты оказался прямо на его языке, послышалось характерное шипение и стон парня. Из его глаз снова покапали слезы, но он не отлезал, не сопротивлялся, послушно наблюдая, как огонь удовлетворения плещется в лиловых глазах Фёдора. Тот даже возбужденно задышал, а затем отбросил окурок, грубо наклоняя Дазая снова к своему члену. Парень вновь послушно принялся ублажать его. Достоевский сейчас действительно и сам был готов кончить, но всё удовольствие заключалось далеко не в этом. Он схватился за его голову, заставляя глубже поглощать свой член, слушая, как Осаму захлебывается. Горло сдавило вожделение, и Фёдор действительно сдерживал стоны. - А-а-ах-х-х… а-х-х… Осаму… - грубо он начал двигать бедрами ему навстречу, и недовольные хлюпающие стоны Дазая стали заглушать его. Спустя несколько мгновений он оторвал его от себя, а затем припал к мокрым и разбухшим губам. Тому действительно уже сводило губы от постоянного трения, язык онемел от ожога, но тело продолжало трястись от передоза. Их поцелуи всегда были горькими, но страстными. - Фёдор, - Осаму чуть отстранился, чмокая его в щеку и касаясь обожженным языком мочки уха. Он чуть прикусил её, слыша довольное шипение, и руки Достоевского больно шлепнули его по заднице, - я люблю тебя. - Я так и понял, - саркастично отвечал тот, шлепая еще и еще. Он слышал довольные стоны Дазая, который только сильнее подавался ягодицами навстречу. Давно он не чувствовал подобного ответа на свои действия. - Поиграй со мной… - продолжал пьяно шептать Осаму. – Поиграй… поиграй… Он чувствовал шлепки и небывалую энергию, которую срочно хотелось во что-нибудь выплеснуть. От этих ощущений его лихорадило, от боли во рту его тошнило, но он продолжал обласкивать Достоевского, бредить и мечтать о том, как его сейчас будут иметь. - Поиграю, - ответил Фёдор, а затем оторвал от себя парня. Они уже даже покрылись потом от напряжения и жары в помещении. Достоевский поднялся и потянул на себя Осаму, хватаясь за бинты на шее. Он уложил его животом на стол и вытянул его руки, прикрепляя их ко всей этой конструкции. Дазай мог лишь психованно смеяться и дергаться, ему было так хорошо от множества мыслей, роящихся в его голове. Он примерно представлял, что с ним будут делать, но полностью картину угадать не мог. - Нравится быть моей шавкой? – шептал ему на ухо Фёдор, ласково проводя руками по свободной от бинтов спине, которая была побита множеством шрамов и совсем новых ранений. По свежим ранениям прошлись острые ногти Достоевского, и Осаму застонал от невыносимой боли. Кровь полилась из ран, поверх них остались свежие царапинки. Раньше он никогда не думал, что боль способна быть настолько неприятной. Дазай весь выгибался и стонал, горло перехватывала боль и отвращение к этой ситуации, однако возбуждение всё равно было сильнее. - Больно? – спрашивал шепотом Фёдор. - Очень… - Хочешь, чтобы было больнее? Осаму сглотнул. Он и сам не знал, чего хочет в данный момент. Ему хотелось кончить, ему хотелось зацеловать Достоевского, почувствовать его удовольствие, послушать его стоны, и, наверное, сейчас ради этого он был готов на всё. - Д-да… Как по команде, Фёдор поднялся и поднял со стола яблоко, подходя к Дазаю с обратной стороны. - Хочешь? - Хочу… - Открой ротик. Фёдор поднес яблоко к его лицу, и Осаму коснулся гладкой кожуры языком. Взгляд то и дело цеплялся за чужой член, и внутри возникало желание снова лизать его, а не какое-то яблоко. Но вот он сделал укус, и Достоевский отошел от детектива, оставляя его с фруктом во рту. Было очень неудобно, но зубы будто бы сами сжимались, да и вообще всю челюсть сводило, особенно после того жаркого минета. Теперь Дазай краснел от мысли, что он мало того, что связан, так его еще и заткнули. Вся эта картина показалась бы ему отвратительной, если бы он не был под наркотой, и если бы возбуждение не мешало думать адекватно. - М-м-м… - всё, что он мог сказать в этот момент. - Тише. Он почувствовал руку Фёдора на своей талии и нарочно двинулся бедрами назад, словно просящий ласки котенок. Достоевский млел от этих умоляющих движений. Он погладил его по спине, а затем коснулся ягодиц, в очередной раз шлепая Осаму. Тот глухо простонал, и яблока не выронил. - Какой же ты хорошенький, когда такой послушный. Так бы и оставил тебя у себя навсегда. Такие отвратительные слова, но от них внутри разливается тепло. Пока Фёдор отдыхает, Дазай находится в напряжении. Набухший член мешается, и не дает успокоиться, однако его слегка пугает то, как Достоевский сзади притих. Вдруг на его шее плотнее затянулись бинты, и всё тело напряглось от резкого недостатка кислорода. - Ты хотел поиграть? Что ж, мы поиграем, - он затягивал всё сильнее, и Осаму чувствовал, как лицо его краснеет. На лбу проступили вены, ноги задергались, однако яблоко стояло так плотно, что он не мог разжать челюстей. Более того, он свой рот вообще теперь не контролировал, чувствуя, как всё сводит. Бинты на шее плотно завязались бантиком. Дышать было очень сложно, однако совсем воздух Достоевский ему не перекрыл. Рука снова заехала по ягодицам в очередной раз, а затем пальцы прошлись между ними. - Ты хочешь, да? Хочешь, чтобы я дотронулся там? – он ощутил, как его пальцы коснулись дырочки. – Приятно, да? Должно быть, следующее мгновение будет довольно-таки болезненным, но Дазаю нравилось, как Фёдор гладит его там. Он послушно подавался бедрами навстречу и расслаблялся, пока есть такая возможность. Но вот влажный палец внезапно проскользнул глубже. Осаму сомневался, что тот использовал смазку, скорее, просто слюна. Поэтому было так неприятно и болезненно. Он сразу же сжался, понимая, что теперь всё приятное, похоже, закончилось. - М-м-м… - Ну, что ты, это же всего лишь пальчик, - Достоевский толкался пальцем глубже, довольно грубо и неаккуратно, другой рукой иногда пришлепывая Дазая. – Подумаешь, пальчик… Посмотрим, как ты заскулишь, когда я вставлю в тебя член… Глаза уже не просыхали, но ощущения постепенно становились привычными, хоть и недостаточно приятными. Особенно стало плохо, когда Фёдор вытащил пальцы и вставил снова. Это заставляло сфинктеры непроизвольно сжиматься и разжиматься. Но затем он услышал плевок на руку, и вот внутрь уже вставлялись два пальца. - М-м-м! – горло срывалось на крик, тело свело, Дазай затрепыхался, он не думал, что анальный секс может быть таким противным. - Заткнись и дай тебя растянуть, - за его волосы ухватились, и грубый голос послышался прямо из-за плеча, - иначе я трахну тебя на сухую, как последнюю блядь. Больше Осаму не рыпался, однако волосы его не отпускали, Фёдор грубо вставлял пальцы и растягивал всё внутри. Дышать было невозможно, учитывая еще, что Достоевский специально тянул его за волосы назад. Это был тот самый случай, в котором он бы никогда не хотел оказаться. - Молодец, - Фёдор наконец-то изъял пальцы, и Дазай тяжело выдохнул расслабляясь. – Осталось теперь самое простое… не сжимайся. - М-м-м! – панически мычал Осаму. Ему уже не особо хотелось продолжать, да и возбуждение как-то покинуло его. Ягодицы раздвинулись, и между ними оказалось что-то очень горячее и влажное. - Тише… тише… - Достоевский резко двинулся в него бедрами, и внутри всё сковало болью от внезапно вошедшего в анал члена. - А-а-а! – закричал Дазай, и яблоко все-таки выскочило из его рта. - Заткнись! – рука насильника теперь прижала его лицом к столу, и Осаму совсем не мог дернуться. Фёдор грубо толкался внутрь его, но ощущения понять эти детектив не мог, потому что внутри всё сковала острая боль. Только стоны срывались с его уст, и гневные ругательства всплывали в голове. - Тебе хорошо? – спрашивал Достоевский, хоть прекрасно и знал ответ на этот вопрос. - Нет. - Тебе хорошо?! – переспросил он еще раз, но на этот раз больно ухватился за его волосы и ударил Осаму лицом об стол. - Да! Да! Ах-ах! А-а… - изнывал Дазай, понимая, что теперь у него нет выхода. Чужой член активно продолжал вбиваться в его избитое тело, и ему оставалось лишь терпеть. Зато Фёдору это всё невероятно нравилось. Ему нравились эти стоны, крики, шлепки, невероятное удовольствие от наслаждения чужим телом, нравилась его боль, кровь, вытекающая из ран на спине. Горячие слезы, льющиеся из глаз Дазая, его вынужденный ответ на это изнасилование. Он знал, что Осаму не нравится, и это доставляло только больше удовольствия. Но, спустя несколько минут таких движений, болезненные ощущения стали отходить, и за ними Дазай почувствовал что-то еще. Такое легкое, приятное ощущение при каждом движении. От него возбуждение проходилось по каждой клеточке тела, и хотелось еще. - Ах-ах-ах… Фёдор… - Погромче. - Фёдор! - Еще! - Фёдор! – всё громче кричал Дазай, и тут Достоевский чуть приостановился, он отпустил его голову и прильнул губами к избитой спине. Руки его принялись распутывать Осаму, и вскоре он изъял из него член, чтобы перевернуть парня на спину. После таких движений детектив зашипел, было очень больно ложиться на спину, но видеть горящие от возбуждения глаза Фёдора было больнее. Он действительно сейчас был главнее. Насильник снова вставил в него член, и Осаму открыл рот в новом стоне. Челюсть болезненно ныла, развязанные руки теперь скребли старый деревянный стол, а бедра неосознанно подавались вперед. Он позволял проникать внутрь себя, позволял делать с собой самые грязные вещи, но это было так возбуждающе, что грех отказываться. Член Достоевского такой горячий, и ощущать его внутри себя довольно необычно. Но уже не больно, а даже приятно. Он приятно массирует всё внутри, по телу пробегаются мурашки. - Погромче… - Ах-ах-ах! - Я хочу, чтобы ты пел для меня. И Осаму пел, он срывался на громкий крик, на протяжный стон с завыванием, хватался руками за собственные бинты, потому что боялся трогать Достоевского. Экстаз от перевозбуждения на фоне приема наркотиков достигал возбуждения. - Я хочу! – кричал он, сам не зная, о чем. – А-а-ах! - Я знаю, знаю, мой хороший, - руки вдруг плотно сомкнулись на его горле, и Дазай не смог сдержать желания ухватиться за чужие запястья. Фёдор душил его. - Ф-федор… - Я убью тебя, если ты будешь таким тихим. И Осаму кричал, понимая, что тот сейчас не шутит. В его глазах плескался такой дикий огонь, что вряд ли бы Дазай, зная об этом, пришел бы сегодня сюда. Но вдруг Достоевский отпустил его и бросил на пол. В колени впилось что-то острое, и тут детектив понял, что сам сбросил бутылку со стола. В бок его больно ударила чужая нога, и парень был вынужден упасть на битое стекло. Фёдор сел на него сверху, отчего осколки вдавились в его тело еще сильнее, и всё сковало в новом приступе боли. - Какой ты красивый, - он поднял один осколок с пола и поднес к его лицу. – Может, подпортим тебя немного? - Фёдор, не… Однако тот не дал ему договорить и со всей силы ударил по лицу. Пальцы снова схватились за волосы, не давая Дазаю отвернуться. Осколок был чертовски близок к глазам. - Я бы выставил тебе самую высокую цену. - А я бы выставил тебя за дверь… Еще одна пощечина. С побитых губ сорвался смех. - Это мы посмотрим, кто кого выставит и куда… - Раскрась меня… Осколок коснулся нежной кожи, и Осаму снова закричал на всю комнату. Он задергался, ощущая острую боль, но помешать Достоевскому не мог, мало ли тот сделает еще больнее. - А-а-а-а! Острие прошлось от скулы по щеке и соскользнуло с неё на губы. Кровь проступила на лице, и Фёдор, отняв осколок, приблизился к его лицу и слизал алую жидкость, жадно облизывая чужую кожу, и губы в особенности. На языке ощущался привкус крови и слёз. - Какой сладкий… Осаму не мог отдышаться, его трясло и бросало в жар, Достоевский в его глазах казался всё более мутным образом, но как прекрасен он с остатками крови на губах. Наконец-то он слез с него и опустился чуть пониже. Тело дернулось, и Дазай снова почувствовал осколки бутылки под собой. Его ноги приподняли и закинули на плечи, до ягодиц опять дотронулась влажная головка чужого члена, снова пристраиваясь между ними. Проникновение чужого органа внутрь было таким же неприятным, как и в первый раз, но Осаму привык быстро. Более того, на его лице заиграла безумная улыбка, и он сам уже толкался навстречу, хоть это и было невероятно болезненно. Член внутри него казался с каждой секундой всё больше, но ощущения приятные перебивали нескончаемую боль. Больно было только от того, что в спину впивается стекло. Но когда руки Фёдора снова сомкнулись на его шее, Дазай посмотрел на него с мольбой. Его личный демон озверел, и уже не контролировал себя. Он выжимал последние остатки страсти, и Осаму подумал о том, что это будет последний оргазм в его жизни. Каким бы сладким он не был, запах смерти все равно горчит на языке. Грубые движения внутрь, непрекращающаяся жара и трясучка. Ноги охолодели, а руки с силой сжали чужие запястье. Кислород заканчивается, но губы на последнем издыхании шепчут: - Фёдор… Фёдор… Но тот не слышит. Он рычит ему прямо в лицо, сам такой же красный, и злоба плещется в горящих лиловых глазах. По телу Достоевского проходит судорога, и он облегченно стонет ему прямо на ухо, сжимая чужое горло сильнее в своих ладонях. Осаму чувствует, как внутри него расплывается тепло чужого удовольствия, и как он сам достигает пика, в этот момент. Он не выдерживает, и под властью экстази непроизвольно кончает прямо на живот. А далее – пустота.

***

Глаза распахиваются в ужасе. Темно и холодно, тело трясет, в горле пересохло. Руки по инерции нащупывают светильник. Квартира слишком знакомая и слишком простая. Это его квартира. Место, в котором он живет уже около четырех лет. Не может быть… Значит, это всё был сон? Но тут руки дотрагиваются до лица, и приходит осознание того, что, как и раньше, половина обзора для него закрыта. Лицо забинтовано и при прикосновении ощущается неприятная боль. Значит, не сон. В трусах, кажется, что-то мешается, и это не внушает особой радости. Сунув туда руку, Осаму нащупывает… бумажку? Какого черта? Он достает её и замечает на окровавленной записке в клетку одну лишь запись:

«Ты слаще, чем я представлял даже в самых грешных своих желаниях».