Кошмар

      Его пальцы пробегают по лакированному верху деревянного стула, плавно спускаются к хлопчатой двухцветной скатерти и не спеша добираются до влажных, свежесрезанных цветов. Вода стекает с них по белёсой вазе едва заметными каплями прямиком на бело-алую ткань, эти лилии живые, материальные, вовсе не такие, как она.       Как они.       Закрадывается стойкое ощущение, что стоит выдохнуть обезличенный воздух коттеджа из лёгких — облака пара всего на мгновение внесут подобие жизни в замершее кропотливыми усилиями место, промозглое и брошенное на вечное напоминание о жившей здесь девушке без памяти и прошлого. Выпрошенные с упоительным отчаянием на лице пары платьев в шкафу; резное зеркальце рядом с прозрачным флаконом цветочных духов; девичьи безделушки, решённые к его удивлению упорным трудом головоломки — словно она и не исчезала, словно тот далёкий понедельник и не ставил точку в загадочных событиях, превращая её в следующий по пятам навязчивый силуэт.       Словно всё произошедшее — часть жуткого кошмара.       Никаких смертей. И лестницы в башню — нет, а клятвенное обещание составить ему компанию на фестивале не развеялось подобно ей в небытие, распотрошив остатки позволившего себе привязаться сердца, до скрежета глупого и не внимавшего всё саднившим ранам прошлого. Ни её нервных шагов по ступеням на самый верх, ни внезапной кончины дона Гримм со странным светом башни, как и нет дрожащего Робина над истекающей кровью женой и «кто это?» на такое привычное «Дороти».       Но цветы усыхают, на полках скапливается пыль, а Робин всё продолжает трястись над хрустальной усыпальницей Белоснежки. И никто не вспоминает.