Том любит Гарри

      Том любит Гарри.       «Я люблю тебя за липкие волосы, которые ты убираешь с лица и замызгиваешь соком, оставшимся от венка из одуванчиков. Эти цветы прорастают в тебе и огибают бледные запястья, в которых течет жидкое солнце. Они медленно пьют его из тебя, благоухают и млеют от мягкого тепла, распуская пышные и крупные бутоны.»       «Твой запах — это знойная весна. Почки на липе, которые отдают горчинкой под палящим солнцем. Я бы вдыхал его и не выпускал из груди до спазмов в лёгких и мушек перед глазами. Пока на языке приятно оседает привкус ложки мёда и острой пряности.»       «Когда жар становится невыносимым, холодный ветерок обдает взмокшее от пота тело. Вот что я чувствую, когда ты проводишь по мне своими хрупкими руками. Каждый твой пальчик, твой левый мизинец с родинкой отдают приятной щекоткой, которая пускает цепь мурашек по спине. Тут же хочется прильнуть всем телом, обхватить острые локти и пропитаться чистой и непоколебимой верой в совершенство этого мира. Зарыться с носом в затылок и до хруста сжать рёбра, чтобы поделиться невозможным давлением в собственной груди.»       «Я люблю тебя за глупое "Я троллейбус", с которым ты шагал и цеплялся руками за натянутую волейбольную сетку. Все самое нелепое и неуклюжее в тебе не делает тебя хуже или уродливее, как это бывает у обычных людей. Наоборот, это дополняет и раскрывает самое лучшее, что в тебе есть.»       «Иногда ты ведёшь себя как маленький ребёнок, глупый, но очень любопытный до мелочей. Тогда тебя приходится вовремя приводить в себя и возвращать в реальность, чтобы ты по незнанию случайно не навредил сам себе ради получения этого самого простейшего знания. Ты отрицаешь это, но на самом деле за маской беспечности скрывается вдумчивый и глубокий человек, который многое пережил и способен на столь же многое. Ради других ты стараешься оставаться прежним. Не стоит пугаться осознанности и своего внутреннего света, который из неуверенных, тёплых бликов свечи превращается в полыхающее пламя костра.»       «Твой свет ослепителен. Пышущим огнем в груди ты можешь сжечь все на своем пути. Меня будоражит возможность прикоснуться к нему, чистому и непорочному, но дикому и опасному. Я осторожно грею о него ледяные руки и мне хочется закрыть его ото всех, кроме себя. Если честно, мне неприятно, что кто-то ещё может наслаждаться твоим внутренним жаром. Я знаю, мой милый Гарри, ты не осудишь, что в тебе хватит света и наивного смирения простить самого дьявола из преисподней.»       «Твой образ нагло срисовали со светлых ангелов, и я счастлив дотянуться до подобия небесного существа. Чувство прекрасного никогда не подводило меня, а ты будишь во мне желание запечатлеть тебя, твою личность и душу в сознании навечно. Я люблю тебя, Гарри Поттер…»       «А ты?»       Гарри любит Джинни.       За жгучий шоколад в больших глазах, который вихрится тёплыми разводами и цепко впивается в него. Он любит шкодливое "А ты докажи" и притворное смущение с опущенным взглядом, который норовит подняться в насмешке и безудержном веселье. Яркий запах фруктового шампуня от рыжих волос и блестящие губы, в которых он тонет и не хочет всплывать. Крепкое, но обжигающее щемящей нежностью объятие и тихое «Я в тебя верю» на выдохе.       Гарри любит Рона и Гермиону. От мощного хлопка по спине его когда-нибудь хватит удар, но он, наверное, никогда не попросит перестать так делать. Это стоит подзатыльника справедливости, который Гермиона отвешивает за глупость Рону после. Тот только громко посмеивается и вызывающе поигрывает бровями, глядя с неприкрытым весельем на Гарри. Гермиона встряхивает пышной копной и возмущённо поджимает тонкие губы, но быстро сдаётся и фыркает, одаряя их мягкой, привычной улыбкой на пол лица.       Он так и не сказал им, просто не смог. В признании не было смысла, зато в памяти остаётся их слепая вера в его способность создать лучшее будущее, которая до сих пор служит путеводной звездой.       Гарри любит Бродягу. Тот смотрит на него с грустной улыбкой и тягучей тоской в бледных и водянистых глазах. Она льётся патокой, топит и передаётся потоком так бурно, что хочется мотнуть головой и вытряхнуть весь пыльный осадок. Оставить под коркой мозга только лающий смех и морщинки у уголков подвижных губ. Вздёрнутый от гордости за подвиги крестника нос и молодые искры шального безрассудства под тяжёлыми веками.       Гарри любит Лили и Джеймса Поттеров. Теплые зелёные глаза и черные непослушные волосы — как у него. Он никогда не видел их вживую, только в волшебном зеркале. Но Гарри уверен, что всегда любил бы их также сильно. Утопия?       Сидели бы втроём на кухне и пили чай, слушали бы музыку по магловскому радио и разговаривали.  Они соберутся на Рождество со старыми друзьями, какими-нибудь Лонгботтомами и шумными Уизли. Воцарится такой бедлам, что ещё через несколько недель мама будет оттирать от стены жёлтое пятно, потому что магия тут, видите ли, бессильна. Папа будет по-доброму подшучивать над её тщетными стараниями, но потом подойдёт к делу со всей серьёзностью. Он доверительно заглянет маме в глаза и предложит заклеить пятнышко соответствующим по размеру плакатом два на полтора. Та улыбнётся и взглядом пожалуется Гарри на шутящего отца. На следующий день они поедут в Косой переулок за постером с любимой командой его и папы. Нет, мечты.       Гарри любит спокойствие и свободный полёт, громкий смех и прекрасную в тишине жизнь. Стройный ряд маленьких домиков, в которых по вечерам пекут курицу в медовом соусе. Там уставший от нудной, но полезной работы аврор рассказывает о волшебнике с гусиным клювом вместо рта и о начальнике-сволочи, которая вызывает по малейшему глупому поводу, вообще-то, серьёзного мага с серьёзной профессией. Дети на этот бубнёж тут же заливаются хохотом, а отец, неудачно пряча от них и всевидящей жены улыбку за газетой, старается выглядеть обиженным.       Кажется, Гарри готов поцеловать весь мир. Заправить ему волосы за ушко, проказливо улыбнуться и неуклюже ткнуться носом в румяную щёку. Солнце захлопает рыжими ресницами и шутливо ущипнёт его за переносицу, оставив капельки неровных веснушек на круглом лице. Ветер ухмыльнётся как сытый сметаной кот, щуря глаза на детскую невинность, и взъерошит нестриженные патлы, крутя пальцем у виска с чёрными кудряшками. Луна кротко улыбнётся, прикрыв серые глаза, и потушит звёзды, чтобы укрыть от всех малое наивное дитя в руках-ледышках.       Гарри любит весь мир. Он отыщет в себе место для каждого, потому что безграничное не может закончиться по определению.       Разве что, не для Тома Риддла. Взрослый мальчик не относится к абстрактному «все», потому что стоит выше или ниже тебя и остальных, тут уж как посмотреть. Легкая и дежурная улыбка змеится при встрече в общем зале, пока вы не уйдёте с чужого поля зрения. Мгновение, и его глаза-айсберги леденят душу и ковыряют её до саднящих ошмётков, пока ты судорожно держишься за холодные руки, чтобы устоять на ногах.       Том смотрит долго, а потом морщит нос и отводит взгляд. Блудливая улыбка, которая всегда тайно выплывает вдали от посторонних, приподнимает, оказывается, существующие щёки. Гарри может выдохнуть и прочистить горло от вязкой слюны, отвлекаясь лёгким разговором и серьёзным лицом напротив. Он против воли фыркает не в тему, когда вспоминает Тома с таким же выражением за чтением магловского дамского романа. Собеседник приподнимает бровь в немом вопросе, а Гарри отмахивается, давя непрошеную улыбку.       Том — один большой парадокс. При этом невозможно понять, надуман ли он, или Гарри действительно слышит копошение мадагаскарских тараканов в голове юноши. Том полушёпотом говорит и говорит о многих вещах, а Гарри всё слушает. Представляются голубоватый штиль за окном и тихие всплески волны. Том окликает его, и Гарри, затаив дыхание, видит шторм. Мертвенно-тёмные потоки бурлят, вздыбают обычно спокойную синеву моря чем-то чёрным и пугающе жадным.       Гарри трясёт, но уже не от страха.       Гарри так любит и заботится обо всём, что его окружает. Он не хочет потерять ни единой унции того, что может приобрести. Что могут не терять остальные. И поэтому Гарри делает то, что разом отрежет все мосты прошлого, по которым в его настоящее приползли болезненные потери. Альтруизм?       Он целует и задыхается от собственной жестокости. Что-то ухнуло от понимания лжи, в паутине которой он опутал жизнь Тома. Так нельзя делать, это неправильно. Нельзя винить и карать за то, чего ещё не совершил человек. Тот не заслуживает скорого конца. Внутри застревает ком из колючек и царапается в ребра, а потом настойчиво просится наружу. Всё никак не выходит.       Гарри отодвигается, и спазм сдавливает грудь. Чернильные глаза вгрызаются в мутнеющие зелёные и жадно поглощают рваное дыхание. Живой Том оглаживает большим пальцем бледную щёку и впервые улыбается так, мягко-мягко и по-настоящему.       «Ну и кто из нас больший лицемер, Гарри Поттер?»