overburdened

Минхо нервничает: в океан своих переживаний вниз головой срывается, тонет, захлебывается, тяжелым грузом ко дну идёт. Вода внутренности переполняет, доступ к кислороду перекрывает, сосуды разрывает — изнутри убивает. Ли на себе тяжкое бремя тащит, от которого прямо сейчас избавиться — не его сил задача. Оно лишь сильнее в песок впечатывает, в зыбкое дно всасывает, безысходностью наслаждается. Минхо и на учёбе сосредоточиться не может: злится, ругает себя и мысленно всё наверстать обещает, исправить, только бы времени хватило: оно ведь быстротечно, неуловимо; моргнуть не успеешь, как твоя жизнь к своему логическому концу близится, а багаж с сожалениями всё пуще становится. Минхо негодует: всю жизнь быть первым, чтобы из-за какой-то глупости, не стоящей и внимания, подкоситься? Стоит ли брать в расчёт тот факт, что «глупость, не стоящая внимания» — это тривиальная усталость, которая на плечи собачьим грузом давит, нервирует и собственную ничтожность из раза в раз доказывает. Парень расхохотаться желает: громко, возможно, истерично. Однако брата пугать, что за его рабочим столом ссутулившись сидит, воодушевленно со своим другом разговаривая, не хочется; давать ему знать, что он изнутри разрывается, по швам трещит и в собственной беспомощности захлебывается — тем более. Минхо ежедневно на себе маску безразличия и отчужденности носит. Настолько с ней сросся, что уже и не отличает: где он, а где выдуманный образ. За девятнадцать лет жизни, наконец, с осознанием того, как эта вселенная работает, свыкся. Правило: «или ты — или тебя» вызубрил, на сечатке глаз выбил, на себе испробовал. Минхо жизнью наученный, а потому свои слабости диким животным показывать не собирается, от их окружения подальше держаться старается, за нужные ниточки из своего укрытия тянуть, свой острый ум и хитрость использовать, достигая поставленных целей. И так продолжаться будет как минимум до того момента, пока он школу не закончит, пока диплом не получит и гарантию на то, что его собственные родители при первой же возможности на улицу не вышвырнут. Как максимум — всю оставшуюся жизнь, но Минхо в таком ритме жить не хочет. Он знает — надеяться можно на что угодно, а рассчитывать — только на себя, потому и спасительную стратегию разрабатывает, облажаться боится. Исключением из этого правила становится только брат, однако Минхо всё равно с ним осторожничает, близко не подпускает. Как ни крути в семье Ли каждый сам за себя. На деле иногда выходит так, что они с Феликсом против мира, и то нелепо проигрывают. У родителей скандалы стабильно каждый день в шесть часов вечера, отец не брезгует применять силу, выбивая из любимых сыновей дурь, а мать по факту в этом доме уже и не живет — к любовнику своему, формально, съехала, чтобы законному мужу на нервы не действовать. Бизнес безбожно в минус летит, дело всей жизни отца провальным оказывается, потому что импульсивности в их слое общественной жизни места не предназначено. Господин Ли это прекрасно осознает, однако свою агрессию, да и эмоции в целом контролировать так и не научился — Минхо ехидничает: хотя бы в этом он у отца выигрывает. Тем не менее винодельни родителя вот-вот обанкротятся и ничего лучше, чем своих сыновей с дочерьми влиятельных людей города пытаться сосватать, чтобы покровительства добиться, он придумать не смог. Минхо его ненавидит. Стабильно — всю жизнь и показывать это своими действиями не боится. Иногда специально до крайностей доводит, в драку втягивает. Отец зовёт это «твоя бунтарская натура», Минхо каждый божий раз мысленно исправляет на «я просто нонконформист, мятежник, понимаешь?» Увлёкшийся разговором Ёнбок покидает комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Минхо, до этого на спине лежавший и смутно потолок разглядывающий, на локтях поднимается, к звукам за пределами комнаты прислушивается: ничего кроме удаляющихся шагов брата не слышит — расслабляется. Ли за телефоном тянется, мессенджер открывает, взглядом иконки на экране гипнотизирует. Гаджет от минутного бездействия тухнет, после очередного нажатия — снова лицо освещает. Минхо сомневается, время тянет, всё усиленно размышляет, а через мгновение на недавно добавленный контакт нажимает, открывая диалоговое окно. На аватарке у этого человека темная фотография, вроде, с куроми из хеллоу китти. Она немного веселит, но от навязчивых мыслей не избавляет. Ли себя непроходимым идиотом ощущает, а ещё немного трусом, с долькой отчаяния и неприятным послевкусием одиночества на языке. Минхо в руках телефон вертит, сосредоточенно сообщение набирает, стирает, а потом снова по клавишам бьёт, подбирая более правильные слова, чтобы через секунду в очередной раз стереть всё, что написать успел. Ли гаджет на кровать кидает, рядом с ним падает, в тихую музыку, что из колонок доносится, вслушивается, нервно пальцами щёлкает, браслет на руке теребит. Губы от непрерывных покусываний неприятно саднить начинает, Минхо кожицу зубами сдирает, на боль внимания не обращает, руками в свои темные волосы зарывается, пальцами крайние пряди оттягивает, размышляет, всё остановиться не может. Телефон вновь в руках, от нервного напряжения подрагивающих, с открытым диалогом оказывается — мыслей от этого меньше не становится, однако сообщение из каких-то случайных слов, неожиданно в голове всплывших, всё-таки кое-как сложить получается. Ли его по меньшей мере четыре раза перечитывает, прежде чем, тяжело вздохнув, на кнопку «отправить» нажимает. У него сразу же желание удалить сообщение возникает, однако значок «прочитано» вязким осознанием, что назад пути больше нет и не предвидится, звонким колоколом прямо в голову бьёт, оглушает. LK (14:15): привет, мне о тебе со чанбин рассказывал, знаешь такого? он сказал, что замолвит словечко. TR!P (14:17): привет, да, он предупреждал, что его друг может со мной связаться Минхо дыхание задерживает, пока его собеседник новое сообщение набирает, пальцы кусает, легкую дрожь во всём теле от волнения отчаянно унять пытается, не получается. TR!P (14:18): у меня не так много времени на пустые разговоры, так что перейдем сразу к делу, идёт? что конкретно тебе нужно? Ли на живот перекатывается, в сообщение снова и снова вчитывается, от сомнений и боязни облажаться не дышит почти. LK (14:20): мне чётко написать или зашифровать? TR!P (14:20): ты никогда раньше не покупал? У Минхо поджилки трясутся, он себя несомненным балбесом находит, потому что очевидно абсолютно всё: он сольётся, как только возможность подвернётся. Рушить себе жизнь в его планы не входило, однако он почему-то именно этим сейчас и занимается. В азарт втягиваться продолжает, все знаки «стоп» открыто игнорирует, отголосками здравого смысла пренебрегает. Хотел чего-то свежего и заповедного — получай. LK (14:22): конечно же я покупал. Бессовестно врёт, как сивый мерин. LK (14:22): индика 0,5. Добавляет, чтобы не теряя времени в чужих глазах выправиться, уверенным в себе человеком предстать. Действие эффекта ореола, как-никак, никто не отменяет, а Минхо, вроде как, умный парень: наперёд свою связь с этим человеком выстраивает, возможные развития отношений продумывает, на заметку берёт. TR!P (14:22): ок. 18:35, мост у станции гоксан, чуть позже скину геолокацию, чтобы ты не потерялся TR!P (14:23): увидимся Минхо стук своего сердца в горле чувствует, этот бесполезный орган выплюнуть желает, под землю лечь и успокоение найти, наконец, чтобы безо всяких этих «но», душу травящих. LK (14:26): стой, но как я узнаю тебя? Быстро отправляет, вспомнив о главном. LK (15:40): эй? Однако ответа так и не получает.

***

Минхо чувствует себя неудобно, громоздко, обременительно. Он совесть свою глубже пихает, чтобы та не высовывалась, не нервировала. Ли ведь имеет право хоть раз в жизни не думать ни о чем и сделать что-то очень глупое? Он устал опорой быть, устал давление из ниоткуда и одновременно отовсюду ощущать. И пусть сегодня по плану семейный ужин, на который должна была его потенциальная невеста вместе со своей семьёй прийти; пусть отец ему разнос устроит, когда он домой вернётся — плевать с высокой колокольни. Минхо хотя бы сегодня эгоистом побыть хочет, потому и пришёл сюда: свободу почувствовать, недолго её в руках подержать, как нечто бесценное, пока она, раззадорив, не перемкнёт к кому-нибудь другому. Минхо терпеливо ожидает на точке, которую незнакомец всё-таки отправил ему часом ранее. За ограждением — беспокойная, прямо, как и его мысли, вода. Её запах успокаивает, не тяготит, помочь пытается, в себя его тревоги и переживания втягивает, освободиться помогает. Минхо голову склоняет, в звуки вокруг вслушиваясь — расслабляется. Он здесь уже минут десять стоит, и несмотря на холодный морской ветер — ему хорошо, мирно и безмятежно. — Эй, — окликает его кто-то звонким голосом со стороны дороги, а затем сразу же тихими шагами по тротуару прямиком к нему топает, — Ты Минхо, верно? Ли на пятках к нему всем телом разворачивается, чтобы лицом к лицу оказаться и тут же из реальности выпадает, чужое лицо жадно разглядывает. У парня напротив танцующее, как огонь золото в глазах, едва различимый из-за холода румянец на щеках, взбалмошная прическа, от природного стилиста — ветра, в которой пряди в разные стороны торчат, невысокий рост и мешковатая чёрная одежда с объёмными украшениями, притягивающими внимание. Минхо себя вороной чувствует. Вот только он не на цепочки, что солнечными зайчиками на худи незнакомца играют, летит, а на сияние в глазах напротив. — Джисон, — вытягивает тот руку в дружелюбном жесте — представляется. Хан свои же негласные правила нарушает, называя свое настоящее имя своему покупателю. Он не жалеет, скорее преисполняется любопытством и осторожностью. Минхо с интересом новый объект для изучения рассматривает, словно сложную детективную игру проходит, некоторые особенности мысленно отмечает: пальцы у него красивые, с ровными изгибами, аккуратными ногтями и толстыми серебряными кольцами на фалангах, а ещё чертовски тонкие и привлекательные запястья. Ли убедительно свои мысли на задний план отодвигает, совсем неуклюже усмехается. — Извини за любопытство, — Минхо его руку пожимает, приятным ощущением немного шероховатой кожи Джисона на своих пальцах наслаждается, — Все торговцы наркотиками выглядят так? Джисон по сторонам испуганно озирается, Минхо в плечо пихает, одергивая, мысленно за маленькую оговорку расчленяет, в этот же водоём, что прямиком за ограждением бушует, тело скидывает. — Ты бы ещё громче спросил, — Хан раздражённо глаза закатывает, руками по карманам объёмного чёрного худи в поисках полиэтиленового пакетика с заказанным Ли веществом, хлопает, — Держи. Минхо купюры протягивает, в кармашке рюкзака пряча полученный предмет. Он немного расстраивается, что приятное прикосновение тёплых рук больше не согреевает, отрешённо пар изо рта выдыхает, в плен к чужим искрящимся весёльем глазам попасть боится. — Ладно, бывай, — довольный Джисон рукой на прощание взмахивает, на носках разворачивается и только один шаг прочь от Ли сделать успевает, прежде, чем тот его останавливает, своим тихим голосом завораживает. — Стой, — просит Минхо, мысленно усмехаясь над своей глупостью и наивностью, — Не хочешь покурить со мной? Я не люблю это делать один. Не такой ощутимый кайф ловишь что ли, понимаешь? Джисон задумчиво кивает и прикусывает губу. Ему бы бежать, да так, чтобы пятки сверкали, подальше и побыстрее, чтобы мозг работал, адекватные решения принимал, а он только странное тянущее ощущение в груди слушает, сам уходить не хочет. Хан и в землю врасти согласен, только бы чужую речь и дальше слушать, что немного с нотками лени и лукавости, осторожности и детской наивности. От этой смеси во всём теле тянет, к источнику взывает. Джисон мысленно перед друзьями, с которыми у него планы на вечер и ночь намечались, извиняется, шаг назад делает, лицом к лицу со своим сладким кошмаром сталкивается, с вызовом в глаза смотрит, не боится. — Да, наверное, — кивает дважды, убеждая самого себя, — Почему бы и нет? Хан его в своё место на окраине города приводит, где всю красоту природы кожей прочувствовать можно, в котором безлюдно и тихо — хорошо. Наверное, Минхо должен был от этой авантюры отказаться, домой пойти и в унитаз смыть то, что он с горем пополам сегодня купить решился. Уж точно никак не гулять неторопливо по узким улочкам города, пытаясь побольше о новом знакомом разузнать, задавая наводящие вопросы. Вот ведь дилемма. Ли на траву у пруда падает, в котором лениво утки плавают, оглядывается, понимая, что здесь — глухая зона, и будь он менее удачлив, а Джисон каким-нибудь чокнутым маньяком с миленьким лицом, вероятно, его бы больше никто и никогда не нашёл. Он своим же мыслям усмехается, маленькие камни ногами отталкивает, чтобы болезненно в голень не упирались, затем всем телом вытягивается, хрустя забившимися костями в позвонках. Хан рюкзак рядом кладет, на корточки садится, в своём бездонном мешке найти необходимые предметы пытается. Минхо за его действиями с любопытством наблюдает, диковинной красотой нового знакомого любуется, взгляда оторвать не может, будто намертво приклеился. Неуместно и немного совестно. Но только совсем чуть-чуть. «Красивый» — думает. «Очень красивый» — добавляет. «Похож на одуванчик», «И на огонь. О, Точно! Огонь!» — заключает. Небольшая металлическая коробочка на траве оказывается, как и учебник по биологии: Джисон его как ровную поверхность использует, из рюкзака маленький пакетик с веществом достаёт, на учебник содержимое высыпает. От этого абсурда Минхо на смешок пробивает. — Не подумай, что я безрассудный, — начинает разговор Хан, стараясь равномерно пальцами листикам индики форму сигареты придать, — Здесь почти никогда не бывает людей, — Джисон из металлической коробки тонкий лист бумаги берёт, сгиб указательным пальцем придерживает, форму желоба создаёт, — Поэтому я иногда прихожу сюда, чтобы расслабиться, насладиться одиночеством и наладить связь с окружающим миром, — свободной рукой Хан тремя пальцами индику берёт, аккуратно по длине выемки насыпает, — Так что не волнуйся, здесь мы в безопасности. — Это удивительно. Я имею в виду то, что где-то в этом мире есть место, свободное от людей, — Минхо на локтях приподнимается, наблюдая за умелыми действиями Джисона. Тот действительно похож на озорной огонёк, скачущий из стороны в сторону из-за порывов ветра; руки вытяни — согреет, вот только долго над языками пламени держать не стоит, ведь так и ожог заработать можно. И хочется — пока непонятно чего именно — и колется. — Ну, чисто теоретически это невозможно, — хмыкает Хан, сворачивая бумагу пальцами, — Потому что мы с тобой здесь, а значит и это место не свободно от людей, какая жалость, — Джисон оставшийся край пергамента языком увлажняет, полностью самокрутку сворачивая, пальцами по всей длине придавливает, чтобы та сцепилась, а сама сигарета — ровной получилась. Голос его, кстати, совсем не звучит горестно или жалостливо, скорее шаловливо. — Что ж, в таком случае мне нравится, что здесь только мы, — Минхо небрежно пожимает плечами. — Мне расценивать это как флирт? — смеётся Хан, он губами один конец обхватывает, чтобы в следующий момент колёсиком зажигалки лязгнуть и противоположный поджечь. — Если тебе нравится осознание того, что я с тобой флиртую, то — да, — Минхо внезапно слишком близко оказывается. Он за тем, как Джисон затягивается, наблюдает, а через пару секунд в воздух терпкий дым выдыхает, что глаза дерёт нещадно, точно горький лук при резке, провоцируя слезы. — Охуенно, — выносит свой вердикт Хан, протягивая застывшему парню сигарету. Минхо её губами обхватывает, влажность от чужой слюны на фильтре ощущает. Мысли о косвенном поцелуе тут же голову атакуют, расслабиться не позволяют, а Джисон с тихим восторгом и небольшим волнением за Ли наблюдает, что первую в своей жизни затяжку делает, что Хану, к слову, совсем не обязательно знать — осторожную, не глубокую. — Охуенно, — передразнивает Минхо, выдыхая дым, который тут же ветер подхватывает, в воздухе кружит, и только в самой стихии — известное направление — уносит. Вместе с его навязчивыми мыслями. Ему, наконец, удаётся расслабиться.

***

— Где ты, черт возьми, был? — острой стрелой летит в Ли, как только он порог дома ранним утром следующего дня переступает. Немного счёт времени потерял, бывает. — С другом гулял, — Минхо мимо разъяренного брата тенью проплывает, что чуть ли не огнем дышит, для своей же безопасности на расстоянии держаться решает, — Прости, что не предупредил, — углы смягчить пытается, тяжесть своей ошибки осознаёт, однако угрызений совести не испытывает. — Ты хоть представляешь, как я волновался? — возмущается парень, свои плечи руками обхватывая, а от наполнившей его до краёв обиды — болезненно брата в плечо ударяет. — Прости-и-и, — канючит Минхо, надувая губы и складывая руки в жесте мольбы, а после тяжелого вздоха Феликса тихой поступью подходит, заключая в тёплые объятия. — Ты не мог мне написать хотя бы, предупредить? — интересуется Ёнбок, — Ты просто представить себе не можешь то, как отец вчера разозлился. Он сказал, что тебя в своём доме больше видеть не хочет. — Телефон сел, — коротко отвечает, другую часть информации мимо ушей пропускает, и так знает. Не в первый и не в последний раз с подобным сталкивается, потому только неопределённо отмахивается. — Просто превосходно, — взрывается Феликс, с себя руки брата спихивая, — В следующий раз можешь вообще не появляться, если сдохнешь где-нибудь в подворотне мне будет плевать! Ёнбок обиженно дверью, ведущей в его же комнату, хлопает, а Минхо торопливо к себе уходит, чтобы душ принять и одежду сменить, учебники собрать и полностью готовым в школу пойти. Он немного уставший, в прострации летающий и чутка рассеянный. Однако Минхо всё равно пересиливает себя: в голове пометку ставит, что перед братом извиниться нужно будет, по возможности — поговорить, чтобы тот больше понапрасну не переживал. Эти мысли на задний план отходят: Ли с улыбкой прошедшую ночь у пруда вспоминает, пока с себя пот, влажность и цитрусовый аромат травы смывает. В голове образы курящего и разнеженного Хан Джисона, всплывают. Ли глаза прикрывает, лбом о влажную плитку опирается, рукой собственный член находит, чтобы от тянущего узла внизу живота избавиться. Минхо еле слышно хрипит, надрачивая, на месте своей руки джисонову представляет: тонкие хановы пальцы с серебряными кольцами, его член обхватывающие, масла в костёр подливающие; тот самый взгляд, в котором искорки от бенгальских огней; глухой полушёпот, как этой ночью, когда Джисон ему истории из жизни рассказывал, боясь спугнуть тишину. Минхо себя одержимым чувствует, когда с именем Хана на губах кончает, от яркого оргазма оглушенным себя ощущает, испачканную руку под крупные капли подставляет, за тем, как его сперма в водосток смывается, лениво наблюдает, на своих мыслях, в которых Джисон на алтарь божества возведён, зацикливается. Минхо задыхается, в своих фантазиях тонет, жалеет, что это всё в — его больной голове, а не в реальности происходит, умирает, думает, что в ад попадёт, но он и не противится. Лишь бы дьявол там с лицом и повадками Хана был, чтобы Ли каждую проведенную там секунду им любовался, сгорал и воскресал, по кругу повторял. А затем наваждение спадает — Минхо грузом смущения придавлен оказывается. В груди замешательство прорастает, стыд кончики ушей вишневым оттенком окрашивает, а сердце птицей в клетке заходится. Всё-таки обжегся буйным огоньком в чужих глазах. Не уследил.

***

— Ты когда-нибудь что-нибудь серьёзнее травы пробовал? — интересуется Джисон, заваливаясь на кровать Минхо. Он тут же из-за её мягкости и габаритности довольные звуки издаёт, свои забившиеся за день мышцы разминает, конечности в разные стороны вытягивает. — Нет, — Ли дверь захлопывает, на замок закрывает. В доме кроме обслуживающего персонала никого и нет, однако Минхо на рожон лезть не планирует, перестраховывается, — Я и траву впервые благодаря тебе попробовал, — равнодушно признаётся. — Ты что, черт возьми, солгал мне? — возмущается Хан, свободной ногой в бедро усевшегося рядом парня пинает, ноздри в гневе забавно раздувает, смех вызывает. — Да ладно тебе, я мог бы и у другого человека купить, — Минхо улыбается, из-под себя подушку, что неудобно в спину уперлась, вытягивает, и корпусом к пыхтящему от ярости Джисону разворачивается. — Зачем это вообще тебе нужно? — не унимается Хан, указательным пальцем с широким кольцом в рёбра Ли тыкает, всё сердится. Минхо, несмотря на собственную неловкость, в неспокойных мыслях уже этот самый палец в рот берёт, своим языком с ним играется, слюнявит, отпечаток зубов и свой запах оставляет. С ним такое впервые происходит, оттого он и не знает, как должным образом на свою спонтанную железную тягу реагировать. — А зачем ты продаёшь? — вопросом на вопрос, в словесном бою равные силы сталкиваются. — Свои причины. — Джисон увиливает, взгляд отводит, не даётся, каменную стену вокруг себя возводит. — Вот и у меня, — Минхо пальцами кавычки в воздухе воссоздаёт, передразнивая, — Свои причины. — Вот ведь упертый баран, — цокает языком Хан, в раздражении закатывая глаза. — Почему ты злишься? — любопытствует Ли, на Джисона пристально смотрит, немного озорно, желанно. Каждую его эмоцию в памяти отложить пытается, считывает, тянется. — Потому что это не шутки, — Хан ближе придвигается, Минхо за ворот черной футболки-поло хватает, больше раздражения в голос вложить старается, — Это наркотики, Ли Минхо. Если твоя тупая башка не понимает этого, то я объясню наглядно и с примерами, но не факт, что после этого ты останешься живым и здоровым. Минхо как завороженный за Джисоном наблюдает: представляет, как в чужие мягкие губы, что сейчас так близко находятся, впивается; за шальным языком, увлажняющим уста, взглядом увиливает; за вздымающейся грудью следует, прижаться ближе в своём дурмане желает. — Как объяснишь? — осведомиться хочет, губы облизывает — взгляд Хана на своих устах видит, тёплое дыхание ощущает. Джисон зависает, пропадает, не остановившись вовремя, совершенно внезапно в ловушке оказывается. Выхода нет — клетка захлопнулась, он в плену у этих глаз, что калейдоскопом ярких красок светятся, цунами внутри Хана порождают, с головой водой накрывают, внутренности вымывают, после себя пустоту оставляют. — Джисон? — шепчет Минхо, севшим голосом, — Отодвинься, пожалуйста. Хан с трудом слова, вылетающие изо рта Ли, воспринимает. Он кивает, как болванчик, под ногами не обивку дивана, а крепкие бедра ощущая: Джисон и не заметил, как сидящим на Минхо оказался. Он ведь только моргнуть успел, потеряв на чужих губах счёт времени. Внезапно стыд накатывает, осознание ситуации приходит, а потому — очень неловко становится, стеснительно и совсем немного совестно. — Покурим? — Минхо первым молчание нарушает. Он рандомную точку на стене находит, оставаясь в своих навязчивых мыслях, взглядом её гипнотизирует, — В следующий раз можно попробовать что-нибудь другое. Ну знаешь, для разнообразия? Джисон в ответ инстинктивно кивает, за рюкзаком тянется, подальше от Минхо отодвигается: опасается того, что голову в очередной раз потеряет. Ему страшно от мыслей становится, в которых он снова в чужие глаза ныряет, вот только исход отныне другой разворачивается: он окончательно ко дну идёт и всплыть больше не в силах оказывается.

***

— Почему мы здесь? — интересуется Минхо, когда порог небольшой квартирки-студии переступает. За две недели их тесного общения, небольших вылазок и насыщенных путешествий, Джисон его сюда приводит впервые: глубже в дыхательные пути проникнуть позволяет. — Это моя новая квартира, — сообщает Хан, закрывая за ними серую металлическую дверь, — Ты первый, кого я сюда привёл, — Джисон обувь снимает, у порога её оставляет — Минхо эти действия за ним повторяет, — Я купил её на днях. — На деньги за наркотики? — любопытствует Ли. Он дальше по широкому коридору проходит, глазами комнату сканирует. — Да, — Джисон рюкзак на пол в гостиной у журнального столика бросает. Здесь мебели по минимуму, но, как Минхо кажется, для комфортного проживания достаточно. — Не боишься? — Ли на диван падает, разминая шею, мельтешащего Хана взглядом сверлит, а когда отрицательный кивок головой улавливает, чересчур агрессивное, — А я вот боюсь, — добавляет. Джисон удивлённо на него оглядывается, — За тебя боюсь. — Всё будет нормально, хён, — голос Хана совершенно не звучит убедительно, но Минхо ему верит. По крайней мере хочет верить, старается верить, — Двигайся сюда. Сегодня, как ты и хотел, мы поэкспериментируем и разделим таблетку на двоих. — Одну? — переспрашивает тот. — Это мдма, — Джисон на себе недоуменный взгляд ловит, напряжённо вздыхает и тут же поясняет, — Экстази. Нам хватит одной на двоих. Минхо кивает: к Джисону ближе придвигается, своим бедром его касается и доверчиво половинку таблетки из вспотевшей ладони Хана берёт. Джисон сразу же свой кусочек в рот отправляет, бутылку пива на дне рюкзака находит, в два счета её открывает, а затем — алкоголем яркую розовую таблетку запивает. Минхо немного от страха неизвестности потряхивает, но он за Ханом повторяет: наркотик на язык кладет, из рук Джисона жестяную банку берет, горькое пиво смачно отхлёбывает, напоследок лицо недовольно морщит. — Через минут десять-пятнадцать должно накрыть, — предупреждает Хан, — Я включу музыку? — Да, включай, — Минхо телефон в кармане нащупывает, в руках несколько секунд крутит, раздумывая над дальнейшими действиями, и, наконец, решается, — Я пока брату напишу, предупрежу, что не вернусь сегодня. — Конечно, — соглашается Джисон, подключая телефон к беспроводной колонке, — Какая музыка тебе нравится больше? — Медленная, — отвечает он на автомате, а под одобрительный гул Джисона — сообщение набирает. LK (17:18): я не вернусь сегодня. не волнуйся, ночую у друга. Феликс (17:19): у какого ещё друга? LK (17:19): забей, ты его не знаешь. Феликс (17:24): и что вы делаете? LK (17:25): в приставку играем. Феликс (17:25): почему ты обманываешь меня, хён? — Все в норме? — Джисон рядом садится, пушистые волосы треплет и подпевает, вместе с исполнителем в ноты попадая, мурашки по телу Ли своим ласкающим слух голосом пуская. LK (17:29): я не обманываю тебя. — Да, просто паршиво от того, что лгу самому близкому человеку. — Take me back to the night we met, — напевает Хан, рассматривая потолок, — Знаешь, когда лжешь кому-то, всегда присутствует это ощущение неправильности, но без лжи в этом мире не выжить. Зато наркотики отвлекают, опустошают, но при этом и каким-то своеобразным философским смыслом наполняют. — Возможно, — Минхо глаза закрывает, музыке его с кончиков пальцев до макушки головы заполнить позволяет. Экстази расслабиться помогает, по-новому научиться дышать: его мышцы, наконец, размягчаются, под кожей, как сладости на солнце плавятся. В голове зазывающий туман, по всему телу тянущийся, выдохнуть и успокоиться приказывает — он ему подчиняется. Ли млеет, растекаясь на диване, полной грудью вздыхает, доселе неизвестное затишье, идиллию и порядок у себя в голове ощущает. Ни единой навязчивой мысли, только умиротворение, безмолвие и свобода, в самом лучшем её проявлении. И, конечно же, растекающееся на атомы изображение реального мира. — Минхо, — слышит он сквозь белый шум. Джисон руками мягко горячую шею поглаживает, пальчиками с кожей играет, своими холодными кольцами ожоги оставляет, — Ты знаешь? Ты очень красивый, — говорит Хан, вызывая у Ли тихий смех, что не в состоянии остановиться хихикать оказывается. Музыка сквозь него проходит, с кровью смешивается, по всему телу разносится, приятно так, что пальцы на ногах поджимаются, в груди уютно тянет, а в мыслях — только Джисон, какие-то глупости нашептывающий, — Я серьёзно вообще-то. — Я и не сомневаюсь, — у Минхо перед глазами вертолеты лопастями машут, по расплавленным мозгам бьют, — Ты тоже, — у него в глотке: пустыня сахара и высохший язык, что заплетается и по краям немного пощипывает. Однако говорить он продолжает, — Очень красивый. Ли на своей груди руку чувствует, отчаянно цепляющую ткань, что её вниз с силой тянет, обнажая больше кожи. Хан носом в его влажную шею тычется, дышит загнанно, теплыми губами касается, Минхо от мира отрывает, без возможности возвращения в открытый космос уносит. Джисон рот приоткрывает, языком по шее мажет, Ли от его действий несдержанно стонет, голову на спинку дивана откидывает. Его чувства сейчас настолько обострены и преумножены, что Минхо, кажется, в любой момент просто отключиться может. — Что ты делаешь? — интересуется, сквозь бред, остатки сознания по крупицам в одну кучу собрать пытается, — накрыло? — Накрыло, — подтверждает Джисон. Он языком шею Минхо вылизывает, на собственном чужой вкус смакует, отголосками соли наслаждается, клыками за кожу цепляется, царапает, сдерживает себя, потому что желание вгрызться в шею Ли пересиливает, голову дурманит, вперёд ногами выносит. — Наверное, — шепчет сбивчиво, — нам стоит прекратить, — Минхо стоном давится, когда Хан неожиданно под футболку руками забирается, вмиг напрягшийся сосок холодным металлом кольца задевает, несмиренно завыть вынуждает. — Привстань немного, — требует Джисон. У Минхо перед глазами картинки плывущие, ему кажется, что у него лихорадка. Она грудную клетку сковывает, а в мыслях настойчивое «нужно срочно антибиотик выпить, чтобы от заразы избавиться», мигает. Как жаль, думает, что от Хан Джисона лекарство ещё не создали. Ослабевшими руками Ли в спинку дивана упирается, бедра по приказу Хана приподнимает. Джисон в ремень на брюках Минхо пальцами впивается, расстегнуть пытается, не получается. Джисон нервно предмет гардероба на себя дёргает, всё с застёжкой справиться, старается, да так налегает, что громким треском тишину глушит. — Блять, — Хан в шею Минхо утыкается, нервно смеётся, не признаёт, что с ума от желания сходит, — прости. — Ага. — Сука, — Джисон пряжку ремня тянет, ощущая, как внутри него кровь бурлит, наружу просится, — Блять, помоги мне расстегнуть чёртов ремень, пока я не разорвал его к хуям. Минхо дрожащими руками предмет гардероба из петель вытаскивает, судорожно выдыхая, Хан тут же штаны вниз тянет, Ли в грудь настойчиво толкает, спиной на мягкую обивку дивана укладывает. У Минхо от неожиданной смены позиции в ушах рождественскими колокольчиками звенит; во рту язык ещё сильнее пульсировать начинает; перед глазами темный экран образовывается, что через несколько мучительных секунд проходит, а осознание того, что Хан Джисон снова его шею вылизывает, собственнически кожу кусает, пометить желает, дышит шумно и руками в боксеры пробирается, резко весь воздух из лёгких выбивает. — Блять, — шипит Ли, ударяясь головой о подлокотник. — Блять, — подтверждает Джисон, член Минхо пальцами обхватывает, ощущениями правильности наслаждается. Хан пробное движение вверх-вниз делает, губами вырвавшийся изо рта Ли хрип ловит, — Я сейчас взорвусь, — работая рукой, обещает. — Поцелуй меня, — просит Минхо, пребывая на той самой грани, где в мольбу с лёгкостью скатиться можно. Однако сейчас ему настолько плевать на всё, что за пределами губ Хан Джисона находится, что ему громким и истеричным хохотом взорваться хочется, — Пожалуйста. Прошу, поцелуй, иначе я сейчас, блять, умру. Джисон покорно рот раскрывает, нависая над Минхо; склоняется так близко, что колено его в промежность упирается, трение создает, выдержку Ли в очередной раз проверяет, а тот с ума сходит, по дивану мечется, окончательно в своём желании пропадает. Хан губы напротив обжигает, с Минхо горячим воздухом делится, на челюсть пальцами надавливает, своими устами к губам Минхо прижимается, чтобы, наконец, самые лучшие в своей жизни поцелуи начать получать. Секунды в минуты превращаются; минуты в часы, в которых они друг с другом желанием делятся, вне пределах времени существуют, свои потребности утолить пытаются — не удаётся. Они наоборот — в геометрической прогрессии возрастают, в телах не умещаются. У Минхо губы опухают, на верхней свежий синяк наливается — целоваться больно становится, однако он Джисона отпускать не собирается, в предплечья ногтями впивается, мягкими губами Хана сполна наслаждается. Былого трения между их бёдрами чертовски мало становится, а Минхо таким возбужденным оказывается, что ему кажется, что если он в ближайшее время не получит желанную разрядку, то его совсем не лирично вывернет прямо на джисонов ковёр. Хан развязно волосы Минхо тянет, бесстыдно целует, с ним языками сплетается, к обрыву подводит, неосознанно к краю толкает. Худые бёдра Джисона в этот раз особенно сильно по паху Ли проезжаются, становится настолько слишком, что Минхо умоляюще минутку выпрашивает, чтобы отдышаться, пряча от чересчур довольного Джисона ужасно разрумянившееся лицо. Хан севшим голосом посмеивается, снова к шее присасывается, свободной рукой к члену Минхо тянется, в очередной раз до крайности доводит. Ли в плечо Джисона тихо скулит, едва прикусывая кожу, у него от перенапряжения на глазах слезы выступают. Хан головку массирует, по уретре большим пальцем проходится, выделяющуюся смазку по длине размазывает, кисть выкручивает, вынуждая тело Минхо крупной дрожью трепетать. — Ты такой красивый сейчас, — шепчет Джисон, не в силах скрыть улыбку, — Ты как? — Мне ответить честно? — дышит загнанно, поднимая голову, получая в ответ улыбку и слабый кивок, — Я сейчас сдохну. Джисон расслабленно чмокает в губы, смеётся и на пол сползает, в разведенные бёдра Минхо ногтями впивается, себя успокоиться молит, не быть таким жадным себе повторяет, все равно не слушается — рот раскрывает, покрасневшую головку посасывает, языком по уздечке проходится, снова в рот берёт, за щеку заводит, прерывистые стоны Ли в себя впитывает, за тем, как Минхо спину в удовольствии до хруста позвонков выгибает, по дивану мечется, в самых мелких деталях запоминает, отвлечься себе не позволяет — не простит, если что-то из внимания упустит, потому и глаза себе на мгновение прикрыть, запрещает, с ума сходит, в каньон, вслед за прогнувшимся в спине Минхо, разрядки достигшим, с разбегу прыгает.

***

— Минхо, нам нужно поговорить, — Феликс в дверь, ведущую в комнату брата настойчиво стучит, да так громко, чтобы тот точно услышал, приготовился. Ли ответы получить желает и в ситуации, наконец, разобраться, потому что то, что Ли-старший невесть где каждый день пропадает — пугает, — Минхо! Дверь тут же открывается: Ёнбок растерянно за тем, как брат в спешке на себя чёрные джинсы натягивает, наблюдает, одновременно с этим пытаясь отыскать чистые белые носки. Феликс за каждым движением Минхо следит: тот немного помятым выглядит, однако красота его, казалось бы, способна со всеми недугами справиться. Ёнбок телом брата никогда не интересовался, однако множественные покраснения в разных местах — пугают, своей догадкой смущают, волноваться ещё больше вынуждают. — Что ты хочешь услышать? — спрашивает тот устало, голос у него на две октавы ниже, чем обычно. Он белую футболку надевает, пока Феликс мысли в кучу собрать пытается, а потом и говорить начать. — Ты знаком с Джисоном, да? — задаёт интересующий его на данный момент вопрос, что назойливым ядовитым червём внутренности выедает, — Я видел, что вы взаимно подписались друг на друга в инстаграм. — Давай я отвечу на все твои вопросы позже? — умоляюще спрашивает Ли, все-таки находя носки в куче белья и натягивая один из них на ногу. — Когда? — канючит Ёнбок, — Ты же даже дома не ночуешь последние дни. Вечно где-то пропадаешь. — Я тороплюсь, — Минхо расстроенный взгляд брата ловит, когда, одевшись, к двери направляется. Он острый укол совести чувствует, внезапно сердце насквозь пронзивший, что тупую ноющую боль в груди порождает. — Я расскажу тебе всё сегодня вечером, идёт? — Куда ты? — сдаётся Феликс, рассерженно топая. — Гулять, — Минхо скрывается в коридоре, — Только не беспокойся, ладно? Я расскажу тебе, обещаю. Феликс так и остаётся стоять посреди комнаты, наедине со своим волнением и обидой. Хлопок входной двери головной болью проносится, в онемевшую от силы сжатия в кулак руку отдаётся. Нежелание принимать действительность того, что брат настолько отдалился, что больше ему не доверяет, ранит сильнее любого холодного оружия. Ёнбок бардак в комнате оглядывает и тяжело вздыхает, присаживаясь на корточки. Он кинутую братом в спешке грязную одежду подбирает, в ванную за корзиной идёт и туда белье скидывает, под нос гневные комментарии бурчит. В голове не самые приятные мысли крутятся, изнутри травящие. Волнение тело заполняет, тревога как шарик, надуваемый гелием, растёт внутри, кажется, что вот-вот лопнет, как и его самообладание. Парень к окну подходит, в противоположные стороны темные шторы раздвигает, солнечный свет в опустевшую комнату пропускает. Феликс рюкзак с пола поднимает, решая немного прибраться, учебники на полке расставить, а нужные на завтра книги — в сумку положить, чтобы Минхо в спешке с утра ничего не забыл. Один за другим учебники на запланированном месте оказываются, рюкзак стремительно пустеет, а Феликс мусор вытряхивает, который брат так из-за нежелания выкидывать всё и сразу, коллекционировать любит. Чего у него в сумке только не найти: упаковки от сэндвичей, пустая бутылка от кока-колы, бесчисленное количество чеков из магазинов, стружка от карандашей, потерянная им же ручка, один пакетик с презервативом, который Ёнбок бы предпочёл не видеть вообще, однако старания брата не заразиться зппп или не принести в один прекрасный день весть о ребёнке — вызывают гордость. Феликс смеётся: его брат всё ещё такой маленький мальчишка, строящий из себя всезнающего взрослого. Парень перестать улыбаться не может, отправляя весь найденный мусор в корзину. Неприятные мысли на задний план под разумными думами отступают: Минхо же и не должен ему о каждом своём шаге докладывать, его личная жизнь должна только его самого касаться, и если бы он хотел, он бы ему уже рассказал, что же всё-таки в его голове и на сердце таится. Феликс отвлечься решает, и всё-таки презерватив в рюкзаке оставляет, думает, вдруг рано или поздно пригодится. В современном обществе защита очень важную роль играет, поэтому Ли с ехидной улыбкой его в ближайший маленький кармашек запихивает, нащупывая подушечками пальцев какой-то выпуклый мягкий предмет. Он думает недолго: достаёт через секунду, разглядывая на свету. Улыбка тут же с лица исчезает, а глаза в ужасе расширяются, когда парень в своей ладошке миниатюрный пакетик с какими-то зелено-желтыми листочками обнаруживает. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это такое, однако Ёнбок верить отказывается: едва полиэтилен раскрывает, к носу подносит, чтобы запах опознать и тут же его в панике на пол роняет. В комнате внезапно жарко становится, внутренности в теле, как в котле варятся, а бульон их — кровь. Они пылают, готовясь наружу выйти вместе со спазмами, сдавливающими глотку. Феликс отшатывается, прикрывая ладошкой рот, влага стремительно в уголках глаз собирается, слезами по щекам скатывается, дыхание резко прерывается, а сам Ли на пол оседает, потеряв контроль над конечностями. Ёнбок в панику проседает: вязнет, углубляется, из этого мира исчезает, на дно идёт — себя тварям, живущим в этих водах на части разрывать, позволяет, сегодняшнему ужину радоваться. Феликс дрожащими руками нащупать телефон пытается, а в голове его — оркестр, под руководством дирижёра-дьявола в тромбон дует, затем горном догоняет, а после и тубой: и так по непрерывному кругу, ударяя в самые ослабленные зоны мозга. Ёнбок разрывается, охваченный противоречивыми мыслями: Минхо гневные сообщения пишет, которые тут же стирает, по полу мечется, злится, переживает, в ловушку плохих эмоций попадает, адские круги снова и снова проходит. Парень будто в параллельном мире оказывается, где время на месте стоит. Он на полу лежит, казалось бы, выплакав все слезы. В руках злосчастный пакетик, который весь его мир с ног на голову за пару секунд перевернул, крутит, и просто существует. Таким его Минхо и находит, когда домой уже за полночь возвращается. Полностью отсутствующее выражение лица — травматом в плечо бьёт, пустота в глазах — в грудь, трава в тонких пальцах — в сердце. Трижды. Минхо в один миг осознает, какую же проблему он заварил, вселенскую вину на своих плечах ощущает, брата на руки берёт, желая его перенести на кровать. Он холодный, как жидкий гелий: черт знает сколько на полу пролежал, сколько в таком состоянии пробыл. Минхо и не нужны ответы, ему нужно впечатлительного и вечно переживающего брата в чувство привести, заверить его, что это баловство и ничего серьёзного, но почему-то язык к небу прилип — говорить не получается. Ёнбок, кажется, и не дышит вовсе, смотрит своими огромными стеклянными глазами, а у Минхо слезы по щекам текут: он тут же их пальцами растирает, да только это не помогает, потому что жидкости всё больше и больше выделяется. Феликс, лежавший до этого на кровати, заботливо братом одеялом укрытый, в себе силы подняться находит: ослабевшими руками тянется, на пятки ягодицами присаживается, обнимает его, по голове поглаживает. Минхо в ответ продолжает: сильно руками сжимает, словно боится, что Ёнбок в воздухе в любую секунду растворится. Одежда Феликса намокает, но он и не брезгует: шепчет, что все обязательно хорошо будет, ласково по голове и спине гладит, продолжает. — Прости, — говорит Ли, — Простипростипрости… — как мантру безостановочно повторяет. — Как давно? — голос у Феликса надломленный, тихий и сиплый. — Недолго, — отвечает тот, шмыгая носом, — Честно, я всего лишь попробовал. — Бросить самостоятельно сможешь? — Смогу, — утверждает с сопутствующим лёгким кивком. — Хорошо, — Феликс вздыхает, на своей грудной клетке штангу, свободно дышать не позволяющую, чувствуя, — Больше чтобы ты не курил эту дрянь, — предупреждает, — И вообще больше никаких наркотиков. Пообещай мне. — Обещаю, — шепчет сквозь тихие всхлипы. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Ёнбок, не выпуская Минхо из объятий ни на секунду, — Безумно люблю. Он только сейчас понимает: страшно видеть то, как близкий человек ломается; страшнее наблюдать за тем, как близкий человек в твоих же руках рассыпается. Феликс сломался, когда у брата наркотик обнаружил. Минхо сломался, когда результат собственных действий увидел, в руках почувствовал. И как бы сложно ни было — за последствия отвечать необходимо, их разгребать нужно, осознавать и определенные выводы делать. С помощью Ёнбока, может и Джисона, Минхо преодолеть любые трудности способен; главное, чтобы Феликс больше не переживал и своих слез из-за него не проливал, остальное как-нибудь само сложится. Минхо надеется, что в его пользу.

***

Ли впервые за последнюю неделю домашнюю работу выполнять садится: кончик ручки нервно прикусывает, с глазами полного непонимания на примеры смотрит, без боя сдаться собирается. Экран телефона с характерным звуком вспыхивает, Минхо растерянно за гаджетом тянется, имя контакта видит — сердце в очередной раз замирает. TR!P (16:03):хей, бейб, чем занимаешься сегодня? LK (16:03): с каких пор ты называешь меня бейб? Ответ себя ждать не заставляет. TR!P (16:04): с этих самых. Минхо возмутиться собирается, Джисона осадить желает, однако немного не успевает. TR!P (16:04): не хочешь сегодня пойти со мной на вечеринку к хёнджину? Ли на кровать перемещается, спиной на постель плюхается, в текст вчитывается, хмурится. LK (16:06): я не знаю, кто этот твой хёнджин, плюс ко всему у меня нет настроения. TR!P (16:07): хён, ну пошли, я соскучился Парень тихо смеётся, губу задумчиво прикусывает, по пути провокации пойти решает. LK (16:08): если хочешь мне снова отсосать, то просто так и напиши Минхо глаза прикрывает, так и видит, как у Джисона от смущения щеки пунцовеют. На деле от его следующего сообщения краснеть сам Ли начинает, воя от стеснения в подушку. TR!P (16:09): хочу, но я соскучился не только по твоему члену, окда, мне нравится проводить время с тобой, ю ноу? LK (16:09): как мило~ Ли отчаянно из себя крутого строит, несколько раз своё тело никак на их диалог не реагировать, молит — не работает, оно слушаться напрочь отказывается, а отравленный влюблённостью мозг не помогает, только картинки их близости подкидывает, на безоговорочную капитуляцию провоцирует. TR!P (16:10): я знаю, что я милашка, но ближе к делу. ты идешь на вечеринку? LK (16:10): а что я получу, если пойду? TR!P (16:11): хм, дай-ка подумать.. отсос? ;) LK (16:11): не, повторяешься. так не интересно, придумай что-нибудь новенькое TR!P (16:11): охуел? Минхо в голос смеётся, большой палец в волнении кусает, слова подбирает, прежде чем отправить — у бога прощение просит. Скорее для галочки, нежели потому, что действительно верит. LK (16:13): мне нравится, когда ты материшься. знаешь, мне сразу тебе в рот пальцы засунуть хочется, там и оставить. или трахнуть тебя. ими же. в рот TR!P (16:15): приму это за комплимент Минхо даже вдохнуть не успевает, следующее сообщение весь воздух из груди мощнейшим ударом выбивает, в тот самый трип отправляет покруче, чем обещанные эффекты от наркотических веществ. TR!P (16:15): а знаешь, чего мне хочется? твоих сладких губ. обхватывающих мой член Ли губы кусает, чтобы так громко не дышать. Его член напрягается, в домашних шортах до ужаса некомфортно становится. Минхо безвыходно стонет, а когда от дымки наваждения отмахивается, ответное сообщение отправляет. LK (16:18): я не очень хорош в отсосах, но я бы постарался для тебя TR!P (16:18): какая прелесть, у меня такая послушная детка. хороший мальчик~ TR!P (16:19): хочешь, чтобы мы занялись секстингом? Минхо недоуменно моргает, на словах зависает, способность думать окончательно теряет. LK (16:19): это не очень похоже на секстинг, лол TR!P (16:20): прикрепленное изображение TR!P (16:20):, а так? Присланную Джисоном фотографию Минхо пару минут рассматривает, не дышит. На Хане верха нет; у него приоткрытые, на манер стона, розовые губы, на которых слюна от солнечного света поблескивает; выделяющиеся из-за худобы ключицы; красивая, длинная шея, что метки на поцелованной солнцем коже оставить манит; напряженные бусины сосков, которые Минхо в своей голове тут же в рот втягивает, зубами прикусывает, стоны Джисона слушает; пресс, что по-особенному манящим выглядит, с этими естественными солнечными тенями, которыми он обложен и сполна украшен, глазами оглаживает, взгляд на выпуклость в серых штанах себя молит не опускать, в итоге — смотрит, кажется, умирает. LK (16:23): мышцы так тянет от возбуждения из-за мыслей о тебе. жаль, что тебя нет рядом, чтобы помочь мне с этим LK (16:26): помнишь то, как ты отсасывал мне в прошлый раз? я всё ещё держу в голове каждый момент того вечера: твои горячие губы на моем члене, твои неаккуратные, а порой и очень рваные движения, узость твоего рта, те самые дикие ощущения, что доставлял мне твой язык. теперь каждый раз, когда я касаюсь себя, я прокручиваю в голове именно эти моменты. У Минхо дыхание сбивается окончательно, он шорты вниз оттягивает, чтобы неприятное трение уменьшить, низ живота под задравшейся футболкой поглаживает, из последних сил держится. Знает, что проиграет, но эксперимент продолжает: хочет посмотреть сколько он ещё выдержать сможет. TR!P (16:27): даже сейчас?) Нервный смешок изо рта вырывается, Минхо на левый бок перекатывается, научиться заново дышать пытается — он позорно это делать разучился, пока в реальности картинки из своей головы примерял, передавливая основание члена. TR!P (16:28): а я хочу почувствовать тебя у себя внутри. прямо сейчас. что ты скажешь мне на это? Минхо радикально сдаётся, в мысленном счёте 0:1 в пользу Джисона отмечает, шорты с ног одним рывком стягивает, ладонью член обхватывает, надрывно выдыхая, легонько бёдрами подмахивает, задавая комфортный для себя темп, пока свободная рука сообщение печатает, по буквам промахивается, нервно стирает, ошибки исправляет. LK (16:30): правда? это так увлекает, что теперь я не могу сосредоточиться на чем-то другом Ли глаза прикрывает, а в цветных вспышках под веками — очертания Джисона, что его в своей наглой манере седлает, в себя с тихими звуками принимает, бёдра приподнимает, чтобы через мгновение до упора насадиться. В животе вся тяжесть вселенной собирается, Минхо ритм ускоряет, в наслаждение с головой уходит, на своих фантазиях концентрируется, и, наконец, кончает, пачкая собственную руку. Ли на спине лежит, ощущая вязкость слюны на своём языке, дыхание восстанавливает. Минхо от абсурдности, что в его жизни чуть ли не каждый день теперь присутствует, смеётся. TR!P (16:36): я рад, бейб, можешь теперь кончить для меня) Ли с кровати подскакивает, телефон с собой взять не забывает, в ванную бежит, чтобы свой позор с ладони скрыть. Минхо под тёплой водой руки держит, следы смывает, а когда они чистыми оказываются — на крышку унитаза садится, чтобы Джисону весточку отправить и повозмущаться немного, чтобы Хан не думал, что ему все простительно. LK (16:39): ты так уверен в том, что я мастурбировал? TR!P (16:40): конечно, я же охуенный ;) Минхо тихо смеётся, столько чувств испытывает, что счесть невозможным оказывается. TR!P (16:40): я зайду за тобой, и мы вместе поедем на вечеринку, идёт? Ли в очередной раз сдаётся — не расстраивает, потому что для Джисона почему-то ему ничего не жалко. LK (16:41): ладно, только давай в этот раз безо всяких запрещённых веществ? TR!P (16:41): окей, конечно. я сам особо не в настроении TR!P (16:42): если ты не знал, то просто говорю: я довольно быстро втягиваюсь в зависимость, поэтому я точно завязываю, а тебе одному я юзать запрещаю. слушайся папочку, бейб, и я порадую тебя чем-нибудь вкусненьким :р Почему-то Минхо облегчение ощущает, улыбку с лица стереть не может, возможно, счастливое будущее видит, когда глаза прикрывает, а там — Джисон его в кончик носа перед сном целует, рядом лежит, ноги под одеялом с его собственными сплетает, чтобы согреться. Такое будущее только человеку, отказавшемуся от зависимости доступно, а Ли пока этот уровень не разблокировал, не достоин. Но он изо всех сил постарается стать тем самым хваленным «достойным человеком», чтобы не беспокоиться о том, что жизнь вот-вот оборвётся, если он продолжит крепко держаться за крючок.

***

Вечеринка проходит вполне весело, учитывая то, что Минхо в этот раз вообще почти не пьёт. Наверное, всё дело в том, что он вместе с Хан Джисоном на веранде в особняке семейства Хван сидит, наслаждаясь тёплым ласкающим ветерком. У них одна бутылка пива на двоих, забавная игра, которая заключается в том, чтобы в ноты любимых песен попадать, что время от времени в доме играют, нежные улыбки и чересчур личные разговоры, сопровождаемые тихим смехом. Ли себя чертовски хорошо чувствует: он влюблен, именно с этим человеком находиться здесь и сейчас счастлив, слабую дрожь в конечностях ощущать, свои пальцы с джисоновыми переплетать, каждый раз, как в первый из-за отрезвляющего холода колец вздрагивать. У Хана на носу забавные желтые очки, смешные брелоки с аниме-персонажами и банановая жвачка во рту, смех заразительный и тот самый звездный дождь в чёрном небосводе глаз — внимание притягивающий. Джисон его в дом за руку ведёт, чтобы с Хёнджином познакомить, затем с друзьями, на вечеринку пришедшими, парой фраз перекинуться, а потом снова во внимании Минхо утонуть. Ли уже многих знакомых здесь встретить успел: одноклассники, ученики с параллельного класса, даже брат его здесь. Он со своими друзьями у бара танцует и, кажется, ему действительно весело. В итоге, Минхо напротив Хана стоит, они знакомому исполнителю подпевают, срывая горло. Софиты под бешенный ритм музыки подстраиваются, цвета в бесконечном вихре сменяются, а Минхо думает, что Джисону больше всего красный идёт. Хотя ему любой цвет к лицу — на этом умозаключении останавливается, потому что его мозг в очередной раз функционировать рядом с этим человеком отказывается. — Твои губы выглядят по-особенному соблазнительно из-за этих цветных бликов. Знаешь, как разноцветный сахар, — на ухо говорит он громко, чтобы Хан точно его слова правильно расслышал. — Да? — интересуется тот с улыбкой, — Если хочешь поцеловать, то так и скажи. — Хочу, — Минхо ему в губы выдыхает, склоняется так, чтобы на устах легко можно было тягучий поцелуй запечатлеть, глаза прикрывает, в моменте раствориться желает, потому что хорошо так, что веки дрожат. — Ёбанные педики, — краем уха улавливает Ли. Он Джисона собой закрывает и над наглецом устрашающей скалой нависает. Парень, что настрой им испортить решил, едва на ногах держится, только рвотный рефлекс и жалость к себе вызывает. — Ну и что тебе нужно? — Решил подойти, поздороваться, — парень перегаром дышит, агрессивно руками машет, пока Минхо раздражённо пальцами щёлкает. — Отъебись. — Это тебе бы лучше съебать отсюда, если ты не хоч-чешь, — заплетающимся языком угрозы высказывает, — блять, следующее утро со своей давалкой в больнице встречать. — Чувак, угомонись, — просит стоящий рядом Джисон. Около него тут же Феликс вырастает, осуждающим взглядом пьяного дебошира сверлит. — Извинись, — стальной нажим в голосе Минхо душу леденит, до чёртиков пугает, надвигающейся грозой нависает, а резкий выпад вперёд — всю свою жизнь пересмотреть вынуждает. — Не стану, — отрицательно качает головой парень, — а знаешь почему? — брезгливо морщится и бесцеремонно пальцем в Хана тыкает, что таким же колким взглядом наглеца буравит. Ёнбок неуверенно его по спине гладит, в немой просьбе чужие слова, переполненные желчью, игнорировать, — Потому что, не будь ты здесь, он бы на кого угодно запрыгнул, ноги раздвинул и умолял бы, чтобы ему, наконец, вставили. — Ох, извини, что я так уязвил твоё эго своим отказом в прошлый раз, дорогой! — закатывает глаза Джисон, неосознанно провоцируя. — Сука, извинись и забери свои слова назад, — Минхо парня за растянутую футболку хватает, ткань на груди комкает, — иначе я выбью их из тебя. — Пошёл нахуй, — в ответ получает. Парень толкается, из захвата высвободиться пытается, когда Ли руку заносит и в считанные секунды в его перекошенное от отвращения лицо ударяет. Джисон тут же вскрикивает, к Минхо тянется, который слушать ничего не желает, и с ужасом за тем, как хладнокровно Ли обидчика в челюсть, в скулу, а затем и в нос бьёт, наблюдает. Парень отбивается, хоть и на ногах с трудом стоит — на пол заваливается, больно стукаясь коленями о древесину. А Минхо его толкает, сверху забирается, к полу своим весом придавливая и наотмашь бьёт: куда попадёт. Обидчик в солнечное сплетение ударяет, закашляться заставляет, но Ли сразу же возвращает, размазывая кровь по чужому лицу. — Минхо, прекрати! — просит Джисон, вокруг них толпа людей собирается, что всё это время своими делами увлечена была, шумит и ставки на победителя делает, состоявшимся шоу наслаждается, — Ты же убьёшь его, господи, пожалуйста! Хан Минхо оттащить пытается, который настолько в свой гнев погрузился, что вообще ничего из реального мира не воспринимает. Ёнбок Джисона назад тянет, говоря не вмешиваться, если случайно по лицу получить не хочет. Хан же его открыто игнорирует, спины Ли мягко касается и остановиться просит. Происходит какая-то непонятная мешанина из звуков: у Джисона в голове всё смешивается, болит, картина происходящего в черепной коробке не укладывается, и Хан, кажется, на секунду отключается, но подлетевший Чанбин в чувство приводит, почему-то его в сторону толкает, прямо в руки Феликса, который крепко на месте объятиями удерживает. Со взбалмошным выглядит, у него влажные руки и Джисон предполагает, что тот в туалете ещё с минуту назад находился. Хан, как только Чанбин ближе подходит, из чужих рук выпутывается и Минхо поперек талии перехватывает, со всей силы назад тянет: Со тут же подключается, Ли от парня оттягивает, Джисону Минхо утихомирить помогает. Когда Хан, наконец, тяжело дышащего парня в туалет уводит, чтобы с рук его кровь смыть и, если повезёт, аптечку там найти, чтобы раны обработать; Чанбин избитому парню подняться помогает: тот его руки отталкивает, матом рядом стоящих людей кроет, Хёнджин убедительно его дом покинуть просит, а когда дебошира выпроваживает — вечеринку продолжает. В гараже. С теплыми руками Со Чанбина на собственных бёдрах на заднем сидении своего серебристого порше.

***

Джисон Минхо за руку прямиком в комнату Хёнджина тянет: настойчиво, нервно, немного суетливо, — когда костяшки начисто вымытыми и перекисью обработанными оказываются. Тот упрямо вырывается, противится, слушать отказывается, в своей злости утопает, гневные комментарии в сторону потерявшего совесть «уебка» высказывает. Хан Минхо заботливо на широкую кровать усаживает, в нужный момент на плечи надавливает, не позволяя подняться. — Пожалуйста, — молит Джисон, — посиди так пару секунд, хорошо? — он хоть какого-то жеста со стороны Ли терпеливо ожидает, однако в ответ совершенно ничего не получает — сильно расстраивается. Хан мигом у двери, ведущей наружу, оказывается. Он аккуратно из-за своего укрытия выглядывает, глазами по обширному коридору, в котором некоторые небольшие компании, состоящие из девушек и парней, весело общаются, пробегается, и делает логичный вывод: все-таки закрыть дверь на защёлку. Минхо каменной статуей на краю постели сидит, свои разбитые руки внимательно разглядывает, пламя гнева изнутри потушить пытается. Джисон глаза на секунду прикрывает и глубокий вдох делает, переводя дыхание, а через мгновение руки Минхо в свои берёт, устраивая их на тазобедренных косточках, затем давлением собственных ног сдвинуть бедра в центр вынуждает, чтобы более комфортно сидеть было и присаживается, обнимая его за шею. — Поговори со мной, прошу, — Хан на шёпот переходит, свое положение немного меняет и кончиком носа в мягкую щеку Минхо тычется, тихо вздыхает и губами воздушно подбородка касается, нежной кожей наслаждается, — Зачем ты на словах какого-то пьяного идиота зацикливаешься? Минхо широко глаза раскрывает, визуальный контакт с Джисоном устанавливает, в свой внутренний мир окунуться позволяет, гнева пальцами коснуться, один на один с яростью столкнуться, выстоять или сломаться — уже от Хана зависит, однако происходит то, чего абсолютно никто из них не ожидает: Джисон обуздав огнедышащее чудовище внутри Минхо, его укрощает, к ногам своим приструняет, усмиряет. У всех людей, думается Хану, пороки есть. Порок Джисона ни похоть, ни тщеславие, ни даже небольшая увлеченность наркотическими веществами. Его порок — Ли Минхо, и Хан в него без раздумий ныряет. Без боязни, без каких-либо оговорок, потому что самые опасные пороки всегда самые привлекательные, а у Хана выхода больше и нет, Минхо, может и неосознанно, но к себе титановыми прутьями привязал, от себя зависимым сделал. Без него теперь и дышать невозможным кажется, а Джисону тревожно, потому что эта зависимость для него страшнее, нежели банальная наркомания. — У тебя с собой что-нибудь есть? — Минхо с трудом прилипший к небу язык отрывает, засуху в своём рту в полной мере ощущает, из реальности на мгновение выпадает. — Есть, — отвечает устало. — Может, разделим? — Ли нервно языком по пересохшим губам проводит и рассеянно на парня напротив смотрит. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Мне нужно успокоиться, — спертый выдох воздух сотрясает. — Тогда, хочешь, я предложу тебе самый сильный наркотик из всех, что у меня есть? — спрашивает Хан, склоняя голову вбок: его светлая чёлка блестящие глаза прикрывает, длинные ресницы в любопытстве подрагивают, а на щеках лёгкий румянец играет — Минхо самообладание теряет. Ли на мгновение задумывается, данное брату обещание вспоминает, а затем неуверенное: — Да, — отвечает. Минхо замолкает и на Джисона неотрывно смотрит, тепло его пальцев на коже ощущает: Хан кончиками контур губ и переносицу обводит, щеки ласкает; ладонь Джисона на заднюю часть шеи ложится, пальцы пряди перебирают, в волосы впутываются, мягко оттягивая; Хан глубокий вдох делает и слегка вперёд поддаётся, к телу Ли вплотную прижимается, его губ своими касается, привкус тёмного пива на языке ощущает, что с отголосками банановый жвачки смешивается. — Этот наркотик называется Хан Джисон, — шепчет тот. На его устах довольная улыбка сверкает, он толчок бедрами вперед делает, по паху Минхо проезжается, — Пользуйся на здоровье. Ли вздрагивает, когда язык Джисона чувствует, обводящий его нижнюю губу, а после — судорожно и резко весь воздух выдыхает, до дна легкие опустошая. Хан чувственно целует, наслаждаясь родным вкусом, губы Минхо, как дорогое вино многолетней выдержки, что раньше у матери в подвале хранилось, смакует, со своим дыханием прощается. — Ты, кажется, мне очень нравишься, — говорит Джисон сбивчиво. Вот так неожиданно, без подготовки, как автоматная очередь, тело в решето превращающая. Ли чувствует, как тёплая кровь по телу струится, бурлит, к свежим отверстиям от пуль наружу просится. Минхо кажется, что всё вокруг в одно мгновение замирает, и он только стук собственного сердца, отдающийся в висках, слышать может. Голова из-за недостатка воздуха кружиться начинает, потому Джисон отстраняется — лёгкие воздухом пополняет: он горячо в губы ошалевшего и тяжело дышащего Минхо выдыхает, раззадоривая так, как умеет только Хан Джисон, в мир дикого желания и возбуждения окуная, там и оставляя. — Я, кажется, люблю тебя, — Минхо на него расфокусированным взглядом смотрит, покрасневшие и припухшие губы кусает, не в силах унять дрожь в онемевших конечностях. Ли неожиданно вздрагивает — немного пугается, когда Джисон внезапно смеяться начинает. Он с бёдер Минхо поднимается только для того, чтобы его талию ногами обхватить и за шею в сторону потянуть, заваливаясь вместе с ним на кровать. Ли смеётся, перекатываясь с левого бока, Джисона к себе подтягивает и нависает над ним, с улыбкой изучая родное лицо. Глаза в глаза, одна маленькая тайна на двоих, которая на самом деле сравнима с целой солнечной системой, и взаимное притяжение, что с каждой их встречей всё вглубь внедряется, там укрепляется, следовательно — сильнее в зависимость втягивает. У Джисона вместо сердца рация, она только на одну конкретную волну настроена, которая прямиком из сердца Минхо исходит и распространение находит. У Хана внутри чёткая установка стоит, что к центру его собственной вселенной тянет, лишая иных вариантов. Джисон его радиоволну и с закрытыми глазами отыщет, через океан переплывёт, если умрёт, то из недр земли выкарабкается, ноги в порошок сотрёт, но к источнику придёт. Он по уши. Как ни крути — Хан выбраться уже не сможет, потому с достоинством свою реальность принимает, в которой он себя другому человеку вручает. И ведь не боится почти. Минхо пальцы на джисоновых боках сжимает, в кожу впивается, предвкушая, как свою самую желанную конфету развернет, наконец, испробует. Руки стан изучают, по изгибам ведут, лихорадочно за чистый пергамент тела сквозь ткань желтого худи цепляются, запоминают. Ли суетливо выдыхает, всё надышаться не может. Он своим лбом к лицу Джисона прижимается, пока Хан одной рукой шею мягко поглаживает, а второй — кончиками пальцев линию челюсти прорисовывает, взгляда от чужих бездонных глаз оторвать не в силах. — Минхо? — Хан не двигается почти, только за белую футболку Ли пальцами отчаянно цепляется, дышит загнанно, ритму своего сердца молчаливо удивляется, от переполняющей нежности на атомы рассыпается. — Что такое? — напряжённое и шумное дыхание в прятки в пшеничных волосах играет. Мягкие и осторожные поцелуи на уголках губ остаются теплиться, нагретая рука Минхо, нежно поглаживающая живот, своё законное место под худи находит, вибрации пускает. — Я очень-очень хочу тебя, — Джисон нервно губы облизывает, тяжело сглатывает и на застывшего парня влажными блестящими глазами смотрит. — И что мне с этой информацией делать? — покрасневшие уста в лукавой улыбке растягиваются, Минхо к Хану ближе прижимается, совершенно не оставляя расстояния между их телами. Он даже с воздухом Джисоном делиться не хочет, напрочь отказывается. — Трах-ни ме-ня, — говорит Хан на выдохе. Медленно. Чётко. По слогам. Прямо в губы. Он в глазах вспыхнувшим огнем довольствуется, руки к языкам пламени тянет, дотла сгореть не боится. Если так посудить, то у Минхо проблем до кучи: нервный брат с синдромом чрезвычайной опеки, возможно всё ещё танцующий на первом этаже особняка; пропущенные звонки от вернувшегося из небольшой командировки отца; небольшая наркотическая зависимость, а он на парне, что под ним как раскрытая книга лежит, к теплу его тела льнёт, доверчиво в глаза смотрит, обнимает и смущённой улыбкой одаривает, зациклен. Минхо внезапно одну простую истину осознает: он с этим человеком будущее построить хочет, надеется, что не напрасно. Надеется, что всё правильно сделает, что Джисона и Феликса вытащит, поможет — кому сможет, злые силы победит, прямо как в детских сказках. Он ведь немного неумелый, но герой. На воплощение его планов только ещё немного времени требуется, однако Минхо знает, что сделает всё, чтобы его близкие были счастливы и ни в чём не нуждались. По крайней мере он изо всех сил постарается. — Ты сбежал бы со мной? Доверился бы? — Минхо скулы целует, в рот щеку Хана втягивает, чтобы легкий укус оставить, а Джисон надрывно скулит, потому что у парня так не вовремя язык развязывается. — Куда угодно. Если с тобой, то куда угодно и когда угодно, — отвечает Хан не задумываясь, — Я буквально только что попросил тебя трахнуть меня. Ты серьёзно сейчас спрашиваешь, доверяю ли я тебе? — смешок с придыханием срывается с губ. У Минхо окончательно крыша едет: он целует так, что процесс дыхания свою ценность утрачивает; обеими руками под худи ползёт, придавливая своим весом к постели; языком во влажный рот скользит, не в силах стереть счастливую улыбку с лица. Ли его с ног до головы вылизать хочет, первые шажки к своей цели делает, широко по шее мажет, задыхается; Джисон вдохнуть желает: он опору под лопатками теряет, за широкие плечи напротив мёртвой хваткой цепляется, когда понимает, что задыхается, но ему это до ужаса нравится. Если гореть, то лишь с Ли Минхо, которому Хан своё сердце вручил, бантиком перевязал, и только так: под огненными прикосновениями; эмоциональными и чувственными поцелуями; сияющими спутниками в глазах; приятным ощущением стояка Минхо, о его собственный трущийся; тёплыми руками, от одежды избавляющими, кожу ласкающими; хриплым смехом на ухо, когда Минхо битву с ремнём проигрывает, как и сам Хан когда-то. Ли сластолюбивыми печатями — метками — на обнаженной коже наслаждается, ещё ставит, налюбоваться не может. У Минхо всё тело от желания сводит, в паху болезненно тянет, а он всё от бронзовой кожи оторваться не в силах, жадностью охваченный, ласкает, джисоновы стоны губами вылавливает, неземное удовольствие доставить хочет. У Хана веки дрожат, пальцы, в любимые кольца Минхо облаченные, темные волосы тянут, губы в тысячном за вечер поцелуе сливаются, опухают. Они зубами сталкиваются — оторваться друг от друга не могут, всё повторяют, млеют, каждое действие надвое делят, в своих чувствах растворяются, дотла сгорают и восстают, как феникс из пепла в знаменитой легенде, чтобы снова в огонь желания броситься, окутывающую с ног до головы любовь почувствовать. Вместе и, Минхо надеется, навсегда.