Купи мою боль

Девяностые годы... Десятилетие, как нарезка из бессмысленных кинокадров, склеенная в разгар эпилептического припадка: экспозиция на минимум, контраст, насыщенность и резкость на максимум; десятилетие, как высокоградусный коктейль из клубной музыки, пьяного угара, наркотического бреда и грязной ебли. Надоело... Россия скучающе вздыхает, опрокидывает в себя очередную стопку водки и, откинувшись на спинку клубного диванчика, прикрывает уставшие глаза: будь он хоть трижды пьяный и обдолбанный, но наблюдать за тем, как Америка кривляется на танцполе и совершенно не попадает в ритм, — это всё же выше его сил. Вообще, Федерации отвратительна его шлюшья жеманность, как отвратителен и весь он — безвкусная дешёвка, но... С ним РФ хотя бы может забыться: напиться, накуриться, натрахаться; залатать пробоины в грудной клетке и черепной коробке, обмануть самого себя, заполнив их пустоту; правда, всё одно: как мёртвому припарка. Впрочем, кому, кроме Штатов, ещё не плевать на это? США... Вообще, он недурно отыгрывает свою роль: изображает едва ли не дружеское участие, оплачивает его алкоголь и наркотики, к тому же, подставляет свою дырку, не требуя взамен ни-че-го. В редкие моменты стройности и ясности рассудка Россия задумывается над тем, какую же выгоду Америка извлекает из всего этого... Версий не так уж и много. Первая: он довольствуется еблей; вторая: он, как минимум, испытывает к Федерации хотя бы симпатию; третья: у него имеются некие далеко идущие планы на РФ; четвёртая: всё вышеперечисленное в самых разнообразных вариациях, быть может, даже в совокупности. Ладно... «Сейчас всё это не так уж и важно», — думает Россия, лениво раскуривая очередной косяк: ему хочется быть в ничто, когда, уставший дрыгаться на танцполе, США наконец вернётся к их столику.

* * *

Они в какой-то комнате (Россия не вникает), и, облапив Федерацию, Штаты льнёт к нему всем телом. Как же бесит! Одним небрежным движением сбросив с себя его руки загребущие, РФ толкает США лицом к стене; с минуту провозившись с пряжкой его ремня, Россия грубо вытряхивает Америку из джинсов. — Колени не сжимай, — рычит Федерация и хлёстко ударяет Штаты по бедру. Вскрикнув от неожиданности, США разводит ноги, тогда РФ приспускает свои треники и трусы и, одной рукой вцепившись в ягодицу Америки, не сразу (картинка пьяно плывёт перед глазами), но приставляет головку к его хорошо растраханной и оттого особенно податливой дырке. Россия входит в него одним слитным движением и краем глаза подмечает, как чужие ладони, лежащие на стене, сжимаются в кулаки. — Сука... — сквозь стиснутые зубы утробно рычит Федерация. В его голосе ни намёка на насмешку или хотя бы похоть, скорее, отвращение, несмотря на которое он всё же трахает Штаты: с силой вжимает пальцы в его раздвинутые ягодицы и жёстко долбит анус, загоняя член до грубого шлепка яиц о промежность. США запрокидывает голову, круто прогибается в пояснице, подаётся навстречу движениям внутри себя и, давясь стонами, невнятно произносит, отсекая каждое слово: «ещё...», «жёстче...», «пожалуйста...», «Россия...» — и РФ, конечно, даёт ему то, чего он желает, и стремительно наращивает темп, с каждым новым толчком ударяясь своей грудью о чужую спину. Так неудобно... Россия останавливается, и, как только Америка открывает было рот, он подхватывает его под колени, дёргает вверх и вновь приходит в движение, да так резко, что США не успевает сообразить: при первом же размашистом толчке в новой позе он ударяется лицом о стену, шипит от боли и, игнорируя садистскую улыбку РФ, подкладывает под лоб одну из ладоней. Туловищем прижатый к стене, с каждым новым движением внутри себя Америка продолжает ощутимо ударяться о неё грудиной, но постепенно дискомфорт отходит на задний план и вовсе исчезает, когда Россия, очевидно, близкий к разрядке, отпускает его колени и, притянув Штаты за талию, начинает насаживать его на себя, одновременно с этим подаваясь бёдрами вперёд и размашисто трахая чужой анус, горячий и тесный. Запах Федерации, тепло и сила его тела, учащённое дыхание и сердцебиение... США кончает, так и не притронувшись к себе, потому что, в общем-то, ему всегда вполне достаточно того, что и как РФ делает с ним: с его телом, чувствами и мыслями, а ещё — что гораздо хуже — с его напрочь прогнившей душонкой. — Россия... — выдыхает Америка и тут же больно прикусывает внутреннюю сторону щеки, мысленно распекая себя за эту непозволительную мягкотелость по отношению к нему. Крепко сжав талию Штатов в пальцах, Федерация резко кончает в него и выходит — дырка Америки пульсирует, и сперма России тут же покидает её, стремительно стекая по бёдрам. РФ надевает трусы и треники, отходит от США, оглядывается; заприметив кровать, он присаживается на неё и с неприкрытым злорадством наблюдает за тем, как Штаты стягивает джинсы и вытирается грубой изнаночной стороной денима. Вскоре Америка приближается к кровати и хочет было отбросить джинсы на стул неподалёку, но прежде Федерация перехватывает его запястье и, дёрнув, почти заваливает США на себя. — Ты всегда так торопишь события? — усмехнувшись, спрашивает он (вопрос, очевидно, риторический) и, позвякивая пряжкой ремня, вытаскивает его из шлевков. — А это зачем? — вкрадчиво интересуется Америка. Обаятельно прищурив глаза, Россия игриво улыбается ему, и США не выдерживает: подаётся вперёд, желая поцеловать губы напротив, но РФ, конечно, не позволяет. Этого он не позволяет никогда. Улыбка мгновенно сходит с лица России и, стиснув челюсть, он цедит сквозь зубы: — Ложись на мои колени. Животом. Теперь ясно, зачем ему понадобился ремень... Америка вздыхает, прикрывает глаза и покорно исполняет чужое требование. Тяжёлая ладонь Федерации ложится на его ягодицу, обманчиво ласково оглаживает её, и уже в следующее мгновение, занеся руку, он резко шлёпает Штаты. США дёргается (по большей части непроизвольно) и до крови прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать рвущийся наружу не то крик, не то стон. — Лежи спокойно, — бесцветным голосом говорит РФ и вновь ударяет его по тому же месту. «Лежи спокойно...» — легче сказать, чем сделать! Штаты вздрагивает, поджимает ягодицы... Это, кажется, веселит Федерацию: издав короткий нервный смешок, он почти с нежностью гладит его по бедру. — Неужели в детстве тебя никогда не били? — вдруг спрашивает он, и это, кажется, первый раз, когда Россия интересуется чем-то помимо его тела. От этого его вопроса что-то внутри Америки будто бы обрывается. Били, конечно же его били! Отец вымачивал розги в солёной воде и за любую малейшую провинность тут же сёк его. США открывает было рот, чтобы ответить, но, как-то горько усмехнувшись, РФ вдруг говорит: — Можешь не отвечать. Но ведь он хотел ответить! Впрочем, не до этого: Федерация вновь бьёт его по заднице — резко, наотмашь. Штаты коротко вздрагивает, несмотря на то, что удар этот многим сильнее прошлых и его ягодицы горят от боли. — Испробуем твой ремень? — Может... Не надо? — Чушь, — пресекает Россия. — Просто расслабься, — он берёт в руки ремень, прищёлкивает им для острастки и, замахнувшись, со свистом рассекает воздух, но так и не ударяет Америку. — Ты снова сжимаешься. Пойми же: так только больнее. И эти его слова... Америка почти уверен в их двусмысленности. «Ну да, — запоздало соображает он, — ведь пьяный Россия совсем не умеет контролировать себя». И, отвлечённый этой мыслью, не сразу реагирует на первый удар ремнём, едва ли сравнимый со шлепками ладонью: всё-таки ремень бьёт гораздо легче...

* * *

Этой ночью Америка в очередной раз лежит без сна, и если бы он мог перестать думать хотя бы на минуту... Не получается! В голове — тысяча и одна мысль о России, ведь он любит его, чёрт возьми! Любит, несмотря на то, что чужое сердце (если оно вообще есть у РФ) давным-давно отдано Германии — ещё до Второй мировой, кажется, — а значит, США не на что надеяться, так почему он по-прежнему здесь, с ним? Америка больно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Кажется, ещё немного, и у него начнётся истерика, кажется... А, нет, так оно и есть: истерика, в самом деле.