Полюби меня, если сможешь

Примирение вышло бурным, хотя по факту они и не ссорились. А может быть, время, проведенное врозь, дало о себе знать — по крайней мере, он и не помнил, когда Женька была такой… такой страстной неутомимой собственницей, ведь успел привыкнуть к тихой податливой нежности. Но сейчас она открывалась ему все больше, раскрывалась все откровеннее, все больше раскрепощенно-женского проявлялось в ней, сменяя прежнюю неуверенную девчачью пылкость — и от этого в нем самом загоралось что-то давно забытое. Он, в силу возраста, профессии, непростой службы натренированный отключать эмоции, быть хладнокровным, думать прежде всего о работе и долге, теперь учился совершенно иному. Разрешал себе. Чувствовать. Принимать чувства. Говорить о чувствах. Кажется, усмехнулся про себя Батя, теперь он начинал понимать своих ровесников, которым кружили головы юные красавицы… Вот только ему самому не нужна была какая-то абстрактная молоденькая девчонка. Ему нужна была Мурашова…       — О чем задумался? — полусонно протянула Мура, перевернувшись на бок и убирая от лица растрепавшиеся волосы.       — О том, что мне с тобой теперь делать, — усмехнулся контр-адмирал, обнимая ее за спину.       — В смысле?       — В прямом. В группе я тебя теперь оставить не могу. В другом отряде ты останешься без присмотра. А в ИВЦ, я так понимаю, сидеть не согласишься? Женя энергично помотала головой, отчего волосы разметались по покрывалу.       — Просиживать целыми днями в штабе? Ни за что! Это Багира у нас железная, а я там с ума сойду! Тем более когда ты в полях будешь бегать… Я так поседею раньше тридцати! Булатов, не сдержавшись, рассмеялся этой горячности, любуясь разошедшейся Мурой.       — Ну, тогда остается последний вариант, — протянул с каким-то многозначительным блеском в глазах. Привлек Муру еще ближе к себе, чувствуя приятный жар ее тела.       — Какой вариант? — чуть нахмурилась Женя, отчего между бровей пролегла забавная складка.       — Декретный отпуск, — безмятежно пояснил Булатов и усмехнулся, заметив, как изумленно расширились Женины глаза. — А что? Родишь мне сына, потом дочку… Ну или наоборот, последовательность не принципиальна. Будешь готовить вкусные ужины, заниматься каким-нибудь хобби, ждать меня дома, а не бегать под пулями. Как все нормальные женщины. Как тебе план?       — Надо подумать, — как-то заторможенно отозвалась Мура, с удивлением чувствуя, что его слова не вызывают протеста и отторжения — как было бы, если бы они прозвучали от кого-то другого. С ним она готова была и к такому. Тихий семейный очаг с любимым мужчиной — почему нет? И вдруг всплыли в памяти уже забытые слова гадания, которое тогда она не восприняла всерьез: «Вся жизнь у тебя будет в ожидании». Слова, которые — кто знает? — могли оказаться пророческими… Любить и ждать — а самое главное, знать одно: она ему нужна. Нужна ему рядом…       — Подумай, — легко согласился Булатов и поднялся, успев на ходу чмокнуть Муру в нос. — А пока думаешь, я нам завтрак организую…

***

Сумасшествие, а может быть, гораздо проще — счастье. Вдали от всех, только вдвоем — а больше ничего и не надо. Приехав сюда в первый раз за много лет, Булатов, обходя дом, вспоминал, как осматривали его вместе с Багирой, Котом и Рифом — Рита хитро улыбалась и подталкивала его в бок, кивая на хозяйку: «Бать, симпатичная!», а он тогда впервые задумался об уютном семейном гнездышке — но ненадолго, никакая «симпатичная» не стала важнее службы, а мысли о доме, детях, семье так и остались просто мыслями, не вылившись во что-то серьезное. А теперь вот настигли опять — не мимолетно, чисто теоретически, а всерьез… Хотя больше они с Мурой эту тему не поднимали — он не хотел давить, настаивать, торопить, да и так скучать им не приходилось. Осматривали дом, прикидывая, что достроить, что починить, где что организовать, какая мебель куда подойдет, где лучше разбить цветники, а где — устроить зону отдыха и беседку… Много бродили по лесу, и Мура нащелкала добрую сотню фотографий, начиная от видов леса и реки и заканчивая ягодами-цветочками; по полдня пропадали у реки, найдя тихий укромный уголок, чтобы загорать вдали от посторонних глаз, отвлекаясь на поцелуи; по вечерам пили чай и Батя читал вслух шпионские романы, то и дело отпуская шуточки и скептические замечания, на что Мура нетерпеливо заглядывала ему через плечо, поторапливая: «Бать, не отвлекайся, интересно же!» А еще они вместе возились с уборкой, объедались на веранде свежими ягодами и занимались любовью, успев оценить удобство широкого подоконника в спальне, стола на кухне и мягкого диванчика в гостевой. Это если не считать того раза, когда, впервые решив съездить на пляж, немного заплутали, свернув к лесу, едва не поругались, а потом решили не торопиться домой — совсем не хотелось сопротивляться внезапно нахлынувшей страсти. Женька порой бывала совершенно безбашенной — и ему это безумно нравилось… Вечером, пританцовывая под музыку из радиоприемника и что-то мурлыкая себе под нос, Женя затеяла яблочный пирог, пока Батя возился во дворе, наводя на участке порядок. И, суетясь у стола, подумала вновь: наверное, это и есть счастье. Просто вместе, вот так обыденно и уютно, без надрывов, страстей и драм. А ведь она уже и забыла, что так бывает… Даже тогда, с первой попытки, у них все вышло сложно и больно — и недолгое счастье отчетливо отдавало горечью и стыдом. А сейчас ей нужно было распробовать его совершенно иначе — с осознанием своего полного права чувствовать и переживать это все, не терзаясь страхами, тревогами и чувством вины… Она так глубоко ушла в свои мысли, машинально убирая в мойку грязную посуду, вытирая со стола, включая духовку, что не услышала, как тихонько скрипнула дверь. Командир замер на пороге, любуясь этой уютной суетой и не спеша себя обнаруживать. Наконец, наведя на столе порядок, Мура наклонилась, убирая противень в духовку. Булатов, засмотревшись на интересную картину, не сдержал хитрой улыбки. И вдруг щелкнуло внезапное желание вытворить такую совершенно юношескую хулиганскую выходку. Мура замерла, ощутив собственническое прикосновение мужской руки к бедру.       — Бать!.. — протянула предупреждающим тоном, не спеша выпрямляться.       — Извиняться не буду, — самодовольно заявил Булатов, когда Женя все-таки задвинула противень, закрыла духовку и развернулась к нему. И, подкрепляя свое обещание, окончательно дал волю рукам, устраивая обе ладони на соблазнительных бедрах, тесно обтянутых джинсовыми шортиками.       — Ладно, не надо, — легко согласилась Мура, расплывшись в медленной предвкушающей улыбке.       — Сколько, ты говоришь, будет готовиться? — шепнул Батя, на миг оторвавшись от ее шеи.       — Полчаса, минут сорок, — пробормотала Женя, млея в его руках.       — Нам хватит, — обнадежил Булатов и, подхватив ее на руки, двинулся к выходу из кухни.

***

Час спустя они снова сидели на кухне — за столом, где дымились чашки с чаем и остывал душистый яблочный пирог. И Булатов вдруг понял, что не может отвести глаз от этой девчонки — его тельняшка на голое тело, спутанные шелковистые локоны, перепачканный в муке кончик носа и неприлично счастливые затуманенные глаза. От нее пахло бесстыдным сексом и, так уютно и по-домашнему, — горячей выпечкой, яблоками и корицей, и от этого несочетаемого сочетания вдруг накрыло чем-то… Чем-то, чему в свои сорок с лишним лет он не мог придумать названия.       — Чего не ешь? — пробормотала Мура с набитым ртом, уплетая второй внушительный кусок пирога, пока напрочь зависший в каком-то непонятном ступоре командир к еде почти не притронулся. Залпом допила остывший чай и откинулась на стуле, жмурясь как довольная сытая кошка.       — Любуюсь, — ответил наконец Булатов. Подался вперед, придвигая ее стул вплотную к своему, накрыл ее руки своими. — Женька, — позвал тихо, и Мура резко распахнула глаза, настороженно смотря на него. Командир улыбался, но взгляд был необычайно серьезен, и сердце в груди встревоженно трепыхнулось. — А я ведь никогда тебе этого не говорил…       — Чего? — спросила Мура вмиг пересохшими губами. И внутри что-то замерло, как будто остановился какой-то отлаженный механизм, когда Булатов стиснул ее ладони и, пристально глядя в глаза, вдруг сказал как-то удивительно просто:       — Мурашова, я тебя люблю.