Полюби меня, если сможешь

Это стало уже какой-то традицией — после каждого задания, после каждой командировки мчаться к Багире в больницу в надежде… Кот и сам не знал, на что он надеется, какого чуда ждет — просто, будто по сто раз отрепетированному сценарию, ехал из КТЦ знакомым маршрутом совсем не домой. Он не знал, что за сила ведет его к ней. Он знал только, что по-другому не может…       —… Кот, — позвала Рита, когда он, попрощавшись, уже сделал шаг в сторону выхода. Ионов резко обернулся, ожидая, что она скажет… Что?       — Не приходи больше, — несмотря на тихий голос, тон был совсем прежним — уверенным, твердым, командным. На мгновение Коту даже почудилось: ничего этого нет, ни белых казенных стен, ни больничной палаты, ни ранения, они по-прежнему находятся в КТЦ, она по-прежнему раздает приказы, он по-прежнему должен их исполнять… — Не надо. Смысл слов дошел до него далеко не сразу. А когда Кот осознал, что она сказала, непроизвольно дернулся назад. Как будто хотел ее остановить, остановить эти резкие, хлесткие слова. Она… она его выгоняла?..       — Багир!.. Рита холодно встретила его растерянный взгляд. Ее глаза были совершенно сухими, колючими, лихорадочно горящими.       — Не надо, — отчеканила жестко, глядя на него в упор. — И ребятам передай, чтобы не навещали. Словно под гипнозом, Кот отступил к двери. Не помня себя, толкнул створку, буквально вываливаясь из палаты. Обвел мутным взглядом коридор — белые скамейки, белые халаты, белые стены, подумав, что начинает ненавидеть белый цвет. А затем, выругавшись беззвучно, как следует саданул кулаком по стене. Сбитые костяшки моментально заныли, но легче почему-то не стало.

***

На улице вовсю валил снег — мелкий, колючий, налетающий в лицо вместе с резкими порывами безжалостно-ледяного ветра. Кот, выскочивший из теплого больничного холла в наспех накинутой незастегнутой куртке, даже не сразу ощутил до костей пробирающий холод — трясло его совсем не поэтому. Вскинул голову к беззвездно-черному, беспросветному зимнему небу, чувствуя, как острые снежинки обжигают лицо. Крепко зажмурился, заставляя себя дышать ровнее и глубже — получалось плохо, то ли из-за стылого, едкого воздуха, то ли… «Возьми себя в руки», — приказал себе резко, вновь невольно сжимая кулаки. Слишком много эмоций. Лишних, ненужных, мешающих. Необъяснимых. Но он и не хотел ничего этого понимать. Он хотел только двух вещей: чтобы вся эта ситуация с Ритой наконец-то разрешилась. А еще — чтобы не ныло так непонятно и очень больно где-то в груди, словно от невидимой раны. Фантомная боль…

***

Женя, уткнувшись лицом в подмерзший, присыпанный снежинками изящный букет, удивленно подняла глаза на Кота.       — Спасибо, конечно, а что за повод?       — А что, обязательно нужен повод? — вопросом на вопрос ответил Ионов. Устроился на стуле, прислонившись затылком к стене и прикрывая глаза. Лицо у него было совершенно серое и очень усталое, возле губ наметились жесткие складки, да и вообще выглядел он не лучшим образом, что и немудрено — это они с Батей поджидали бандитов в теплом гостиничном номере, а ребята несколько суток бегали по горам в поисках Ахмета и его подручных…       — Да нет, но… Спасибо, — повторила Мура растерянно. Пристроила букет на край стола и только тут заметила, что на одной руке у Кота в кровь сбиты костяшки.       — Вась, это откуда? — спросила, нахмурившись.       — Ерунда, — отмахнулся Ионов и поднялся из-за стола. — Ничего смертельного, на мне ж как на коте. Мура даже не улыбнулась на неуклюжую шутку.       — Вася!       — Рит… Мура вздрогнула как от пощечины; резко вскинула голову.       — Вася, ты что, издеваешься? — осведомилась опасно тихим голосом. Кот виновато улыбнулся, осторожно коснулся ее руки.       — Жень, ну извини, я с этой командировкой трое суток без сна, вообще уже ничего не соображаю… Мура сердито выдернула ладонь; швырнула на стол скомканное полотенце.       — Знаешь что, Ионов, это уже перебор! — отчеканила, сверкнув глазами.       — Жень, да подожди ты! Жень… Но Мурашова уже выскочила из кухни, яростно грохнув дверью.