Дневники убийцы

Хлопки. Звон. Жар. В этой какофонии Елена прекрасно себя чувствует, всё же знакомая не первый год мелодия. В доме на озере царит нестерпимая жара, и, судя по едкому запаху, она пришла в себя в самый разгар пожара. Девушка мягко перекатывается в сидячее положение на диване, судя по внезапному резкому звуку разбитого стекла, жар пламени уже достиг критической точки. Хорошо. Внезапно в её голову закрадывается шальная мысль о побеге. Ей не впервой начинать всё сначала. Но это всегда плохо кончалось. А значит, сможет и сейчас. С невеселым смешком девушка откидывает голову на спинку дивана. Чего ради начинать всё заново? Она уже хоронила всех близких, так или иначе. Быть может, стоит закурить? Последняя сигарета и всё такое. Она всё равно не хочет бежать, она слегка пьяна, и в ней полное отсутствие сил на проживание жизни. Но пустить себе пулю в лоб после того, через что она прошла? Увольте. Она предпочтет сгореть на этом диване, всё равно эта семейка еще долго будут пытаться понять, не сбежала ли она. Как будто в этом был смысл. Как будто это не единственное верное решение, принятое ей самой. Знакомая рука в черной перчатке протягивает руку из поплывших граней зеркала, что всё время стояло завешанным. Елена закрывает глаза, всё равно зрение слишком мутное, и она уже задыхается углекислым газом. Так что она спокойно шагает в объятья спасительной темноты и наконец-то встретится с главной спутницей своей работы. Со стоном девушка просыпается и первым делом в нос ударяют тошнотворные запахи лекарств. С шипением девушка пытается сжать переносицу рукой, но обнаруживает себя пристегнутой по рукам. Недовольное тихое бляконье слетает с ее губ. Осмотр слишком маленького тела приводит к истеричному смешку, потом ко второму, и Елена откидывает голову на подушки. В палату влетает мужчина что-то щебечущий о волнении за дочку, а ту волнами накрывают чужие воспоминания. …Духовка, животный страх, этот мужчина и ма-незнакомая женщина смотрят как она-не-она тщетно пытается разбить стекло… …Жарко кожа начинает лопаться… …Перед глазами все плывет, кажется, она даже молится кому-то, прося спасти… Елена до боли жмуриться больше всего на свете желая разорвать наручники и вцепиться в собственные волосы. Истеричный смех перерастает в всхлипы и заканчивается инъекцией неизвестного препарата прямо в вену. Окунувшись в спасительную темноту и проснувшись снова, Елена успокаивает воспалённое сознание возвращаясь к тому, что она точно знает. Знает то, что она Елена Антоновна Соколова, по матери Навьева, родилась двенадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто второго года. И получившая позывной — Навь. Неизменное напоминание мачехи о неверности отца, отставного военного, который, осознав преимущества нелегальной деятельности, вовремя смог поправить свое положение. В возрасте семнадцати лет потерявшая отца и позже занявшая его место в системе. И умершая в возрасте двадцати семи лет. А после оказавшаяся в теле ребёнка, который, как и она, сгорел. Прикрыв зудящие веки, она провалилась в беспокойный сон. «—Поздравляю вас, Елена Антоновна, вы снова вляпались в какое-то дерьмо!».